истории, написанные простым карандашом на обороте старой открытки

«Согласны ли вы…». Чонгук постепенно переставал чувствовать собственное тело. Сквозь него проходили звуковые волны. Голос оперной дивы резонировал, отталкивался от сидящих, как от потолка и стен. Место 936 опустело. Чонгук с удивлением отметил, что пространство стало живым, осязаемым, с пустотами в форме человеческих тел. Зал зааплодировал, находиться в этом дребезжащем студне стало невозможно. — Куда ты? Он шёл мимо многоэтажек, в которых за стеклопакетами — пульсирующая биомасса вперемешку с бетоном и железными сваями. Вопль младенца, щелчок зажигалки и округлый звук вспыхивающего газа, глухой стук воды о пену с искусственным ароматом лотоса, стон девушки и скрип кровати. Так много информации разрывало тело. Чонгук спрятался от этого хаоса в упорядоченных вибрациях музыки. Наконец колени подогнулись. Он падал мягко, словно заботливая мать укладывала его в колыбель. Над ним мелькали силуэты в лучах красного света. Их танец был похож на ритуальный, а жертвой, конечно же, был Чонгук.  Он перестал различать голоса и движения. Вынырнув из глубины своего колодца, он видел под собой выгибающееся тело. За оболочкой из белой кожи и голубой сеточки вен (казалось — мерцающих в полумраке), раздавались пульсации. Чонгук припал губами к тонкой шее, вновь погружаясь сквозь толщу воды в бесконечный колодец. Он не хотел, его мутило.  — Куда ты? Очнулся, уже опираясь руками о края раковины. Посмотрел в зеркало и не увидел там ничего, хотя бы по форме напоминающее человека. Отражение мелькнуло несколько раз и погасло — перенапряжение, спираль накаливания порвалась, вновь оставив в зеркале только белые кафельные стены. Пустота залилась безумным лающим смехом. Она с издёвкой вопрошала вслед убегающему: — Куда ты? Чонгук нёсся как по воздуху и не чувствовал боли, когда лестница закружилась вокруг него, впиваясь углами в спину. А затем словно очнулся ото сна. Сердце забилось быстрее. Отрезвляюще белые стены, окон нет, но дневной свет пронизывает до костей. Чонгук знал, что за этим последует. В носу неприятно засвербело, горло стянуло ремнём.        С гудящим трепетом, с каким поднимаются на эшафот, Чонгук ждал, и вот — Он зашёл.  Его Бог был хрупок и одет в белую хлопковую пижаму. Волосы цвета гречишного мёда, чёрные провалы глаз, за которыми — вся жизнь Чонгука, все его воспоминания, всё самое настоящее и имеющее смысл. Бог был спокоен, его лицо не выражало ни грусти, ни презрения.  Они встречались в третий раз. Наученный прошлыми встречами, Чонгук не плачет, не просит остаться, не задаёт вопросов. Он даже дышать себя заставляет тише — чтобы не вспугнуть, и оттого сердце стучит в самые виски. Сколько минут у них есть? Секунд? Бог бесконечно силён, а Чонгуку еле хватает сил, чтобы не умереть от волнения и любви. Прохладная рука касается его щеки. В памяти всплывает день на исходе июля, оранжевые лучи на простынях, полуденная лень в теле. Чонгук помнит обнажённую спину, тёплый поцелуй, пристальный взгляд прищуренных тёмных глаз. Ему было двадцать два.  Скуля, как побитая собака, он прижимается лбом к острым коленкам Бога. Тот снисходительно смотрит снизу вверх, но больше ничего не может сделать. Отдать обратно хоть крупицу? Вот уж чего удумал. Чем больше Чонгук старается окунуться в ушедшее, тем больше оно ускользает. Комната пустеет. Свет гаснет.

***

«Блядь, да что ж это такое». Намджун ничего не может поделать, только скрещивает руки на груди и подпирает плечом стену, пока Чонгук пытается отдышаться над заблёванным унитазом.  Автоответчик прокручивает двенадцатое сообщение. Люди кричат, язвят, обвиняют. Двенадцатый апостол грозит увольнением. В подтексте мелькает мысль о том, что пора искать новый источник дохода.  В пятикомнатной квартире заметно поубавилось вещей. Когда она опустеет, Чонгук найдёт арендодателя, а сам погостит у Намджуна. Долго жить у него не собирается. Судя по увеличению доз, долго жить он не собирается в принципе. Есть, конечно, идея сразу продать жильё и вбухать всё в самый улётный золотой шприц, какой только могло себе представить человечество. Центр Сеула, как никак, дорогой район. Намджун сползает по стене и уныло разглядывает следы от вынесенной мебели на пустом полу. Он как сон вспоминает невыносимую жару на Гоа и дурацкие венки на гавайский манер. Его ноги утопали в раскалённом песке, пока он патетичным голосом священника читал клятву у импровизированного алтаря. «…Быть вместе в горе и радости, богатстве и бедности?..» Чонгук хохотал, Тэхён сжимал губы, сдерживая смех. Они были согласны, бесконечно согласны. Ветер трепал волосы цвета гречишного мёда, волны шумели и разбивались о скалы, окружающие гавань. Месяц назад в очередном гадюшнике (считай — в храме, в котором можно было встретить своего Бога) Чонгук познакомился с человеком, подарившим ему идею. Даже цель. Почти смысл. «Белое золото, чёрный бриллиант в два карата. В денежном эквиваленте… хотя, в денежном тебя не интересует, да?». Старику, который разглядывал кольцо, было восемьдесят лет. А может, двадцать. Его пергаментная кожа плоскими складками свисала под щеками, мутные глаза смотрели с хитрецой. «Хватит на десять раз, чтоб меня. Сдохнуть можно. Ты подумай. Всё равно же снимут, пока будешь валяться». Чонгук полощет рот, сплёвывает. Худыми пальцами растирает воду по уставшему лицу. На безымянном болтается обручальное кольцо — символ вечной связи и клятвы быть вместе навсегда. Обеспокоенный голос Намджуна не успевает догнать его. — Куда ты?

***

Чонгук сидит в комнате с белыми стенами. Он сбежал от них всех, теперь его не найдут. Робкая радость позвякивает в нём как колокольчик у входа в храм. Чонгук душит в себе и радость, и надежду, потому что они вот-вот станут всеобъемлющими. Он сбежал. Подумать только. Сбежал ото всех. Скрип двери, шорох одежды. Бог всё также красив и печален. В выражении его лика появилось что-то обещающее и нежное. Он протягивает руку. За спиной Бога всё та же дверь, на этот раз приоткрытая. За ней — раскалённый песок, шум волн. Чонгук смотрит во все глаза. На губах чувствуется солёный ветер. И если приглядеться, у самой кромки воды на деревянных сваях стоит домик с соломенной крышей. Чонгук знает, что там всё маленькое пространство занимает кровать с солнечными простынями. Он берёт своего Бога за руку и выходит следом за ним. К океану.

***

— Куда ты? «… пока смерть не разлучит вас» — К Нему.