пилигрим

.нулевой сегмент — начало.

Их знакомство напоминало апокалипсис: последний миг в истории человечества, когда отчаяние порабощало людские сердца, а страх истощал рассудки. В тот день Чанёль сидел на балконе своей скудной однушки в обветшалом переулке Сеула; его грубые пальцы скользили по острым струнам не настроенной гитары, озаряя кривой мелодичностью ночную тишину. Бэкхён тогда крикнул: — Эй, парень, как давно ты играешь? И получил тихое: — С тех пор, как ослеп. И оба посчитали, что на первый раз этого достаточно: они просто не были готовы. Бэкхён в тот момент нарек этого загадочного парня самым настоящим сумасшедшим — о них еще пишут в книгах о ненавистной психологии — его не раз заставляли читать эти идиотские «философские» размышления о врожденных патологических недостатках. В этот же вечер Бэкхён небрежно записывает на потертом листочке со светло-лиловыми клетками: Пак Чанёль. 7 этаж. Играет на гитаре, будучи слепым.

.первый сегмент — распознание.

Бэкхёна еще в первый визит к соседу вывела из себя мерзкая трель дверного звонка, поэтому, когда он приходит во второй раз, сразу же ручается, что заменит его. — Если тебя так бесит звонок, то можешь просто не приходить, — с легкой искрой иронии в голосе отзывается Чанёль и, опираясь на деревянную трость, делает осторожные шаги вперед — в неизвестность, — Иди в гостиную. — Эй, — подойдя чуть ближе к Чанёлю, Бэкхён перехватывает его под тощий локоть и помогает дойти до двухместного и изрядно потрепанного дивана в маленькой комнатушке, которую Чанёль именует банальным: гостиная. Бэкхён в который раз убеждается, что этот парень, оставаясь сумасшедшим, путает несовместимые вещи: это не гостиная, а некий хаос вселенной, сосредоточенный на двадцати квадратных метрах; комичное зрелище, которое создавалось слепыми месяцами: разбросанные вещи на грязном ковролине, гитара под сломанной тумбой и витающий в воздухе аромат сладкой черники (кажется, Бэкхён припоминает о рекламе средств для восстановления зрения с этой ягодой — довольно дорогие). — Чанёль, ты различаешь цвета? — осторожно интересуется Бэкхён, не прекращая держать жилистую руку в своей, более утонченной. — Да. В принципе, я не вижу черноты перед глазами, как уверяют молодые врачи по телевизору, доказывая населению о стопроцентной слепоте. Так что цвет волос, одежды и переливы сегодняшнего заката, сводящие тебя с ума, я смогу различить. С чертами лица сложнее, прости. — Ничего, — Бэкхён протягивает к лицу Чанёля свою миниатюрную ладошку и касается небольшого, покрытого корочкой шрама на впалой щеке — интересно, какого это бриться, будучи почти слепым? Но Бэкхён молчит — задавать деликатные вопросы для него это другой уровень отношений: ступень в бесконечность, у которой определен конец. У Бэкхёна язык не поворачивается называть Чанёля инвалидом, хотя все знакомые только и твердят отдать нерадивого соседа в больницу, ссылаясь на то, что ему там будет лучше. Этот лопоухий чудак с черной гитарой наперевес навечно заслужил пожизненного заключения в бэкхёновом матёром рассудке: в тех бесконечных путах неопознанной ранее влюблённости.       Бэкхён видит его в третий раз, но, как после считает на пальцах, убеждается в пятый: Он слепо влюблен в человека, который не может разглядеть его слегка подкрашенные глаза и новый маленький прокол на хрящике правого уха. У Бэкхёна — любовь с первого взгляда; у Чанёля — новый шаг в эпицентр вселенной, случившийся с ним в кратчайший миг, когда он впервые позволил себе обратить внимание на тот бесконечный взгляд, скрывшейся в пелене поврежденной сетчатки. Ночью, сидя за дубовым столом в проветренной комнате, Бэкхён оставляет небольшую пометку в своем миниатюрном блокноте с девчачьими наклейками хеллоу-китти: Все тот же Пак Чанёль с 7 этажа. Любит маффины с черникой и мое пение под его не настроенную гитару времен девяностых.

.второй сегмент — чудачество.

Бэкхён спустя месяц все-таки меняет дверной звонок, но и этот начинает с недавних пор бесить не меньше. — Мое зрение стало ухудшаться, — с порога говорит ему сидящий на деревянной скамье Чанёль, нервно прихватывая край безразмерной толстовки. Он снова похудел: костяшки прорезают бледную кожу, оставляя легкие трещины на аккуратной ладони; колени, так некстати обтянутые маломерными спортивными штанами, кажутся столь хрупкими под давлением локтей, на которые он пытается опереться. — И что на это говорят врачи? — присев рядом, Бэкхён все также, как и в начале их знакомства, берет чужую ладонь в свою, нащупывая грубоватые подушечки пальцев, и принимается их массировать — так посоветовал ему психиатр на прошлом приеме. — Я не был у них, кажется, — пытаясь сделать задумчивый вид, Чанёль продолжает выглядеть комично, — В районе пятисот дней. Он пожимает плечами, слегка задевая сидящего по левую руку от него Бэкхёна, но тут же извиняется, нелепо улыбаясь. Какой же Чанёль все-таки фаталист — Бэкхён даже подумывает купить нестираемый маркер и написать у него на лбу жирные иероглифы в доказательство о своей догадке. Мир должен знать о герое. — Идиот, — понуро бросает юноша, устало выдыхая застоявшийся воздух, кажется, это уже отнюдь не кислород, — Я же десятки раз говорил тебе, что надо посетить этого дурацкого врача. Просто сходи — я помогу. Буду рядом на случай, если что-то пойдет не так. — Меня все устраивает, — на корню отрезает Чанёль, прикрывая бесцветные глаза, — Ты помогаешь мне, не это ли главное? Сидишь со мной сутки напролёт, а то и вовсе ночуешь чаще, чем в собственной квартире. — Я хочу стать твоими глазами, Чанёль. Они, к слову, у меня немного отливают серым, но все равно насыщенного шоколадного цвета, — на губах леденеет легкая улыбка, которую изо дня в день старается выдавить из себя Бэкхён. Он знает, что Чанёль чувствует её — пальцы на руке слегка сжимаются вокруг тоненького бэкхёнова запястья, — Я буду говорить тебе, куда идти; буду останавливать своим громким голосом, когда ты сделаешь шаг в сторону пропасти; кричать, сдирая глотку, видя, как ты под гнетом людского мнения полосуешь раскаленным лезвием свои вены.       — Скажи, Бэкхён, зачем ты вообще тогда пришел ко мне домой под предлогом «посмотреть гитару»? Сам же знал, что я, как наивный придурок, поведусь на знакомство. Неужели тебе так нравится наблюдать, как я изо дня в день сшибаю телом все возможные углы в квартире и лежу с открытыми глазами на полу в гостиной, потому что, черт, я неуклюжий двухметровый идиот? — Чанёль не плачет — его глаза еще с рождения лишены этой функции; хотя ему, честно, иногда ужасно хочется захлебнуться в соленой влаге, заполняя слезами опустевшие легкие. — Ты такой и есть, — осторожно произносит Бэкхён, кончиками пальцев касаясь отросших волос Чанёля. Он упустил момент, когда вечно топорщащиеся в арт-хаосе патлы защекотали бархат его алебастровой кожи, — Кажется, я научился предугадывать твои действия. — Ты знаешь обо мне больше, чем я сам, — усмехается куда-то в пустоту Чанёль, представляя в рассудке рукопись с бесконечной тирадой о не сбывшейся надежде, которую годами слагали мировые ораторы, — Кто же ты тогда такой, Бэкхён? — Пилигрим. Подсознательный апогей твоей мечты, о которой боишься говорить. — Мне кажется, книги по философии плохо на тебя влияют. Не слишком ли вычурно звучит для простака, живущего в таком районе Сеула? Пропустив слова мимо ушей, Бэкхён прикрывает глаза и осторожно поднимается на ноги — все также обутые в черно-белые суперстары. Он смотрит на себя в зеркало, откидывает чёлку назад и пытается улыбнуться отражению, спрятанному в заляпанной поверхности стекла. Интересно, что бы сказал Чанёль, увидев эти нещадные лиловые синяки под глазами и исхудавшие щеки, которые вечно обжигал румянец. Все это с недавних пор. Ночью рождаются миниатюрные иероглифы и красное сердечко на тетрадных полях: Сегодня Пак Чанёль сказал, что рад быть слепым. Чудак, не правда ли?

.третий сегмент — вторичное начало.

Спустя полгода Бэкхён делает копию ключей от чужой квартиры и хранит их в глубоком кармашке своего кожаного рюкзака, с которым он не смеет расставаться ни на минуту — какой-то принцип ещё с подростковых времен. Из длинного прохода коридора видна освещенная закатом гостиная, где на кожаном диване сидит Чанёль и, как приглядывается Бэкхён, смотрит в одну точку на выбеленном потолке. — Представляешь, я окончательно потерял зрение, — Бэкхён роняет на пол пакет с упаковками быстрорастворимой пищи и смотрит на неприемлемо воодушевленный силуэт перед собой — Чанёль улыбается. — То есть? — в голосе заметны нотки тихого шока, но парень старается держаться — не этому ли его учил невидящий Чанёль — человек, которого мир лишил возможности любоваться красотой. Любоваться Бэкхёном, между прочим. — Вот так. Проснулся утром, открыл глаза, а перед глазами, как ни странно, чернота. Помнишь слова врачей по телевизору, о которых я тебе говорил в первую встречу? — бесцветная радужка переливается под ласковыми лучами заходящего солнца. Бэкхён кивает — говорить почему-то сейчас не хочется; сердце сжимается от беспомощности Чанёля: он тянет руку в сторону, пытаясь ухватиться длинными пальцами за дверной косяк и сделать шаг вперед — тактильные ощущения его никогда не подводили. Не без чужой помощи он все же доходит до опустевшего холла и пытается устоять на дрожащих ногах.       Чанёль неуверенно вертит головой и только потом, ориентируясь на свой острый слух, встречается с бэкхёновым взглядом; он все равно уверен, что смотрит четко на него — чувствует трепещущим сердцем, как Бэкхён стирает невидимые слезы с покрасневшего лица — осознает, что точно также беспомощен в этой мерзкой форс-мажорной ситуации: — Бэкхён, как ты выглядишь? — Чанёль нещадно хватается пальцами за углы трюмо в коридоре и переносит вес тела на ладонь, боясь споткнуться о невидимый Эверест на прожженном ковре. — Как парень твоей мечты, — с легкой улыбкой на сахарных устах Бэкхён шарфом делает петлю вокруг своей длинной шеи. — Тогда тебе стоит быть тише: не люблю шумных. — Я исправлюсь, обещаю. Только дай время. И Чанёль вкрадчивым шепотом на ухо предупреждает о пяти днях. Бэкхён в поцелуй обещает уложиться в два.

.четвертый сегмент — знакомство наоборот.

Это случается на следующий день, когда Чанёль, даже не заперев дверь, сидит на скамье в коридоре и покорно ждет прихода Бэкхёна — рефлексы на патологическом уровне. А Бэкхён, к слову, вот уже неделю ходил к врачам, обещая, что узнает названия таблеток, которыми возможно будет немного восстановить потерю зрения. Это малое, что в состоянии сделать он, но даже и на такие заявления Чанёль по-старчески ворчит, что ему, черт побери, ничего не нужно! Но Бэкхён покорно идет в больницу, уверяя, что вернется с хорошими вестями. И Чанёль улыбается, мягко целуя сухую щеку на прощание и улыбаясь, — по-идиотски, но Бэкхёну нравится.       Из больницы он приходит промокший и понурый — омрачён сегодняшней погодой, но никак не глупым диагнозом от своего хирурга, что вы; сейчас Бэкхёну мерзко — он прекрасно осознает, что неимоверно рад слепоте Чанёля, ведь он уничтожен своими собственными мыслями, проблемами катастрофического масштаба и изредка лезет с расспросами, коими его любят доканывать знакомые. Идеальный во всем — так считает Бэкхён уже на протяжении долгого полугода, за которой он успел сильно измениться (даже его собственный лечащий врач заметил). — Я смогу уложиться в два дня, как и обещал. — Не торопись, — Чанёль осторожно перехватывает теплое запястье и улыбается, даря юноше непроизвольное серебро своего взгляда, глуша трепетным поцелуем не прошенный голос.       Комично становится с самого начала, когда миниатюрная ладонь Бэкхёна касается стройных бедер Чанёля: пальцы осторожно поглаживают напрягшиеся от, как утверждает Чанёль, гравитации мышцы, немного массируя их, стриженными ноготками царапая бархатную кожу. Они целуются в темноте — так кажется Чанёлю, потому что он беспорядочно перебирает пальцами в прогретом воздухе, отчаянно пытаясь ухватиться за исхудавшее тело Бэкхёна. — Что ты чувствуешь? — шепчет Бэкхён, когда его губы смыкаются на выступающих ключицах, даря трепещущую дрожь по телу Чанёля, а острые клыки, сдавившие нежную кожу, пускают короткий разряд не ощущаемого с давних пор наслаждения. — Возбуждение, — чуть болезненно закусив губу, Чанёль не торопится закрывать глаза, — Ты даришь мне его. — Верно, — и, мягко огладив прорезающие кожу ребра, Бэкхён испускает легкий смешок — его взгляд приковывает россыпь розовых родинок чуть ниже груди: букет миниатюрных ромашек на цветочном поле. Он целует проступающие тазовые косточки, оставляет засос немного выше черной дорожки волос и улыбается, когда ощущает в своих густых волосах шершавые кончики пальцев — Чанёль пытается прочувствовать всё полностью. Они целуются в последний раз: у Бэкхёна ужасно болит горло, а язык саднит от слишком сладкого послевкусия любви, по терпкости напоминающее виски. А Чанёль переводит дыхание, кладя ладонь на хрупкую грудную клетку, стараясь телепатически успокоить сердце, в то время пока пальцы Бэкхёна настойчиво стягивают с худых бедер спортивные штаны и оглаживают эластичную кромку черных боксер, норовя нырнуть в настоящий эпицентр колоссального возбуждения: огладить подушечками пальцев член сквозь грубоватую ткань, коснуться губами алой головки, запустив язык во влажную уретру, пустив легкий холодок по чувствительной коже, а потом вернуться к распахнутым в хриплом стоне губах, задаривая Чанёля поцелуями: влажными, от которых сносит крышу, а губы обжигает от страсти, расползающейся в кислороде этой маленькой квартиры. — Чанёль, — тихо зовет Бэкхён, отрываясь от ласк и смотря сейчас на серебряные глаза. И он может поклясться, что видит на уголках соленую влагу и дымку возбуждения вокруг белесого зрачка, — Аккуратно приподнимись. Я придержу за локоть, не переживай. Издав тихий звук, больше похожий на недовольство, Чанёль все же поднимается, вцепляясь в хрупкую руку Бэкхёна с такой силой, что старший скулит, умоляя быть осторожнее. «Господи, дай мне еще неделю, чтобы я наконец собрался с силами и сказал этому идиоту, как сильно его люблю!» — прерывая немую молитву своим бархатистым смехом, Чанёль бережно ищет впереди лохматую макушку и пропускает мягкие пряди сквозь свои грубоватые пальцы, щекоча подушечки непослушными кончиками чужих волос. — Умница, — запечатлев быстрый поцелуй на припухших губах, Бэкхён снова опускается на колени и подцепляет резинку боксер, оттягивая, а затем отпускает: усмехается, видя сведенные на переносице брови и прикушенный кончик языка — уже с кровью, — А теперь сделай глубокий вдох. Маленькая ладошка филигранно ложится на левую сторону вздымающейся в бешеном темпе груди, прикрывая возбужденный темный сосок, и несильно надавливает, стараясь слиться с бешеным сердцем в позолоченной клетке где-то глубоко внутри. Поцелуи спускаются ниже — от выделяющихся ключиц, которые Бэкхён ни раз сравнивал с кинжалами, до белья, оставляя еще несколько следов — теперь уже на внутренней стороне стройного бедра, где алые лепестки укусов так искусно контрастируют с бледной кожей. Он бережно касается возбужденного члена обманчиво-теплой ладонью, мучительно давит на малиновую головку, растирая мягкой подушечкой пальца сочащуюся из уретры смазку, а затем нежно целует мошонку, задевая зубами мясистую кожицу на яичках. Чанёль тратит запас воздуха на грубый поцелуй: его губы осознанно терзают бэкхёновы, убийственно мягкие, а языки яростно бьются в остервенелом танце, мешая кровь и пуская алый коктейль в чужое горло. — Ты убиваешь меня, — пытается отдышаться Чанёль, наконец прикрывая глаза и болезненно ударяясь затылком о бетонную стену позади. — Воскресни, Чанёль, ты еще не погряз в туманном оргазме, который я собираюсь подарить тебе, — Бэкхён кусает чуть выше бедра, а затем поцелуями спускается ниже, носом утыкаясь в сплетение голубоватых вен, а следом терзает языком, запуская кончик под натянутую кожицу и собирая горьковатую смазку с гладкой головки. Пальцы нещадно давят на макушку, из-за чего Бэкхён подается вперед, заглатывая почти на половину, морщась, — гортань тут же начинает саднить — он тихо просит Чанёля уменьшить давление на голову и позже делает спасательный вдох, теряя легкий стон в обилии подступившего кислорода. И Бэкхён снова пробует губами головку, жмурясь, когда горечь оседает не только на языке, но и расползается по нёбу, обжигая чувствительные стеночки. Чанёль, жмурясь, делает плавное движение бедрами, напрягая ягодицы, а после снова оседает на скамейку, сжимая руки в кулаке и губами умоляя ускориться, потому что, господи, я не выдержу и минуты, блядский Бэкхён. Тот ухмыляется, из-за чего легкая вибрация заставляет Чанёля глухо простонать. Действия убыстряются, когда Бэкхён замечает на покосившемся комоде песочные часы и, подаваясь незаметному порыву, переворачивает их, любуясь тем, как сотни крохотных песчинок скользят по гладким стеклянным краям и разбиваются о пучину точно таких же — захватывающе. — Минута, — он шепчет прямо в губы, доводя до исступления своими восхитительными пальцами: сжимает ладонь в кольцо, пережимает у основания, второй рукой массируя потяжелевшие яички, и сдавливает головку, распределяя смазку по всему члену. А то, как капли спермы смотрятся на бледном животе, стекая вниз, пачкая черные короткие волоски, Бэкхёна убивает окончательно — он кончает спустя мгновение, даже не притронувшись к себе и болезненно подавив растущее в сердце немыслимое чувство. Кажется, это любовь. — Нам остаётся чуть больше суток, Чанёль, — и Бэкхён скрывает в поцелуе свои кристальные слезы на уголках подкрашенных глаз — Чанёль снова не знает о его слабости.

.пятый сегмент — предначертанные иероглифы.

Если бы Бэкхён мог исключить из жизни временные сегменты, то он, в первую очередь, стёр бы из памяти первое знакомство с бестией, покорившей его своим грубым голосом и невообразимой игрой на классической гитаре. Потому что стоять перед близким человеком с опущенной головой и знать, что каждая до единой эмоции останется незамеченной — паршиво. Чанёль, как и всегда, смотрит то вниз, то вперед, зрительно игнорируя чужие движения, а потом хмурит брови, чуть закусывая губу: — Бэкхён, ты что, в молчанку играть собрался? Он видит, как дёргается веко вокруг навечно ослепшего глаза в тщетных попытках разглядеть его, бэкхёново личико, — заплаканное. Но Бэкхён продолжает упорно молчать. — Эй, Бэкхён, прекращай смеяться надо мной, — проскользнувшее недовольство быстро заглушается легким поцелуем, который пытается подарить Бэкхён, жмуря глаза от нескончаемого потока слез, а костлявые пальцы до боли сжимают напряженные плечи, ища поддержки. И, затянувшись ароматом терпкого одеколона, Бэкхён наклоняет голову, утыкаясь лбом в грудь Чанёля, чуть оттягивая края просторной футболки, и мочит ткань бесшумными слезами, крепко прижимаясь к теплому телу и про себя зачитывая успокаивающую католическую молитву. На груди Чанёля медленно расцветают неровные отзеркаленные иероглифы, которыми Бэкхён пытается описать апокалипсис в его (их) жизни. Из-за слез ткань намокает слишком быстро; Чанёль немного морщится от непривычных ощущений, когда соленая влага касается его кожи, но после крепко прижимает к себе дрожащее тельце Бэкхёна, когда его палец мертвенно соскальзывает с ребер — окончание фразы: Я навечно останусь немым.

.окончательный сегмент.

Бэкхён тянет Чанёля за длинный рукав безразмерной толстовки, подталкивая к невысоким и слегка ржавым перилам в готическом стиле — границе между полным отчаянием и заточенными навеки надеждами. Касаясь подушечками пальцев не бритой долгое время щеки, Бэкхён исступлённо молчит, пытаясь уничтожить миллионы слов, что так яростно танцуют на его языке: от признаний до глупых и никчемных оправданий; его некогда аристократические и ухоженные пальцы снова выводят по костлявой груди Чанёля кривоватые иероглифы: Слепое молчание. Записка на прикроватной тумбочке уже затерялась в пустыне из крошек пыли и бумажного мусора, погрязла в забытой мелочевке и утонула в лужице из содовой. Написанные в поздний вечер строки так и не окажутся увиденными: «Моей исповедью послужат сотни слов об идеальных и неземных мечтаниях, которые я воображаю в цветочных грезах между границей сна и монохромной реальностью. В тот миг, когда я перестану быть твоими глазами и безостановочно вести вперёд, обещай, что ты станешь моей путеводной звездой; я даже дам тебе имя — Сириус. Беспрекословно буду идти за тобой, крепко хватаясь за рукав той бежевой толстовки, которую мы купили на распродаже в магазинчике моей тетушки; ты будешь продолжать говорить какую-то бессмыслицу и утверждать, как сильно любишь меня, а я в это же время буду стоять позади и отчаянно кивать; буду тихо плакать, уверяя себя — ты не увидишь моей слабости. Знаешь, я хочу остаться все тем же "мужчиной твоей мечты". Я же теперь стал куда тише, да, Чанёль? Все как ты хотел. Теперь… Мы сможем быть вместе? P.S. Твой голос свёл меня с ума ещё в первую встречу, правда. Ты тогда играл седьмую сонату Бетховена на своём балконе. Прости, что не говорил о влюблённости. Прости, что никогда больше не услышишь об этом. Навечно: Твой пилигрим.»       Он делает уверенный шаг вперёд, загребая пожелтевшие листья и сухую грязь на промерзшей крыше собственного дома порванными мысками некогда белоснежных кроссовок. У Чанёля искрится улыбка, когда пальчики Бэкхёна нещадно хватаются за его ладонь, пытаясь спастись от зыбучих песков перламутровой симпатии: — Бэкхён, позволь мне надеть на твои пальцы сотни колец из чистейшей алмазной пыли, собранной с оболочки моей влюблённой души. Бэкхёну хочется съязвить, что его самого когда-то ругали за вычурные фразы, но он испускает бесшумный смешок и улыбается, скрепляя их ладони в замок вечности. Его колотящееся сердце, кажется, отбивает басы известного припева из песни рок-группы лихих восьмидесятых. — Эй, — у Чанёля на долю секунды пропадает голос, — Посмотри на меня, прошу. И Бэкхён поднимает на него свои слезящиеся глаза, улыбаясь так искренне и невинно, что у Чанёля от слепого ожидания теперь окончательно останавливается сердце — чертова патология. Шаг. И Чанёль улыбается своей давней детской мечте — он наконец взлетел. Вдох. И Бэкхён плачет, смотря на то, как перед глазами расплывается лиловый горизонт, а тёплая и грубоватая рука Чанёля касается его собственной:       — Спасибо тебе, пилигрим. Бэкхён продолжает молчать. Сегменты его жизни складываются в стеклянный шар, в котором Бэкхён решает навечно запечатлеть улыбку Чанёля: она разбивается о сырой асфальт на сотни осколков под соловьиную трель. И он вместе с ней.