Паутина

      Пересекать порог мастерской почему-то становится всё сложнее и сложнее, но Фурута упрямо становится на чёрную клетку и, закрыв за собой дверь, поднимает глаза. Шахматное поле, на которое он ступает, создаёт иллюзию равнозначности игроков и свободного выбора следующего хода. Однако Фурута видит иллюзии насквозь.       Мастерская – паутина, из которой он никак не может выбраться. Хитросплетения невидимых нитей окружают его со всех сторон, и Фурута уже балансирует на одном из прозрачных канатов. Под весом тела он постепенно истончается и совсем скоро порвётся, и сегодня настала пора делать ещё один шаг, прыжок на следующую нить. Иначе хозяин паутины от скуки просто дёрнет за трос у него под ногами, выбивая последнюю опору, и за этим последует неминуемое падение.       Фурута смотрит в единственный освещённый угол и видит создателя самой хитрой ловушки в его жизни. Ута едва заметно улыбается, осматривая его фигуру в пальто, расслабленная поза говорит о хорошем расположении духа хозяина мастерской, и Фурута решает, что он выбрал удачный день для прыжка. Не дожидаясь реакции, он проходит внутрь, мягко ступая по ветхой нити и подходя ближе к центру, все ещё чувствуя на себе пробирающий до костей взгляд.       Фурута не слишком верит в богов смерти. Тех, о которых говорят в легендах и преданиях, он не видел, а на земных и вовсе надеяться не стоит, ведь с каждым днём он всё более явно видит в них вполне человеческие слабости. Это ужасно разочаровывает.       Но когда, сев на стул напротив, Фурута смотрит в мерцающую красную радужку в обсидиановой склере, все необоснованные первобытные страхи подступают к горлу и душат. У Уты сужены зрачки, даже несмотря на то, что в комнате темно, и из-за этого в глазах больше ярких языков пламени, а взгляд оставляет невидимый обжигающий след где-то глубоко внутри.       Ута вовсе даже не похож на богов смерти, которых знал Фурута: что Арима, что Сасаки, вернувший воспоминания, – оба ледяные, с острым, словно лезвие, взглядом, вечно в футляре из одежды, будто в ножнах. Голос ясный, слова чёткие, сплошные приказы для исполнения. А Ута никогда не приказывает, только спрашивает и предлагает, без всякого давления — во всяком случае, так кажется. Но, чтобы не рухнуть вниз или не угодить в паучьи лапы, нужно постоянно делать выбор, перепрыгивая на другую нить. Следующая может оказаться неправильной, и Фурута намертво к ней приклеится, давая возможность хозяину паутины окончательно его обездвижить и уничтожить.       Их отношения – вечный танец по натянутым нитям, и собственная смерть танцует с Фурутой щека к щеке, опаляя жарким дыханием ухо и прижимаясь плотнее. Фурута горит, покрываясь невидимыми чёрными язвами, которые переползают с татуированного тела на него и ложатся узором из липкого страха. Клеймо смерти уже стоит на нём, и с каждой секундой этих меток становится всё больше.       — Рад видеть тебя, Нимура-кун. — Ута первый прерывает молчание и касается пальцами его колена, немного надавливая. Только сейчас Фурута понимает, что нога под его пальцами немного подрагивает. Несомненно, Ута заметил – это плохо.       В каждом касании, каждом мимолётном взгляде, лёгкой доброжелательной улыбке, имени, произнесённом на выдохе, тонкой струёй яда проскальзывает одно и то же: «Ты мне нравишься, Нимура-кун, и скоро ты очень сильно об этом пожалеешь». Фурута смеётся про себя, убеждает, что ему кажется, но понимает: не кажется. Рано или поздно именно Ута станет тем, кто прекратит его игру сразу после таблички «WIN».       — Я пришёл поговорить, — отвечает Фурута. Не «я хочу», не «мне надо» – желания сильно сужают выбор, и это может оказаться смертельным. Фурута, конечно же, не стесняется своих желаний: он говорит их смело, местами даже преувеличенно, демонстративно, – но только ради того, чтобы ни в коем случае не дрогнул голос. Любое озвученное желание может стать последней просьбой приговорённого, той самой липкой нитью.       — О чём? — Ута улыбается чуть заметнее – снова догадался. Как бы Фурута ни выкручивался, меняя маски и тщательно выбирая формулировки, здесь всё оказывается бесполезным. Он щурится, пытаясь рассмотреть незаметные паучьи сети, чтобы действовать вопреки бесконечным ловушкам, но сложно сделать и шаг, когда липкие нити опутывают тебя со всех сторон, почти касаясь кожи. Каким-то немыслимым образом Фуруте всё ещё удаётся балансировать на тонких канатах, не попадаясь. Ута наблюдает за ним, и у него всего два глаза, даже не восемь, как у паука, но кажется, что их тысячи разбросаны со всех сторон вокруг Фуруты и даже внутри его. Иначе невозможно так безошибочно копаться в его состоянии.       — Как насчёт устроить маленький переворот в Управлении?       Не просит, не выказывает желания – просто предлагает, как Ута, пытаясь повести в их танце.       В улыбке Уты хищно проступают клыки, а сам он склоняет голову вбок, окидывая его взглядом. Фуруте неуютно от него, но он остаётся на месте, продолжая улыбаться выжженной на лице улыбкой.       — Зачем, Нимура-кун? — просто спрашивает Ута, а в красно-чёрных глазах ярким пламенем горит совсем другое: «Я вижу тебя насквозь, и поиграть на моей территории тебе не удастся». На мгновение у Фуруты перехватывает дыхание: идеально выверенная формулировка сгорает в огне, словно клочок бумаги. «Ну, что ж, попробовать стоило», — с мрачным смирением думает он, медленно выдыхая. Улыбчивая маска разбивается, оставляя искаженное от ненависти лицо абсолютно обнаженным.       — Я хочу убить чёртового старика и подчинить себе Управление и Ви, — выговаривает он, а голос клокочет в груди раскалённой магмой. — И я прошу (тебя) Клоунов помочь мне. — Последнее выходит особенно вкрадчиво. Отвратительно правдивая формулировка петлей стягивает горло. Новая нить прогибается под его весом, и её тонкий, едва слышный скрежет отдаётся в ушах.       Ута наклоняется вперёд, касаясь пальцами его щеки – ещё одно невидимое клеймо смерти обжигает кожу, – и вглядывается в нефтяные разводы его глаз. Фурута не двигается, ждёт, рассматривая свою Смерть и ожидая приговора.       — Конечно, Нимура-кун, всё что пожелаешь, — выдыхает Ута, а следом за ним Фурута бесшумно наполняет лёгкие ещё одним глотком воздуха.       Сердце бешено бьётся в груди, и в венах бурлит кровь, наполняя тело пьянящим полубезумным восторгом. Длинные пальцы бога смерти крепче сжимают его талию и ведут на новый раунд их бесконечной игры, и Фурута, трясясь от смеха – или в агонии? – движется в танце, в котором никогда не вёл и не будет вести.