Боги Олимпа. Афина, Персефона и другие

— Мой дорогой, что за небылицы?! —Афина Паллада! Клянусь, что пою, то всё — правда!       Персефона Златовласая улыбнулась молодому певцу: юноша был порывист и искренен. Афина благодушно прикрывая красивые глаза,кивнула ему, чтобы он продолжил развлекать их с подругой новомодными романсами, которые в последние недели были в почёте у Царственной четы и вообще в столице. В форточку залетал майский ветер, подыгрывавший, казалось, Орфею, перебирал вместе с ним медные струны, и непостижимо увлекал с его тенором мысли женщин прочь.       Удивительно, но незамысловатые слова песен, которые он распевал, вбирали в себя качества, отнюдь им не присущие: где рифме не хватало гармонии, там его голос заставлял дыхание замереть от высот и смелости; где строфе недоставало искренности — Орфей вкладывал трепет и архаичную простоту, побуждавшие мысль растворяться , а сердце — любить.       Как это часто бывает после проникновения в душу подлинного искусства, в компании едва в воздухе замирал голос Орфея, наступала молчаливость и задумчивость.       Хотя, как любят в суе нынче на страницах журналов отметить маститые литературные критики и эссеисты ( ибо на произведения большего объема их великого таланта, видимо не хватает, и они любезно тратят его на нас, несчастных заблудших овец, наставляя нас на путь истинный, и прививая "хороший вкус") — искусства подлинного или вообще проверяемого на глубину и правдивость не существует.       Что же до нашего маленького триумвирата, то ,как я уже упоминал, он погружен в задумчивость и некоторый сорт меланхолии.       Афина, медленно пуская дым от мундштука вверх, смотрит поверх рояля в окно, где начинает опускаться мягкий закат. Орфей ,как все люди творческого духа, в нервическом возбуждении и умилении обошел комнату, перебрав в руках несколько предметов, а потом, обессиленный, опустился в кресло в углу, прикрыв глаза, и позволив смеси экстатического и чувственного заполнить все свое существо. Его бледное лицо чуть вытянулось, под веками образовалась слеза: она потекла по его впалой щеке. Ему виделась Эвридика. Она восхищалась им, она говорила ему о нем, он чувствовал прекрасное в своем страдании.       Персефона, сидя с идеально прямой спиной на кушетке по диагонали от своей любовницы, как никогда чувствовала потребность в молчании. Она была отделена от всех в комнате своим ощущением чего-то глубокого и очень интимного, что мгновения назад наполнило её вместе с вдохновенным пением Орфея.       Ей отчего-то было одновременно и высокомерно-неприступно и умильно-жалостливо. Она хотела бы жестоко высмеять, гордо отвернуться и упасть со слезами любви в ноги. Кому? Кого? Она и сама не понимала, но сладостно переваривала в себе этот болезненный ком и тем была счастлива. Она бы поклялась, что она сейчас и счастлива и несчастна глубоко и искренне. И ей казалось, что никто её и уразуметь-то не в состоянии, а лишь она — только ей такая доля выпала. И страдать за всех, и претерпевать, и быть милосердной для всех и ласковой, и находить прекрасное и достойное в том и тех, от чего все отвернулись. Быть всем матерью ласковой, которая в лоб и глаза целует перед смертью, и сильной, проницательной, великой. Глаза её тоже наполнились слезами. Ей было и жаль себя и она восхищалась собой. Она одновременно бесконечно жалела себя и гордилась высокомерно. Чувства в её сердце переполняли его до отказа, ей дышать становилось невмоготу, но она через мгновение с почти молитвенным умилением приоткрывала губы и впускала в себя воздух. Она бы, спроси её кто, не смогла бы внятно объяснить о чём её сердце чувствует и вздыхает душа, но вещи это были такие простые,как ей казалось, и такие искренние, всеохватные, что тут и понимать было нечего. Но никто её не спрашивал.       А потому, она лишь продолжала снова и снова крутить в мыслях какие-то бледные полуобразы и фразы, которые, повторяясь как молитва, заученная с детских лет, бередили ей всё её существо и наполняли сладостным болезненным сочувствием к самой себе и своей жизни. Ей отчего-то было жалко своих лет, что она не молода уже, хотя толком, не смогла бы объяснить что было в её судьбе ей неугодно и что бы она поменять хотела. Она не хотела этих прямых, грубых вопросов. Ей просто хотелось про себя повторять, что она уже не молода и годы уходят, неумолимо унося её молодость. Она вспоминала Аида, вспоминала свою любовь к нему, и находила, лишний раз, в ней подтверждение своего великодушия, своей доброты и незащищенности, жертвенности. которая искупала и его старую жестокость, и неразумную грубость, которую он проявлял в былые времена. Она излечила его пороки своей любовью.В ней было много любви. Она чувствовала, что в ней было много той любви, которая, погибая среди убийственных волн в шторм, продолжает улыбаться, глядя в глаза тому, кого она спасла, кого смогла вынести на берег, кого она оставляет жить вместо себя ради его счастья. Персефона обвела взглядом комнату невидящим, озаренным нездешним огнем возбуждения и восхищения своим чувством, взором, видя что-то свое, словно оглядывая свой собственный жизненный путь и тайный, удивительный смысл, с которым она проживает и который несет сквозь свою и чужие судьбы. Она оглядела Афину, вспомнила Аида, и её сердце наполнилось любовью — возвышенной, чистой, святой — к ним, к себе, к своим детям, к жизни, и к этому вечеру. В нём было так много правды и судьбоносности! Её глаза были полны слез счастья; она улыбнулась.       Наконец, слезы вернули её в реальность. Казалось её душа отлетала далеко, и теперь вернулась — обновленная и возвышенная. Она быстро смахнула слезы с ресниц и, обновленная, любящая, такая прекрасная и сильная своей вечностью, красотой, любовью, — она чуть наклонилась и погладила по колену Афину, даря ей свет своей возвысившейся души. Та, тоже отрываясь от каких-то своих мыслей, повернулась и чуть рассеянно улыбнулась. О чём думала она — никто не знает.       Допив шампанское и позволив Орфею накинуть себе на плечи жабо, дамы вскоре двинулись вместе с ним к выходу. Наступал закат и им нужно было еще успеть на ужин. В лёгком возбуждении и с шутками, они спустились вниз к крыльцу, где их уже ожидал автомобиль Гефеста и его шофёр. Вечер обещал быть веселым.