Ненавидеть серый

Как же заебало видеть это омерзительно серое лицо в зеркале. Как же заебало видеть сотни и тысячи точно таких же серых, таких же обделенных лиц, что каждый день проносятся мимо тебя на улице. Мир несправедлив. И всегда таким был. Серые люди, серые лица, серые чувства. Девяносто девять из ста останутся такими на всю жизнь и никогда не узнают, что значит эта "жизнь" на самом деле. Будут бегать по улицам города, в отчаянии звать своего человека. А он в это время будет бегать где-нибудь в Африке, такой же испуганный и отчаявшийся. Серые люди не живут долго. Двадцать пять - тридцать лет максимум, больше не выдерживают. Психологически сломленые, уставшие, потерявшие надежду найти свою родственную душу, они сигают с мостов, крыш, вскрываются, вешаются... Только один человек из ста получает билет в "рай". В "рай", где ты не серый, где ты живешь, где рядом сидит человек и чувствует все тоже самое. Диме двадцать восемь лет. Ларин устало глядит на свое отражение, в который раз не замечая в нем ничего кроме скуки, кроме тоски... Дима откровенно заебался. В такие моменты ему хочется просто лечь на кровать и уставившись в потолок перебирать струны на своей дражайшей укулеле. Дни бы проносились за днями, а он бы все играл и играл. Играл бы до последнего удара своего сердца. Драматично? Может быть. Пафосно? Определённо. Честно? Да, Ларин был честен с собой. Он уже давно потерял надежду встретить своего гребаного соулмейта, того, кто заменит тошнотворный серый на... любой другой цвет. Дима сдался, опустил руки и не верил, что сможет найти этого человека среди остальных семи миллиардов. А укулеле, какой бы неодушевленной вещью не была, лежит все время вот тут, рядышком, позволяет ночами напролет наигрывать незамысловатый мотив и наслаждаться насыщенным красным цветом своего корпуса. Ничто не может сравниться с инструментом. Ничто не может вызвать хоть каких-либо эмоций, такого чувства жизни, удовольствия, кроме как укулеле... и Хованский. Перманентное чувство ненависти - вот, что заставляет Ларина двигаться вперед, развиваться и не прыгнуть однажды с высотки навстречу серому асфальту. Юрий Хованский - алкоголик, отвратительнейший комик, деградируещее отребье и просто мразь. Только он один может вызвать в Диме ту бурю эмоций, в которой он так нуждается. И Ларин ему за это благодарен. Тайно, естественно. Нельзя же благодарить своего врага. Ларин улыбается, звеня связкой ключей, запирает дверь в квартиру и спускается на улицу. Он взволнован и разгорячен, даже несмотря на окружающие его повсюду серые лица, даже несмотря на то, что сам был серым и чувствовать что-то яркое не мог по определению. А так как укулеле осталась дома и другой такой под рукой у Димы не было, единственной причиной его возбуждения был Хованский. Ларин зло ухмыляется, чуть обнажая ровный ряд белых зубов. Дима едет на версус. *** 1703 встречает видеоблогера приглушенным фиолетовым светом. Ларин с отвращением оглядывает собравшуюся здесь публику. Серые люди в фиолетовом свечении отнюдь не преобретают новый оттенок отличный от серого. Нет. Все становится лишь контрастней, лишь сюрреалистичней. Дима аккуратно закрывает дверь наружу и шагает вперед. Кажется, его заметили. Кто-то что-то кричит, кто-то смеётся, доносится стук стеклянной тары за барной стойкой, какая-то мелодия, но Дима не обращает на эти мелочи внимания. Он мечется взглядом, пытается найти своего ненавистного. И вот он - серый ублюдок тихонько потягивает пиво и самодовольно ухмыляется. Будто уже выиграл. "Как же я его ненавижу," - думает Ларин, невольно улыбаясь. Он знает, чем вызвана эта улыбка. Ненависть стала его наркотиком. Наркотиком, который отгонял серые краски. Дима не знает, что чувствует сейчас Хованский, но может поклясться, что когда они встретились взглядами, всего на секунду, то он прочел в глазах своего врага лютую ненависть. И почему этот факт вызывает в Диме Ларине то пьянящее чувство эйфории? Они смотрели друг другу в глаза вживую впервые, но как это было приятно, как окрыляюще это было для Димы. Так же, как и в живую слышать сочащиеся ненавистью и презрением слова, брошенные Хованским на интервью. Стандартное "Пошумим, блять!" от Ресторатора Дима пропускает мимо ушей, ведь первым начинает он, поэтому нужно собраться. Ларин улыбается, легко, уголками губ. Начинается его раунд. Слово за словом, строчка за строчкой, панчлайн за сетапом. Ларин уверенно зачитывает свой текст и наслаждается, кидая яростные взгляды в сторону противника. А тот все также надменно улыбается и потягивает пиво. "Должно быть уже теплое," - ехидно замечает Дима. Он чувствует себя живым. Чувствует себя живым зачитывая текст полный оскорблений и неприязни. Дима и не замечает, как подходит к последним строкам: - Время облачаться в траур. Раунд! Толпа шумит. Хованский и Ларин смотрят друг на друга. Но теперь уже по-другому. В уныло-серых глазах Юрия Дима видит что-то еще, что-то кроме ненависти. Ларин несколько раз моргает, но странное видение не проходит - Хованский смотрит по-иному, все также озлобленно, презрительно и надменно. "Глупый петух," - думает Дима, забывая о странной перемене во взгляде своего ненавистного врага. Шерлока, если позволите. Хованский начинает свой первый раунд: жесткий, эмоциональный, злой - бальзам на утомленную, серую, жаждущую красок душу. И даже не так тошно смотреть на блеклых, стоящих толпой людей, читающего свой раунд Хованского... на свои собственные бесцветные руки. Ларин вслушивается в текст, не пропускает ни слова, как героиновый наркоман тянется за новой дозой, так и Дима с нетерпением ждет каждый новый панч Юрия. И с восхищением его выслушивает. С восхищением... Ларин не знает, когда от простого и ясного "ненавижу" он перешел к неопределенной связке "ненавижу, но восхищаюсь". Зато он знает, что именно видел в глазах Хованского - эту взрывную смесь эмоций, такую противоречивую и... соблазнительно приятную? Раунд за раундом соперники метают друг другу пламенные взгляды. Естественно, не в том смысле, что Хованский хочет исполнить свое обещание, данное на интервью. Нет. Просто от эмоций сносит крышу. И это не нормально, по-крайней мере для серых людей. Дима с ужасом осознает, что ему плевать кто выиграет, лишь бы этот версус не заканчивался. Вот так стоять и высказывать все, что ты думаешь о противнике, дорогого стоило. Вот так стоять рядом с Хованским. И не нужны ему никакие соулмейты. Родственная душа? Да к черту ее! Цветная жизнь, как сахар - сладка и желанна. Но у Димы-то, блять, аллергия. Ларин заканчивает свой второй раунд и начинает Хованский. Сыплются едкие ответки и панчи. Дима наслаждается тем, как на лице его врага во всей своей естественности отображаются ярость, высокомерие, пренебрежение, надменность... - ...но Бульба в здании, я тебя породил, я тебя и убью! Раунд! - выкрикивает Хованский и экспрессивно машет руками. Даже слишком экспрессивно. Ларин успевает шагнуть назад, чтобы не получить ненароком по лицу, однако Юра в своем порыве касается руки Димы. На одно мгновение Ларину кажется, будто его сердце остановилось. Еле заметный удар статического электричества заставляет Диму вздрогнуть и прийти в себя. Горло пересыхает. "Моя очередь," - с каким-то торжеством проносится у Ларина в голове. Он судорожно отхлебывает из бутылки с водой и ни на кого не смотрит. Даже на Хованского. Ему надо собраться с мыслями, надо успокоить так бешено стучащее сердце, надо усмирить проносящиеся в голове невнятные мысли... "Почему так тихо?" Дима ждет объявления от Ресторатора о третьем раунде. Но почему-то тот молчит. Молчит и серая толпа. Ни криков, ни шепота - мертвая тишина. Ларин растерянно смотрит на Хованского. Тот с придыханием и закрытыми глазами хлещет из пластикового стакана пиво. Ничего необычного. Но толпа все еще молчит и пялится на них. Это бесит. Ларин с недоумением глядит на людей. Все как-будто окаменели, застыли с маской удивления на лицах. Ресторатор, Галат, Соболев, Черников, все... - Бля, чё происходит? Охуели от моей крутости что ли? - но никто не отвечает. Дима нерешительно глядит на Юру. Ларин хочет посмотреть в его глаза, найти там те же самые чувства, которые овладели им, увидеть голубой блеск... а затем понять. Они стали цветными.