Тайна Даина

Больше всего он боялся, что действительно придется с эльфами воевать. Взбадривал и накручивал себя, кричал про лесную фею, оскорблениями тянул время, специально залез на пригорок – что он – статуя Дарина? Ему никогда не нужен был пьедестал, чтобы кого-то оскорбить. И чтобы армия ему повиновалась, пьедестал был точно не нужен. И когда он увидел это белое надменное лицо – больше всего хотелось, чтобы Торин со своим диким упрямством, со всеми своими компаньонами, и вообще вся Одинокая гора куда-нибудь провалились к Морготу и балрогам его, а остался только Он – король. Король эльфов. Трандуил, Эру его побери. Кричал, и отчаянно желал – да пусть хоть что-нибудь случится, лишь бы не продолжать то, что являлось в страшных снах ночью и тяжелых, каменных думах днем – не воевать с эльфами. Не воевать с Ним. Не поднимать руку на существо, в личном пантеоне Даина занимающее такое место, что променял бы все – на возможность молиться только Ему. То, что он внук Трора, сын Наина, племянник Траина и кузен Торина, вождь Железностопов с Железных холмов – это иной раз казалось неважным, а важным становился только Он – как будто встал во весь свой немаленький даже для эльфа рост – и заслонил все на свете, стал единственным светилом на небосклоне рыжего гнома. Гномов множество, дети Дарина, хвала Махалу, исправно жили и размножались, и простых гномов немеряно, и королей немало, даже сам великий Дарин возрождался аж четыре раза! А вот гномов, что подобрались так близко к эльфийскому владыке – вообще не никогда не было, он единственный. И это выделяло Даина куда больше, чем его корона Железностопов и даже возможность наследования трона Эребора – после Торина, Фили и Кили он был следующим в очереди на корону. Сам Даин от природы был очень практичным и никогда не любил прыгать выше головы – для правителя качество полезное, хватило всем Трора и его мании величия. И любовь к эльфам как к существам прежде всего красивым – имела все шансы быть просто тщательно скрываемой слабостью. Мало ли в Среднеземье красивого – эльфы, изумруды, сапфиры, турмалины, золото… Рассветы на Одинокой горе и блеск Долгого озера под лучами солнца… Кольца, диадемы, браслеты, короны… Доспехи, мечи, шлемы, кинжалы… Некоторые особо отчаянные мудрецы осмеливались полушепотом заявлять, что даже в полете дракона есть что-то завораживающе-красивое. Правда, этих эстетов потом находили в заброшенном штоке, погребенными под грудой никелевого шлама, но слово-то было сказано – словом, эстетизм гномов имел довольно широкие пределы. В окружении Даина считалось, что эльфы, конечно, красивые, но что с того? Олени или лебеди вон тоже красивые, но какое это имеет значение? Когда сам ты гном и тебе весело улыбается румяная гномочка, вся такая пушистая в облаке нежных кудряшек, с такими жаркими карими глазами? Сам Даин, как и все рыжие дети Дарина, считался записным красавцем. Когда они с Торином были малышами, их даже сравнивали с эльфами – до тех пор, пока медноволосый конопатый Даин и синеглазый Торин с прямым точеным носиком и тонко очерченным ртом не обросли усами и бакенбардами, в пятилетнем возрасте – как и положено нормально развивающимся гномьим детям. Все внуки Трора были на диво пригожими – и походили на деда. «Сущий эльф!» – это восклицание деда, подхватывающего на руки маленького Торина, рыжий мальчишка запомнил очень хорошо. Как король Трор глядел в личико своего старшего внука – так он глядел, пожалуй, только на Аркенстон. Маленький Даин не мог понять, почему дед никогда не сравнивал с эльфом его, несмотря на то, что он красивее! Ведь рыжие – самые красивые дети Дарина, он тыщу раз это ото всех слышал. Он любил рассматривать в зеркале свое лицо – круглое, румяное, в веснушках, золотистые глаза в светлых ресницах, рыжие короткие брови, расплетал тяжелые косы и прикладывал к подбородку – представлял себя бородатым, взрослым, могучим. Красавец, присуха девичья – раздавалось со всех сторон, но почему-то хотелось услышать, что он похож на эльфа. Он утешил себя тем, что король так говорит Торину потому, что Торин его наследник, а не Даин. Когда Даин подрос, то оказался с таким крутым норовом, что внешность отошла на десятый план: только и забот было, как следить, чтоб чадо не ринулось освобождать Морию, не удрало на границу охотиться на варгов, не отрубило себе голову отцовской секирой и не взорвало кузницу. А уж из драк его вытаскивать вскоре прекратили: мать с отцом только и чаяли, что через дыру в голове – которую кто-нибудь наконец пробьет – войдет немножко ума. Даин постоянно всех задирал, рот у него не закрывался – и этим сильно отличался от более замкнутого и молчаливого кузена, но проказ в темноволосой голове было ничуть не меньше, чем в рыжей – и оба братца составляли столь взрывчатую смесь, что Траин однажды взмолился: «Я не хочу, чтобы Эребор взлетел на воздух от их выходок, забирайте Даина домой!» Так что в следующий раз кузены встретились уже на свадьбе Дис, сестры Торина, когда оба вышли из детского возраста и обросли бородами и мускулами. У Торина волнистая темная грива до пояса – у Даина короткие буйные кудри и татуировки от макушки до пят. Торин искусно владеет мечом – Даин предпочитает традиционный молот. Торин чудовищно силен – Даин побеждает его в тайной схватке в покоях наследника. Торин может убить огромного варга ударом кулака – Даин убивает варга ударом головы. «Лоб у тебя воистину медный», – комментирует Торин, и они покидают место побоища, пока не хватилась стража. Торин все так же немногословен, задумчив и замкнут. По мнению женской молодежи Эсгарота, это делает его потрясающе таинственным и притягательным. Вкупе со статусом наследника это порождает у Даина вопросы – почему, собственно, первой происходит свадьба Дис, которая младше Торина? Да будь она хотя бы и старшей сестрой – почему наследник не в приоритете? Гномские невесты подходящих кровей, вообще-то, все наперечет – и каждая готова стать супругой внука Трора. Неужели ждут, что в ближайшие 20–30 лет родится еще какая-нибудь девочка в подходящей семье? Ну так а чем не устраивают имеющиеся? Не в обычае гномов так затягивать с династическим браком: чем скорее будет заключен союз и чем скорее родится наследник, тем спокойнее для короны. – Уж не среди эльфов ли тебе пару ищут, дражайший братец? – ядовито осведомляется Даин после пятого кубка медовухи. И в ответ получает такой жгучий взгляд и такое накаленное молчание, что даже трезвеет. Следующее утро Даин встречает в тронном зале. Он среди толпы внизу, Торин – по левую руку деда, наверху. Все ждут выхода короля Мирквуда. Эльфийская делегация прибыла по случаю свадьбы, но Даин умудрился не увидеть никого из эльфов, так как явился к середине застолья, когда мирквудские гости уже разошлись по отведенным покоям – всем известно, что гномье буйное веселье не по вкусу Перворожденным. Сначала Даин слышит музыку, то есть он ее не слышит ушами, а как будто сразу внутри головы – что-то торжественное, потом чувствует запахи буйного весеннего леса – липких листочков и черемуховой кипени – а потом ничего не чувствует, потому что видит. Видит Его. Надменное белое лицо, прямая спина, плавный шаг, серебристое облачение – Даин не может смотреть, ему выжигает глаза сияние, идущее от эльфийского короля – от его светлых глаз, млечной кожи, ниспадающих волос. Даин не может смотреть, не может дышать. В горле растет жесткий ком, на глазах выступают слезы, он не может сморгнуть их, и соль ест веки. Щеки под бурыми усами наливаются багрянцем. Эльфийский король что-то говорит Трору, учтиво кланяется, и вся мирквудская делегация лебединой стаей устремляется к выходу. Даин пожирает глазами широкую спину в белой парче, мягкий рассеянный свет волос, льдистое сияние короны. Потом свита загораживает от него Трандуила, видны только венцы короны – льдистый блеск, зимний убор. А потом Даин поднимает глаза и видит застывший горячечный взгляд Торина, устремленный туда же, откуда только что отвел взор его кузен. Торин не замечает Даина. Он вообще мало реагирует на что-то, происходящее не с ним лично. А Даин видит и делает выводы. «Не скоро твоя свадьба, братец…» Вечером Даин страшно напивается в одиночестве и буравит взглядом зеркало. И видит перед собой чудовище – квадратный, заросший рыжей шерстью, мокрый от смятения. Маленькие золотые глазки наливаются гневом, двигается татуированная кожа на лбу, квадратная челюсть выезжает вперед, как ледник на вершине Баразинбара, могучие загорелые руки обхватывают раму, бицепсы на мгновение вспухают – он мог бы почти без усилий согнуть серебряную раму огромного тяжелого зеркала, сплющить, свить в жгут или согнуть в форме огромной буквы Д. Он может выпить ведро забористой эреборской медовухи и после этого отплясывать на столе, ни разу не сбившись с такта. Он может развалить орка от ключицы до паха одним движением меча и одним ударом молота расплющить в консерву «Орк в доспехе, в собственном соку». Он читает на кхуздуле, вестроне, синдарине. Может начертить карту от Железных холмов до Эребора с закрытыми глазами. Он много размышляет над противовоздушной обороной и его проект «Вертушки-стрелорубы», вычерченный собственноручно, после обсуждения на Совете старейшин берет в производство главный оружейник. Он иногда подает голос на Совете старейшин, но в сто раз больше слушает. Он прекрасный наездник, скачет на козлах по головокружительным кручам и через пропасти. Но после возвращения со свадьбы Дис наотрез отказывается садиться на козла и внезапно является верхом на громадной заросшей свинье. К выходкам Даина все настолько привыкли, что свинью воспринимают как стремление выделиться и никто не знает, что главная причина выбора – то, что свинья не пахнет, если ее каждый день купать, в отличие от козла. И никто не знает, какие сны видит рыжий наследник Железностопов. Как Трандуил почти каждую ночь проходит мимо него, не повернув головы, не шевельнув бровью, не замедляя шага. Как горячо становится в груди и как заходится сердце в барабанном бое – ритме, который никогда не станет победным. Его равнодушие к красивым гномкам становится очевидным не только его родителям, но и Совету старейшин. Это довольно частое явление у гномов, и следствием становится сокращение неофициальных поисков невесты и более пристальное внимание к маленьким сыновьям Дис – Фили и Кили, потому что про принца Торина тоже ходят такие же слухи и, возможно, каждому из мальчиков суждено унаследовать корону. В далекой-далекой перспективе, разумеется, ведь гномы живут долго, и из Даина обещает выйти разумный, практичный властитель. Дис, как будто наперекор, дает сыновьям «некоролевские» имена. Но у этой женщины упрямства больше, чем у Торина и Трора вместе взятых, и с ней никто даже не пытается спорить. Когда Даина зовут на юбилей Трора, он мучается от желания видеть Трандуила, который скорее всего тоже пожалует, и от нежелания чувствовать боль, которую, он знает, причинит ему увиденное. Мучается и седлает свинью, предварительно три часа проплавав с ней в купальне, вымыв с мылом и расчесав. Не меньше трех часов он тратит и на свое собственное мытье и плетение кос. Одевается тоже более чем парадно, навешав на себя полпуда золота, он привык быть ярким, этого от него ждут, и только мать, что-то почувствовав, приходит лично поправить ему резные колечки на кончиках усов и пожелать удачи. Он традиционно обещает матери «выбить всю дурь из этих мерзавцев» и отправляет свинью в галоп. Трандуил имел много тайн. За несколько тысяч лет секреты появлялись у любого эльфа, иногда удавалось их с кем-то разделить. Эту тайну он делил наполовину – с Ференом. Половина оставалась его персональной тяжестью. Когда три с половиной тысячи лет сидишь на троне и правишь – в мире не остается ничего, чего бы ты не видел и не знал. Орки, драконы, маги, эльфийские владычицы и владыки, войны, дворцы и драгоценности – все сливается в однородное полотно, где разве что Море может поразить, но этому впечатлению от Среднеземья суждено стать последним перед отбытием на Заокраинный Запад. Так что с морем Трандуил не торопился. Он любил весну и любил королевича-сына. Этого хватало, чтобы не бросить все к Морготу и не отправиться в Серебристые Гавани. Когда-то давно он любил мать Леголаса, но после ее трагической гибели закрыл для себя навсегда ту дверь, что вела к любви. Дорвинионское – стало его страстью и главной декларируемой слабостью. Рубиновое вино из южного винограда услаждало его уста, иссушаемые более горячей и глубинной жаждой. Чаще всего это помогало. Когда не помогало – приходил Ферен. Его тонкие руки, мягкие темные волосы и узкие губы стали тем, что спасало короля от студеной пустоты, порождаемой телесным одиночеством. Трандуил срывался чрезвычайно редко, а причина и составляла тщательно скрываемую тайну. Трандуил и сам не знал, откуда в нем появилось желание почувствовать рядом с собой силу – дикую, звериную, неистовую – но желание это было, уж себе-то он никогда не лгал. Среди лесных эльфов Трандуил возвышался, как лось среди ланей, и даже правитель Ривенделла Элронд был на голову ниже светловолосого синды. А уж среди своих подданных шансов найти того, кто с легкостью мог бы не то что на руки вскинуть – а остаться стоять, не шелохнувшись, при случайном столкновении плечами – было и вовсе нереальной затеей. Трандуил настолько привык смотреть поверх голов, что уже забыл, как это – чувствовать себя под защитой кого-то более сильного. Единственным, кто превосходил его ростом и статью – был Орофер, его отец. Может быть, тоска по сильным рукам, обнимающим за плечи, была отголоском детского чувства защищенности, которое всегда давали объятия отца? Троллей и орков Трандуил презирал и ненавидел, да и где им с их рыхлым серым мясом было состязаться в силе с могучим эльфийским витязем? Богатырей-аданов Трандуил встречал, но, хорошо помня Турина, искренне считал у людей физическую мощь и наличие мозга взаимоисключающими явлениями. Ферен чуть жив каждый раз оставался после объятий короля, который ласкал его с какой-то свирепой силой, каждый раз сдавливая ребра и оставляя нечаянные кровоподтеки. А главное – ощущение, что он делает что-то не то и не с тем. И вину перед верным Ференом, и благодарность за даруемую им ласку. Каждый раз после нечастых этих срывов Трандуил опустошал винный погреб, который подданные бережно пополняли не один десяток лет. …В этот раз погреб уцелел, потому что политес требовал его присутствия на юбилее Короля-под-Горой, и Трандуил со свитой отправился к соседу-гному, загрузив обоз дорвинионским под завязку – только чтобы хватило на дорогу, благо Трор был не дурак выпить и толк в винах знал, что для гнома было большой редкостью, обычно наугрим с удовольствием наливались элем и медовухой. Но Трор пополнял свои погреба, широко торгуя и с Дорвинионом, и с Гондором, и даже с Харадом. И даже бренди из Южной чети далекого Шира у него водилось, словом, Трандуил поехал в соседнее королевство не без удовольствия. И дорвинионское оказалось удивительно забирающим – то ли легло на прочный фундамент из выпитого накануне, то ли густая атмосфера гномьего торжества с его изобильным столом, тяжелыми парчовыми нарядами, массивными золотыми украшениями и витиеватыми тостами оказалась на редкость удушающей – но Трандуил сбежал из-за стола на волю. Резким мановением кисти отослал охрану праздновать – хотелось побыть без догляда не одну сотню лет знакомых глаз. Эльф постоял немного на террасе, любуясь огоньками Дейла, перемигивающимися со звездами, подставил лицо звездному свету, не размыкая век, прикладываясь к прихваченной бутылке красного, и чувствовал, что за стол он сегодня не вернется. Трандуил решил уйти в отведенные ему покои, но не коротким известным путем вблизи пиршественных залов, а через нижние галереи. Под ногами мрамор, инкрустированный самоцветами, постепенно сменился просто мрамором, потом – гранитом. И внезапно Трандуил понял, что заблудился. Судя по тому, как пах воздух, занесло его на один из нижних уровней дворца куда-то недалеко от шахт. Даин впервые в жизни чувствует страх. Он даже не сразу определяет, что за чувство льет ему свинец в ноги и холодит сердце. Но в пиршественный зал ноги его не несут, он решает, что не вынесет встречи с королем эльфов, не сможет целый вечер смотреть и каждый миг ощущать эту пропасть, которую ему не преодолеть ни в этом мире, ни в другом, хоть вывернись наизнанку, хоть достань со дна моря сильмарилл – ничто не дрогнет ни в сердце, ни в прекрасном лице дивного эльфа из Лихолесья. Со всем пылом молодости он решает никогда больше не встречаться с эльфийским королем, бежать от него со всех ног. Ноги уводят его подальше от пира, он вспоминает, как Траин просил его взглянуть на нижний горизонт выработок – проверить работу насосов, не затопила ли шахтная вода северо-восточный коридор. Даин почти бежит в северо-восточный коридор. Скупо освещенный штрек идет вниз по пологой дуге, и Даину не нужно даже спускаться, чтобы понять: шахтные воды близко, насосы нижнего яруса не справляются, что там разворотили проходчики в глубинах – Махал их знает, но серой пахнет ощутимо. Особое внимание у Даина вызывает маленький отрезок коридора, который кратчайшим путем сообщается с верхними ярусами дворца: если шахтная вода затопит его – запах быстро дойдет до террасы перед тронным залом. Чутьем гнома Даин чувствует неспокойное шевеление в недрах горы – вот-вот вода прихлынет, надо скорей закрыть шлюз, отсекающий нижний ярус от остальных. Даин торопится, стуча железными рабочими башмаками по гранитному полу, торопится, пока его с размаху не останавливает то, чего не может быть: эльфийский король здесь. Даин знает это так же твердо, как свое имя, как первые пять букв кхуздула: его лица касается нежный запах весны – юной листвы и черемухового цвета – король лесных эльфов сейчас неизвестно зачем обретается в нижнем ярусе Горы. Даин проскакивает последний поворот и по разверстым обреченно глазам наотмашь получает обретшее плоть сладостное видение из своих снов – тонкое белое лицо, на котором тени подземелья оставляют неуловимо быструю растушевку – невыразимо, невыносимо прекрасное. Даин не может говорить, не может дышать – только его сердце гулко бухает в тишине и полутьме. Трандуил дышит легко, почти неслышно, зато отчетливо уловим тихий звук, с которым размыкаются его длинные темные ресницы, когда он моргает. Моргает, опять закрывает глаза, под тонкими перламутровыми веками двигаются глаза, двигается белое горло, эльф открывает глаза – зрачки такие темные, острые, как алмазные буры – и смотрит на гнома, изучает его пылающее лицо. – Приветствую тебя, потомок Дарина! – произносит наконец Трандуил, то ли вспомнив об этикете, то ли поняв, что от гнома он первым не дождется и звука. Гном явно дергается при словах короля и становится еще краснее, хотя это, кажется, невозможно. И открыв рот, выдыхает такую порцию воздуха, как будто не дышал все время, что увидел Трандуила. – Приветствую тебя, Трандуил, владыка Мирквуда! – отвечает Даин. – Я Даин, сын Наина, сына Трора. Я пришел кое-что проверить и тебя здесь встретить не ждал. За Даина говорит его королевское воспитание, сам он не понимает, что произносит, но судя по реакции лесного короля – говорит что-то учтивое и уместное. Значит, этот рыжик – еще один внук Трора… Трандуил не слышал, чтобы у кого-то так гулко стукало сердце. Может быть, потому, что не спускался раньше в шахту? Сердце гнома грохотало в груди как барабан, да его грудная клетка и была столь же широкой. Трандуил поймал себя на том, что внимательно рассматривает гнома: массивные плечи, могучие руки, заросшее, как у всех гномов, лицо, глаза, мгновенно, как маленькие юркие зверьки, прянувшие от его взгляда… Очень необычно – увидеть страх в глазах гнома. Чего может бояться внук Трора во дворце своего деда? Эльф почувствовал, как перед глазами опять все поплыло, поднес к губам бутылку и сделал глоток. Дорвинионское помогло – никакого страха перед ним гном не выказывал, глядел учтиво и вообще появился как нельзя кстати – не ночевать же ему было в штольне. – Проводить тебя до твоих покоев, о король? – спросил гном. – Откуда тебе известно, где мои покои? – со смешком спросил Трандуил, покачнувшись и задев рукой стену. Соприкосновение с холодной стеной штольни ему не понравилось, и он отпрянул, глянув через плечо назад, с непередаваемым презрением вздернув темную гладкую бровь. – Я здесь все ходы знаю, – спокойно произнес гном. – До твоих покоев три лестничных марша по прямой вверх, лестница за первым поворотом направо. – Благодарю, мастер Даин, – Трандуил слегка поклонился, прижав правую руку к груди. Глаза во время такого опасного маневра он прикрыл, чтобы не потерять опять равновесие. Впрочем, глаза тут же раскрылись, глядя, что за дрянь выплескивается почти ему на сапоги. В глубине раздался резкий звук, поплыл невыносимый серный запах и шахтная вода – густая, маслянисто поблескивающая, поплыла волной к их ногам. Даин внимательно, хоть и незаметно для окружающих слушает все, что говорят о короле эльфов. О битвах с орками. О сражениях с драконами. И сейчас он видит, как король, отважно кинувшийся в драконий огонь, с ужасом смотрит на бурую жижу, лезущую ему на сапоги. Серые изузоренные сапоги, тончайшей выделки замша, эльфийская работа, носимые не одно десятилетие – на косточке кожа чуть-чуть побелела и вытерлась… Ужас Трандуила испачкаться – столь детский, сильный и искренний, что Даин больше не думает. Потому что не может. Он неуловимым движением хватает эльфа на руки – под мышки и под колени – уверенно ступая железными башмаками в ядовитую шахтную воду. Которая заливает то место, где мгновением раньше стояли легкие ноги в замшевых сапогах. Вода резко прибывает и без шуток надо выбираться на лестницу. Трандуил как будто ничего вообще не весит – только тонкие лунные волосы ложатся на лицо и пахнут весной, только плотный прохладный шелк камзола льнет к широким ладоням, только ледяной взгляд короля вгрызается в лицо Даина, пока тот раздвигает поднявшуюся воду и ступает на крутую лестницу. Трандуил смотрит на воду, источающую невыносимый сернистый, болотный запах – запах Дагорлада, запах поражения и смерти – и в следующий миг оказывается подхвачен неведомой силой и плывет над ядовитой водой, над каменным полом штольни, оказывается на лестничном пролете, где сквозь прорубленные в толще Горы окна проникает свет звезд и ложится на лицо, успокаивая и радуя. Голова эльфа откидывается на могучее плечо, рука обхватывает мощную шею. Глаза закрываются, тело льнет к телу, впитывает жар объятий. Трандуила несут вверх по лестнице, к звездному свету, льющемуся с разверстого ясного неба. Он слышит глубокое размеренное дыхание и чувствует стук сердца у своего правого бока. Даин начинает понимать, что происходит, на исходе второго пролета – второй сотни ступеней. Сквозь шелк королевского одеяния просачивается живое тепло, тонкая сильная рука эльфа закинута за шею гнома, и Даин чувствует – королю ничего не стоит чуть сильнее нажать – и сломать ему позвонки, как цыпленку. Но голова, драгоценная голова короля эльфов покоится на плече гнома, глаза закрыты и на губах то ли легкая улыбка, то ли тени и звездный свет попеременно оставляют на белом лице мимолетные и прекрасные рисунки. Даин чувствует теперь, сколько весит осанистое, тренированное тело Трандуила, как наливаются при вдохе тяжестью все гладкие твердые его мышцы – но несет прекрасную ношу плавно, не сбиваясь ни с шага, ни с дыхания. Лестница кончилась. Массивные двери ждут легкого толчка, чтобы впустить в широкий коридор, где находятся отведенные для эльфов покои. Даин останавливается и переводит дух, готовясь расстаться с драгоценной тяжестью – но, не открывая глаз, Трандуил захватывает в горсть его мокрые от пота, спутанные кудри, тянет – словно оленем своим управляет, и это не команда «стоп». Даин толкает двери и, не чувствуя под собой ног, оказывается в широком полутемном коридоре, хвала Махалу и всем Валар – совершенно пустом: то ли все на пиру, то ли Трандуил заколдовал своих подданных и те испарились, но некому было видеть, как рыжий гном на руках заносит владыку Мирквуда в опочивальню. Тяжелые резные створки с серебряной инкрустацией захлопываются с мягким глухим звуком, обдавая Даина сквознячком по мокрой спине. Руки его резко начинают дрожать, и он, слегка присев, очень бережно ставит эльфа на мраморный пол. Рука эльфа скользит по плечам гнома, словно нехотя расставаясь с каменной жаркой твердостью, голова эльфа склоняется, глаза смотрят непонятно. Не отрывая взгляда от гнома, Трандуил протягивает руку к столу, цепляет кувшин с вином, заботливо для него оставленный, и наполняет золотой кубок. Делает глоток, и Даин видит, что глаза короля улыбаются. Трандуил делает шаг назад, садится на кровать и протягивает Даину кубок. Этот жест от короля эльфов Даин истолковывает как приглашение в новую реальность – где нет никаких преград, никаких страхов, никакой боли – только черные, дышащие зрачки, обрамленные радужкой цвета тающего льда, сквозь который лезет первая весенняя травка. Даин берет кубок, делает большой глоток, не чувствуя вкуса, его рука все еще дрожит. Трандуил, продолжая улыбаться, вновь тянет руку, мягко отнимает вино и, продолжая пристально смотреть гному в глаза, медленно приникает губами к тому же месту, где только что были губы Даина, и пьет, осушая кубок до дна. Отбросив пустой сосуд, Трандуил касается горячими пальцами парчового одеяния гнома, который стоит ни жив ни мертв. Под парчой – жар. Даин видит, как тонкие белые пальцы в крупных перстнях торопливо расстегивают ему камзол, нетерпеливо дергают завязки рубашки, добираясь до распаха горловины, раздергивают ворот и погружаются в рыжие мокрые завитки на груди. Трандуил набирает полную горсть душно, знойно пахнущей мускусом шерсти и тянет на себя. Это команда «полный вперед», и гном ее понимает. Даин мало что запомнил тогда – как Трандуил цеплялся за его плечи, как смыкал руки на спине, оглаживая чуткими пальцами каждый мускул… Как водил раскрытым ртом по линиям татуировки на шее, как перебирал спутанные кудри, лаская каждый завиток на виске… Как много было на нем пуговиц! Даин взмок еще раз, пока выковыривал эльфа из парадного платья, как жемчужину из раковины – пока эльф не раскинулся на постели, оставшись только в штанах, сапогах и тонкой до прозрачности батистовой сорочке, так облепившей гладкий торс, что на сосках и на впалом животе она казалась истаявшей: так светилась сквозь ткань млечная кожа. Даин остановился: казалось святотатством прикасаться к этому шелковому, перламутровому совершенству своими жесткими руками молотобойца. Его ладонь замерла над краем сорочки, почти касаясь белого живота. Трандуил качнул головой, запрещая прерываться, и Даин с силой провел загрубелой ладонью от паха до соска. Эльф застонал так откровенно-блаженно, его тело посылало в ладонь такие волны удовольствия, что Даин оставил сомнения, и руки его выгладили и выласкали шелковый торс, избавленный от одежды. Вытянувшись в струну, Трандуил подцепил ступней задник сапога и наполовину стянул его, Даин дернул сапог с такой силой, что отшвырнул куда-то за изголовье кровати, снял второй и занялся ногами эльфа, тоже необыкновенно привлекательными. Высокий подъем, нежная, как щечка младенца, кожа на пятке, длинные ровные пальцы – Даин не удержался и куснул их, трогая языком во рту. Трандуила это, кажется, позабавило: он пошевелил пальцами в жаркой влажной пасти, ахнув, когда между пальцами скользнул большой податливый язык. Разгоревшимися глазами Трандуил теперь смотрел на Даина, чуть приподнявшись на локтях. Шелковые штаны с узором из ивовых листьев не скрывали попыток бушующей плоти вырваться наружу, эльфу даже померещилось, что он слышит, как трещат швы. Даин тоже все это увидел и немедленно отреагировал: вынув стопу эльфа изо рта, демонстративно всосал обратно большой палец, сочно причмокнув. У эльфа зашумело в ушах от откровенности намерений его внезапного любовника, губы у Даина были мясистые и так и пылали румянцем. Трандуил приподнялся, помогая Даину извлечь себя из штанов. Теперь он был полностью обнажен, лишь длинная прядь волос, перекинутая через плечо, пересекала грудь серебристым ручейком. Больше волос на теле эльфа не было, он был гладкий, как створка жемчужницы, прекрасное тело мерцало, отражая звездный свет, льющийся из окон, лишь легкие тени оттушевывали ключицы, рельефные мышцы живота и длинных сильных ног. Тени тревожно густели на левой половине лица, выели яму под скулой, но эльф улыбнулся уголками губ, повел головой, демонстрируя длинную гладкую шею – и Даин прервал свой короткий молебен, вернувшись к действиям. Он медленно провел тыльной стороной ладони по всей длине драгоценного жезла, поразившись, какая тонкая и горячая там кожа, затем улегся поудобнее, навис над эльфом, втягивая широкими ноздрями запахи – к усилившемуся запаху листвы и цветов добавилась еле уловимая нотка морской соли – так пахнет у моря Рун, в устье Келдуина, где наследник Железностопов побывал несколько лет назад. Затем Даин высунул широкий язык и с силой провел им от корня до головки, где уже выступила сладчайшая капля предсемени. Трандуил застонал, закинув голову, схватил было любовника за плечо, но бессильно уронил руку, весь уйдя в ощущения, что давал ему влажный жар Даинова рта. Член, толкающийся в язык, ласкаемый губами, доставлял Даину столько сладкого блаженства, что он потерял всякое представление о реальности, так хотелось выдоить, выласкать, присвоить, оставить себе навсегда – что белый свет, вспыхнувший перед глазами, он принял за смерть, которая только и могла правильно завершить это невозможно прекрасное жизненное мгновение – и пришел в себя, лежа щекой на твердом эльфовом животе, с полным ртом сладкого семени, еще изливающегося последними толчками на его горячие губы. Нежные пальцы провели по виску, зарылись в волосы, погладили заросшую щеку. Гном почувствовал, как Трандуил устраивается поудобнее, но сил подняться не было. Ничего не было – ни костей, ни мышц, ни мыслей – только счастливая рыжая лужица, растекшаяся на гладком белом животе. Рука, как будто вняв невысказанной мольбе, успокоилась на его плече, а ушей достиг длинный мурлычущий выдох, который Даин опознал как довольный. Трандуил считал, что с поля боя его можно унести разве что волоком – одному эльфу ли, человеку ли другой способ транспортировки не под силу. Когда Даин с примерещившегося Дагорлада унес его в буквальном смысле на себе, то какая-то часть души записала это в заслуги, как если б его и в самом деле спасли. Впрочем, как могут мучить кошмары, видения и фантомные боли, Трандуил мог бы рассказывать долго, если б счел кого-то подходящим собеседником. В битве – и опасней, и проще. Пребывать внутри кошмаров собственной головы, ко всему прочему, можно так долго, сколько не длится ни одно сражение. Ощущение могучих, каменной твердости мускулов, так легко несущих наверх, к спасению, к звездному свету – от мрачной болотной трясины – стало сильнейшим испытанием для его эстетических и этических принципов. Желание оставаться в сильных объятиях довлело, и Трандуил капитулировал: отдался, не думая ни о чем. После сокрушительного, сравнимого с потерей себя, наслаждения в короле проснулось любопытство – а что, собственно, такого в Даине, чего он прежде в гномах не только не видел, но даже не предполагал увидеть и крайне вознегодовал бы в ответ на любой намек. Он утянул сомлевшего, ошеломленного гнома в купальню при опочивальне и там изучил как следует: наконец-то раздел и не побоялся рассмотреть. Избавленный от тяжелой парчи, золотых ожерелий и полотняного исподнего, Даин оказался непривычным глазу – почти кубического сложения, с чудовищно развитыми мышцами плечевого пояса, украшенный сложной татуировкой, местами еле видной из-за рыжих волос, покрывавших почти все тело – и странно притягательным. Несмотря на густую бороду, лицо гнома было молодым, почти юным – и золотые глаза из-под коротких косматых бровей горели такой признательностью и негой, что Трандуил почти устыдился своего порыва – нашел себе игрушку, старый развратник, мало тебе эльфов! Но вот атрибут мужественности у юного гнома оказался таков, что эльф мысленно поаплодировал будущей Даиновой супруге, а потом задумался, зачем вообще такого размера причиндал, его ж даже руками не обхватишь? Или обхватишь? Даин так задышал во время королевских манипуляций с определением метрических соотношений, что эльф от греха вынул его из воды и посадил на бортик, прислонив к колонне – не ровен час захлебнется. Когда узкая ладонь обхватила его член, Даин и впрямь едва не потерял сознание – сначала от мысли, что Трандуил собирается это сделать, а потом – оттого, что Трандуил это делает. Схватил одной рукой, потом двумя, словно примериваясь, плеснул сверху каким-то душистым маслом и начал наяривать, то обнажая, то скрывая в складках кожи багровую головку. Здорово завелся сам, тоже вылез из воды, утвердил колени по бокам сидящего любовника и ушел в отрыв – прервавшись, взял Даина за руку, облил его ладонь густым маслом, пристально глядя в глаза, изящно выгнулся и намазал себя сзади. Уверенно направил указательный палец гнома к нежному входу меж ягодиц. Медленно кивнул – «Смелее!» – и Даин почувствовал, как Трандуил сам насаживается на его скользкий от масла палец, двигаясь в том же ритме, что и возобновившие движение руки на члене гнома. Даин замер, но Трандуилу это и было нужно – он с наслаждением насаживался на его твердый, толстый палец, задевающий так, как нужно, его тайные места, сжимал в руках огромный гномий член – и вскоре выгнулся и окропил горячими струями и себя, и гнома, который через миг присоединился и исторг целый гейзер густого семени. – Если мы сейчас упадем в бассейн – мы утонем? – задумчиво спрашивает Трандуил через несколько минут. – Я – да, а тебе по колено будет, – отвечает Даин прямо в острое ухо. – Меня тоже ноги не держат, – интимно сообщает Трандуил и, не размыкая объятий, роняет их с Даином в исходящую паром воду. Откидывается на стену бассейна, на миг весь уходит под воду и выныривает с головой гладкой, как мифриловый шлем. Намокшие волосы кажутся прозрачными, а ресницы и брови – еще более темными и контрастными по сравнению с кожей. И голубые глаза сияют, и белые ровные зубы, когда эльф улыбается оторопевшему Даину: – Не утонул? – Высока вершина Зирак Зигиля, холодны струи Кибель Налы, прекрасны воды Келед Зарама, но прекраснее всего – ты! – сообщает Даин. – Вот хорошо, что Трор не слышит, как ты тут святотатствуешь, – улыбка Трандуила становится шире, съезжает направо и делается печальнее. – Тебе пора, пока твои тебя не хватились и не устроили нам тут второй Менегрот. Даин погибает от слова «пора» и немедленно воскресает от слова «нам». Он просто смотрит на Трандуила, потому что покинуть королевские покои без четко выраженной команды он не сможет, даже если захочет, что немыслимо. Трандуил неуловимым движением перемещается под водой и оказывается стоящим на коленях перед гномом, тем не менее, возвышаясь над ним. Эльф проводит рукой по плечу Даина, еще раз про себя дивясь силе и выносливости любовника. Король прекрасно понимает, чего сейчас ждет от него гном, и решает не томить измученного юнца: – Я заказал мастерам твоего деда ожерелье из белых камней Ласгалена. Думаю, не ошибусь, если к Самайну оно будет готово? В глазах Даина – восторг, страсть и обожание. Трандуил треплет его за буйный рыжий чуб и разворачивает к выходу. Даин быстро, по-военному собирается и следует обратно в спальню. Там красота – вздыбленная постель, живописно разбросанные шелка, сапог застрял в настенном канделябре, мускус, морская соль и черемуха смешались в райскую смесь, золотой кубок валяется на толстом ковре. Только корона из ветвей и листьев аккуратно возлежит на столе – когда и кто ее туда водрузил, Даин, хоть убей, не помнит. Трандуил поднимает кубок, наполняет из кувшина и подходит к Даину – совершенно обнаженный к совершенно одетому и даже успевшему заплести бороду в две косы: – Выпей на дорожку. Даин хватает короля за руку, но не берет кубка, а прижимает к своему лицу местом, где бьется пульс, и замирает так, не в силах сопротивляться слезам, которые обжигают его глаза и тонкое запястье эльфа. – Пей. Даин послушно пьет. Как только он отнимает губы от кубка, Трандуил оплетает пальцами его подбородок, задирает, смотрит нечитаемо. Глаза ледяные, зрачки острые, черные и пронизывающие. Потом зрачки расширяются, эльф мягко улыбается и приникает к губам гнома в продолжительном поцелуе – первом и последнем. – Все хорошо. Иди. Коридор так же пуст, как и несколько часов назад, когда Даин покидает спальню владыки Мирквуда, но не так тих: веселье достигло апогея, и звуки «Эреборской застольной» отчетливо слышны и здесь, Даину даже кажется, что он различает в общем хоре мощный бас деда. Даин тихо выходит на лестничный марш и успевает перекрыть шлюз нижнего горизонта: шахтные воды больше не поднялись. Никто не видит его выходящим из опочивальни короля Лихолесья – никто, кроме Торина. Который тяжелым сосредоточенным взглядом провожает Даина, идущего из эльфийских покоев с расстегнутым воротом кафтана, вздыбленными волосами и потерявшего где-то золотые колечки с усов. Торин все понимает правильно. Трор негодует. Он в ярости бегает по потайному кабинету без окон, куда есть доступ только у наследников по прямой, подметая пол тяжелой мантией из черно-бурой лисы: – Этот проклятый эльф, этот остроухий недоносок, эта лесная фея хочет похитить у меня внука?! Даина! Сына Наина!! Сына Трора!!! Наследника Железностопов с Железных холмов! Он смеет развращать моего внука в моем же доме?! Пускай забавляется со своими голокожими эльфами! А мою семью оставит в покое! Траин согласно кивает, гневно хмурится, но в душе он скорее рад, что его красавец-племянничек потерял девственность с великим Трандуилом Ороферионом, владыкой Лихолесья. Он всегда считал, вслед за братом Наином, что Даин далеко пойдет. Опять же, чем плоха тесная дружба с главой соседней могущественной державы? Но спорить с отцом ему не приходит в голову и он соглашается на все, что приказывает ему Трор. Торин мрачно наблюдает из угла за буйством деда, и его уязвленная гордость отвергнутого претендента, его жгучая ядовитая ревность подсказывает, что Трора, возможно, одолевают те же чувства, не зря он с молодости был помешан на всем красивом. Даин, ничего не подозревая, укатывается на своей свинье в Железные холмы и не кажет носу до Самайна. Грохот ларца, захлопнутого Траином по знаку Короля-под-Горой, на волосок не прищемившего пальцы эльфийского короля, звучит как гром для всех очевидцев и как крышка гроба – для Даина – истинного адресата этой пантомимы. Мгновение назад рыжий наследник Железностопов любовался гордой статью мирквудского владыки, любовался и предвкушал – и вот он смотрит, как оскорбленный Трандуил (все, конечно, понявший) стремительно покидает Эребор. Даин видит испуг в глазах дяди, торжество – в глазах деда и тоску – в глазах Торина. Картина в одно мгновение складывается воедино. Даин молчит – он никогда ни слова не проронит обо всем этом в кругу семьи – и безмолвно уходит из тронного зала, не заглядывая ни в свои покои, ни в стойло Белобокой, ни в пиршественный зал, ни на кухню. Дальними ходами, через верхний горизонт, он выбирается из дворца на волю. На дворе ноябрь, а гном в бархатном наряде и парадных сапогах. Хорошо, хоть топор при нем. …Ферен за две тысячи лет ни разу не видел, чтобы король встречал Самайн не в своем подземном дворце. Обычно в канун ноября у Трандуила портилось настроение, он много пил и избегал всех, кроме сына. В этот Самайн король вдруг собрался в Эребор, чему, впрочем, Ферен был рад: владыка в прошлый раз вернулся от Трора удивительно повеселевшим и постоянно мурлыкал себе под нос, чего не случалось с тех пор, как Леголас вышел из детского возраста. Ферен не был свидетелем инцидента в тронном зале, но вылетел оттуда Трандуил как ошпаренный. Причем Ферен, хорошо изучивший своего короля, сказал бы, что тот выглядел рассвирепевшим, но не особо удивленным. И удивительные дела на этом не закончились: про Трора давно поговаривали, что драконья болезнь застит ему прежде ясный ум, так что выходка Подгорного короля была отвратительной, но не сверхъестественной. Ферен мог бы поклясться, что Трандуил отреагировал бы как всегда на внешний раздражитель: поставил бы виновника в полный игнор и подождал пару столетий, пока конфликт не разрешит смерть. Очень редко Трандуил мог выйти из себя настолько, что сам и становился смертью для идиота, посмевшего перейти Орофериону дорогу. Но если не убил сразу, то исключений из сценария не было никогда: только абсолютное забвение и отсутствие реакции. Сейчас же творилось что-то неописуемое – король не вернулся в Мирквуд. Взамен этого он объявил, что желает охотиться на оленей. В общем-то, оставить Трора без красной дичи на праздник в этот раз и в ближайшую сотню лет было бы вполне осуществимой добрососедской местью, но не для Трандуила. Мстить – мелко ли, крупно – значит признать существование соседа, а для Орофериона все, кто вызвал его гнев, переставали существовать в принципе. Король метался по шатру, поставленному почти на границе Мирквуда, пил и, как Ферен решил, – чего-то или кого-то ждал. Поэтому явлению бешено сквернословящего рыжего гнома Ферен почти не удивился – лишь почувствовал облегчение оттого, что вторые сутки якобы охоты наконец вывернули к какому-то итогу. Зайдя в шатер, Ферен не сразу подал голос – король сам, как олень, втягивал воздух и косил потемневшим глазом на вход, и это было удивительно, потому что Леголас совершенно точно был в Мирквуде, во дворце, а так волноваться король мог, только ожидая сына. Значит, не только. – Гном, назвавшийся Даином Железностопом, просит позволения видеть владыку Мирквуда, – Ферен произносил заученную формулу, но по реакции на первое же слово понял, что король ждал именно это рыжее растрепанное чудовище. – Впустить. Не беспокоить. Багровый от волнения гном ворвался в шатер, и Ферен сразу почувствовал: король колдует. На шатер явно были наложены чары, наружу не вышло ни звука, ни сквознячка, ни всполоха света. За всю ночь. Долгую ноябрьскую ночь. …Наследник Железностопов был, конечно, метким стрелком и отважным рубакой, но его ежегодное появление на ноябрьской охоте все приписывали дипломатическим причинам: в пику Трору владыка Лихолесья не только уничтожал всю дичину в окрестностях Эребора, но и привечал его внука Железностопа, показывая, что Король-под-Горой – не единственный венценосный потомок Дарина в Среднеземье. Ферен был другого мнения, но это мнение он держал при себе, ничем не выдав своей осведомленности и при нападении дракона на Эребор, когда Трандуил, убедившись в том, что Леголас жив, цел и невредим, не успокаивался, пока не узнал, что Даин успел добраться до Железных холмов еще до кошмарного появления Смауга. Ферен был в глубине души уверен, что к Одинокой горе Трандуил привел отряд в основном для того, чтобы убедиться, что среди погибших нет Даина. Следующие шестьдесят лет Трандуил не охотился. И не вспоминал Железностопа, пока однажды не пришло приглашение на коронацию. Трандуил на церемонию не поехал, хотя и послал учтивое письмо и поздравления с радостным событием – одновременно с коронацией Даин праздновал и свадьбу – положение обязывает. Когда Смауг упокоился на дне Долгого озера, Трандуил, разумеется, прекрасно понимал, что гномы – сколько их там ни будь, выживших из четырнадцати, – не продержатся в Горе и часа против эльфийских лучников. Знал и то, что до Железных холмов два дня пути и Даин не может не появиться – либо для того чтобы присутствовать на коронации Торина (или одного из сыновей Дис) – если тот выжил, либо чтобы самому надеть корону Подгорного короля – если Торин с племянниками погиб. Трандуил как будто специально тянул время – любезничал с Бардом, ждал, пока тот наиграется в дипломатию, откладывая штурм – давая тем самым Даину шанс уж точно успеть к Одинокой горе до того, как эльфийский король возьмет то, за чем пришел, оставив Торина обезоруженным, связанным и с Аркенстоном во рту, чтоб не орал. И дождался. Когда Даин увидел Трандуила во главе армии – чуть со свиньи своей не свалился, ликующе прыгая в седле. И Барда гном, надо отдать ему должное, приметил сразу же – и увеличил громкость, поминая «лесную фею», на что Трандуил делал страшные глаза, пытаясь не улыбнуться, но впервые на памяти Ферена в этом не преуспел. А потом, после всего, была коронация. Новый Король-под-Горой торжественно и отрешенно стоял в Тронном зале Эребора, принимая возлагаемую корону, пока владыка сопредельной территории, внимательно разглядывая его, размышлял о количестве красной дичи в окрестностях и видах на охоту в ближайшем ноябре.