В трех соснах

Хидана приводит Какузу. У него какое-то неотложное дело, и Хидана никак нельзя брать с собой. Они с Сасори долго переговариваются поодаль громким шепотом, два густых тяжелых голоса сливаются в один. Данна отказывается, Какузу напирает, данна ставит условия, Какузу отказывается, данна напирает, Какузу ставит условия — звучат цифры, незнакомые названия, формулы, адреса и угрозы. Хидан подпирает дерево, насвистывая легкомысленную мелодию, и глядит на меня исподлобья. Под глазом у него расцветает фингал, сочного лилового цвета, с ярко-красной вмятиной с левого края — от кольца, понимаю я. Какузу наконец договаривается с Сасори, они пожимают друг другу руки. — Спасибо. Послезавтра к полудню я его заберу, — говорит Какузу, взваливая на плечо длинный мешок, перевитый толстыми веревками. Мешок шевелится. — Вали уже нахуй, старый хрыч, заеба-а-а-ал любезничать, — тянет Хидан. — Закрой рот, — произносит Хируко. — Мы не погоду обсуждали. Я не заставляю людей ждать без необходимости. Какузу еще раз наклоняет голову в знак благодарности и уходит. А Хидан — остается. — А она ему как ответит! У нас, говорит, для таких посетителей даже специальная тетрадка есть. Прикинь, бля, так и говорит? И под руку его так ведет к стойке. Ну, я за ними. А там и правда тетрадка такая, и в натуре написано: мы — жадные капатили.... тьфу, капиталистические свиньи. Свиньи, а, каково? У Какузу прямо пар из ушей уже валит, а эта дура все улыбается... Голова Хируко наклоняется так низко, будто он пытается прочитать надпись на спине муравья. — И он, значит, берет и пишет там... Бля, Дейдара, ты слушаешь или нет? Я перевожу взгляд на раскрасневшегося Хидана. — Какузу пишет в тетради, м? — Именно же! Еще и с подписью, все дела. И не уходит никуда, так и сидит. Умора же, правда? А этой бабе я потом денег дал, у меня были, я у него вытащил из чемодана, когда он в гостинице дрых. Он заливисто хохочет, ударяя рукой по земле. Хируко едва слышно скрипит, будто кто-то ведет пальцем по запотевшему стеклу — данна злится. Лицо у Хируко — без всякого выражения, а вот звуков он издает много. В основном недовольных, свои радости данна держит при себе. Хидан торчит с нами всего лишь полдня, но я уже успел услышать почти все: скрежет раздражения, перестук нетерпения, мстительные щелчки... Пока не хватает только лязга ярости, но такими темпами... — Подъем, — прерывает Хидана Хируко. Я иду чуть позади. Хидан отирается возле данны, перекидывая косу с одного плеча на другое, слишком часто и слишком неожиданно. Сзади на плаще, прямо на заднице, сверкает рыжее пятно — земля здесь влажная, а Хидан не удосуживается отряхнуться. Он что-то говорит — он всегда что-то говорит — ни к кому конкретно не обращаясь. Даже приглушенный ветром голос режет слух. Хвост Хируко мелко подрагивает, разбрызгивая яд по траве. Трава стоит свежая, с жирными мясистыми листьями, и яд собирается на них в причудливые узоры. Данна бы не одобрил. К закату мы добираемся до деревни. Сасори отправляется по своим делам, оставляя меня с Хиданом в придорожной забегаловке. Он ни на минуту не прекращает молотить языком. — ...жаловался, что урожай у него заболел, скотину нечем кормить. Да мне похуй на его урожай! С-с-сука, так хотел ему глотку перерезать, когда он нас довез, но Какузу не дал... Он впивается зубами в куриную ножку. — ...ты когда-нибудь видел, как курица без башки бегает? Ха-ха-ха, я чуть не сдох от смеха, идем мы по этой улице — и тут она, и прямо Какузу в ноги, и кровью на его сраный чемодан... Блядь, что-то в зубах застряло... Вот хуйня. Эй, вы там? Зубочистки? Зубочистку мне, бля, дайте! Нет, ты представь, вообще без башки... — ...о, вспомнил! Я тебя видел, ну, объяву, что тебя ищут, с фотографией, красота... Ты там совсем пацан еще. Какузу сказал, что мало предлагают, ха-ха-ха... — ...данна твой всегда такой хмурый? — ...бы поехал! Тем более — с такой! Ты как, любишь купаться? — ...ну и утонул этот дебил... Потом к берегу прибило, недели через две, такой синий был, распухший весь, я все бегал смотреть, пока его не закопали... — ...а он как, совсем-совсем деревянный? В смысле — не знаешь? — ...смазать бы его. Скрипит, с-с-сука, у нас в доме дверь так скрипела, я ее ненавидел просто... — ...блядь, сломалась. Эй, вы! Говно у вас, а не зубочистки! Глянь, ну, погляди, сломалась! Какузу бы им показал, ха-ха-ха... — Здесь переночуем, — говорит Хируко, входя внутрь. Дом пахнет сыростью. — Футоны в шкафу, вода во дворе, там ведро и колодец. Меня не отвлекать. Он спускается в подвал. — ... колодец, еб твою мать. Нахрен мне твой колодец... Я ложусь и закрываю глаза. Темно. Хидан возится, три раза перекладывает футон, сначала ближе ко мне, потом к окну. — ...ты спишь, а? Не будешь ночью орать? Или будешь? Я тебя выпотрошу, если будешь орать, ненавижу, когда орут! — ...пела. Как-то там так... Полумесяц как серп, а звезда как... как там, звезда как... Хидан засыпает, прерываясь на полуслове. И через пять минут снова начинает бормотать — странно, прерывисто. — ...луковичные моллюски... стоят... нет, это слишком дорого... — ...во славу твою... каждый час моей жизни... хватит, хватит, больно же... — ...всякий охотник... каждый охотник сидит... где фазан... — ...диффеленце... деффиренци... в Водопаде диф-ф-ф-ф-ф... — ...невкусно... владения твои обширны, а власть невкусно... Я подхожу к нему. Темно. Видны лишь его светлые слипшиеся волосы. От него пахнет потом. В подвал я спускаюсь медленно, словно древний старик, держась за стену. Лестница кажется бесконечной, а когда она все же кончается, я вижу узкий коридор и две двери. Одна из них приоткрыта, через щель пробивается тусклый свет. На затылке у данны есть три — с половиной — вьющиеся прядки. Три вьющиеся, и одна, которая круто изгибается у корня, приподнимая волосы над ней торчком, а потом выпрямляется. Становится как кисточка. Плечевые шарниры очень круглые. И гладкие. Не такие, как у его кукол, особенные. Как лаковые поделки-яблоки. А локти совсем детские. Он почти не двигается, только нити чакры взлетают — вверх и вниз. Глаза слипаются. Я тянусь размять затекшую шею. — Дейдара, — говорит Сасори, не оборачиваясь. Я подскакиваю на месте. — Не дергайся ты так. Что ты здесь делаешь? — Ничего. Просто смотрю. — Разве я не просил не отвлекать меня? — Я не... Он говорит во сне, м! — Ты тоже. Иди спать. — Он все время... Что? Что я говорю? Данна молчит. — Я что-то рассказываю? — Все свои секреты, — с сухой усмешкой отвечает он. — Сасори-но-данна! — Зайди. Я дам тебе снотворное. Он откладывает инструменты и отходит к сумке. Потом протягивает мне руку, на раскрытой ладошке лежит таблетка. Большая и розовая. — Положишь под язык. Я киваю и выхожу. — Ты повторяешь названия печатей, — доносится до меня в темноте коридора. Сплю я крепко и без сновидений. На следующий день Хидан меняет тактику. Он идет спиной вперед, пританцовывая, и обращается к Сасори напрямую. — ...чем тебе так твоя Суна не угодила, не пойму? Хорошая же деревня, все на месте, никакой там жизнерадостной хуйни... — ...сосну или пихту? Ха-ха-ха, пихта... — ...то ты бы его отшлепал? А если бы твою мастерскую, а? Бум — и нету... — ...сначала считал, но сбился. А ты? Ты их всех в куколки переделал? — ...у нас только девчонки играли... — ...пойдет к Какузу, а я с тобой останусь, давай? Весело же будет, м, Сасори-но-данна? Он останавливается посреди дороги, преграждая данне путь. — Для тебя я — Сасори-сама, — медленно произносит Хируко и обходит его. — И не тыкай мне, не дорос. — Развелось же старых пердунов, да, Дейдара? Когда уже все попередохнут? — я нагоняю их, и Хидан кладет мне руку на плечо, заглядывая в лицо. — Отвянь, м — говорю я. — Закрой рот, — говорит Хируко. — Не заткнешься — я тебя уничтожу. Хидан отталкивает меня и опять выбегает вперед. — Ха! Вы, старичье, только грозиться умеете! И Какузу, и ты туда же... — Вы. — Ты, вы, какая разница? — Хидан, отвали от данны, — вмешиваюсь я. — А то что? Какузу тоже все время трещит, что убьет, и что? И нихуя! — Какузу узко мыслит, — отзывается Сасори. — А ты плохо слушаешь: я сказал «уничтожу», а не «убью». — Ха! Это потому, что в вас много этого... как его... пафоса! — А в тебе — много дерьма, — отвечает Сасори и ускоряет шаг. Мы выходим на плато. Внизу, в долине, виднеется небольшое селение. — Я сейчас! Одна нога здесь, другая там, — вдруг говорит Хидан и срывается с места. Хируко лязгает. — Две унции, две унции! Тут и четырех мало... Дейдара? — зовет он меня. — Данна? — Я пойду вперед. Дорогу ты знаешь. Догони придурка. — Хорошо, — отвечаю я. Хидана уже не видно, он скрылся среди корявых деревьев. — И оторви ему эти ноги... — бормочет Сасори и уходит. Я леплю птицу и спускаюсь на ней к селению. Хидан находится быстро. Он стоит посреди центральной улицы возле того, что было лавкой, и пытается открыть упаковку с пончиками. Торговец сидит в пыли и смотрит на него немигающим взглядом. — Кто, блядь, это придумал? Кто эту хуйню придумал? Я жрать хочу, понимаешь, ты, остолоп? На, открывай! — он сует пакет торговцу. Тот не шевелится. — Открывай, с-с-сука, ну! — Дай сюда, — говорю я. Хидан поворачивается ко мне, сверкая глазами. Веселится. — Ну, держи. — И косу дай. Он хмыкает и смотрит на меня с вызовом, но косу все же протягивает. Я надрезаю пакет, вынимаю пончик и кусаю. — Вкусно? — спрашивает Хидан, ухмыляясь. — Нормально. Он выхватывает у меня пакет и рассматривает пончики. — Да ну, сухие какие-то. Он бросает пакет на землю и идет к разбитой витрине. Копается, складывает что-то в мешок. Я смотрю на торговца. У него грубое тяжелое лицо, точь в точь как у мужчин в моей деревне. — Вы откуда? Из Камня? — зачем-то спрашиваю я. — Н-н... Н-нет. Мой отец... Отец был оттуда. — А, — я киваю и доедаю пончик. Хидан возвращается с набитым под завязку мешком и толкает меня в плечо. — Пойдем, чего застыл? К вечеру мы нагоняем Сасори. — Где отдыхать будем? — интересуется Хидан, почесывая бок. — Много будешь знать — скоро состаришься, — гудит Хируко. Мы бредем сквозь редкий лес, набираем воды у мелкой речушки и выходим к небольшой поляне. На поляне зияет пустыми окнами почерневший от огня дом. — Тьфу, пропасть! Хидан, плетущийся сзади, хохочет: — Что, сгорела ваша ночлежка? — Твоя это ночлежка, — буркает Сасори. — Будешь сегодня отдыхать на свежем воздухе. Хидан пожимает плечами. Мы отходим дальше, выбирая подходящее для ночевки место. — Костер разведите, ночью здесь холодно — говорит Сасори, когда мы останавливаемся. — Только камнями обложите, а то будет как там... Он отворачивается, вынимает из-под плаща объемный мешок и начинает что-то перекладывать. — Раскомандовался, бля, — шепчет Хидан мне в ухо. Он не затыкается. — ...скажите мне как изобретатель, Сасори-сама, какой тупой хуй придумал эту упаковку? Хируко сидит по другую сторону костра, глаза его бессмысленно косят куда-то влево; кажется, Сасори просто бросил управлять ими. Я представляю его, сидящего внутри, и стараюсь не слушать Хидана. Интересно, как он сидит? Поджав ноги под себя или, может быть, на корточках? — ...такая. Я его папашу прикончил, а он стоял с ней и хныкал, и эта хрень все крутилась и звенела, крутилась и звенела... — голос Хидана ввинчивается в мозг. Скрестив их перед собой? Вытянув? Вряд ли. — ...хорошо разбираетесь? Как это называется, такая розовая какая-то, или серая, возле кишки длинной, которая рядом с позвоночником? Знаете, да? — Хидан подскакивает, жестикулируя. Обхватив колени руками? — ...и когда через кость — пиздец как просто! И хрустит еще же... — он стоит возле Хируко, на лице его задумчивое выражение. Может, у него там... стул, что ли, какой-нибудь? — ... узу мне сказал, что я заебу и дохлую лошадь! Она потом неправильно срослась, торчала, как хуй знает что... Хируко поднимается и смотрит на меня. — Я пойду проветрюсь. Присмотри за ним. Он быстро уходит в темноту. Хидан хмыкает, ерошит волосы и подсаживается ко мне, слишком близко. — Ушел твой данна, а? Бро-о-о-осил! А я вот сейчас разделаю тебя, и будешь совсем мертвенький... Он нависает надо мной, широко улыбаясь. Его губы влажно поблескивают в свете костра. — Попробуй, — огрызаюсь я. — И попробую! Что ты мне сделаешь? — Взорву. Будешь на ветках висеть, как игрушка новогодняя. Как ты сказал? Одна нога здесь, другая там... И живой. — Иди ты нахуй, — хмурится Хидан. Он сидит молча некоторое время, захваченный воображением. Потом отходит от меня и роется в своем мешке. — Будешь? — в руках у него большая бутыль. — Оцуруй, настоящий, видишь? Сорок три градуса! Я две взял, чтобы всем хватило. — Кому — всем? Сасори-но-данна же не пьет. — Плевать я хотел на твоего данну! Я тебя спрашиваю. Я отхлебываю. Сётю оказывается горьким как полынь. Я кашляю, Хидан ржет, но протягивает мне флягу с водой: — На, запей. Или вот, конфеты какие-то, жри давай, — он шуршит бумажками и сует мне их горстями, хохоча. Дальше идет проще. — ...вообще сразу обблевался, прикинь? — ...не пьет, говорит — у него башка болит, техника не принимает... — ...мерзкая. Во-первых, от него трошит, будто от трупака лежалого, во-вторых, выглядит как... бля, не знаю, ты как человек выглядишь, а у него внутри... хуйня у него какая-то внутри, вот что я скажу... — В тебе ее тоже полно, — отвечаю я. Хидан ржет и притирается ко мне, горячий как печка. — ...смотрю, разговорился? Ты пей, пей, хоть посижу с нормальным человеком, завтра опять этот будет... — ...что ушел, бесит он меня, не знаю, как ты с ним ходишь... — Тебя все бесит, — язык у меня действительно развязывается. — ...надо быть, чтобы такое придумать? Он вообще в себе? — Дурак. Это его искусство. — ...ебанутый... — На себя посмотри. — ...они ебанутые... И мы тоже. Вот ты скажи, только честно, что ты тут делаешь? Тебя что, реально интересует этот их план? — М-м-м-м, — мотаю я головой. Перед глазами все плывет; мелькает белобрысая башка Хидана. — ...сюда попал? — Итачи. — ...чи что? — И данна. Они пришли. В ушах шумит, словно ветер качает сосны. Какие тут сосны? Темно. — ...бя поцелую, можно? Хидан наваливается на меня всем весом, пыхтя и задевая локтями. Я продираю глаза. — Слезь с меня. — ...всего один разочек, а? — Слезь с меня! — я отталкиваю его и вскакиваю на ноги; с этим лесом что-то точно не так, там все сгорело, тут все набекрень. — Ты когда зубы последний раз чистил, чтобы целоваться? — ...сам небось, никогда... — ...ну, Дейдара, заебало меня все, не могу, не со старым же мудаком мне... — ...слушай, а ты когда-нибудь... — ...адцать было... Земля переворачивается. Хидан прикладывается затылком об камень и вопит, срываясь на фальцет: — ...ожили! Обложили, блядь, камнями! Да чтоб тебя! Рот у Хидана большой, лягушачий, и терпко пахнет. Слюна. Много слюны. Я обхватываю его ногами и мычу. Он не затыкается. — ...аные застежки... — ...чку... и сюда тоже поцелую... — ...уда?! Не тяни, блядь, не твое! — ...не в глаз же! — Для симметрии, — смеюсь я. Трещит ткань. Мы возимся, тесно прижимаясь друг к другу, словно лежим на узкой койке. Кожа у него такая светлая, что светится в темноте. — ...ай же, ну дай посмотреть! — ...ядь, тьфу, ты почему не сказал, что там глина? Он тянет меня за руку. — ...елай так, а? Интересно же. — Пусти. Тебе интересно — ты и делай. — ..лабо берешь? А я возьму — и сделаю! Белобрысая башка ныряет вниз. Я взбиваю землю пятками и сжимаю его голову ладонями. — ...боко не могу! — ...ука, мокрые же, ебаные языки... — Если ты это делаешь, то кто говорит? Хидан ржет и разворачивается. — ...тобы по-честному, ладно? Его член торчит перед моим лицом. В глазах двоится. Я пытаюсь погладить его пальцами, но промахиваюсь. — ...бил, двумя руками возьми. Двумя руками и правда удобнее. Слюны слишком много, она стекает по локтю. Хидан хрипит. И не затыкается. — ...уенно... а еще попробуй одну... — Заткнись. Просто заткнись. — ...кой ты классный... — У тебя что во рту, м? Что у тебя во рту? — ... лен... вку... — Вот и не пизди! — ...альчики такими словами не выражаются... Мы перекатываемся. Хидан нашаривает бутыль и пьет большими глотками. Сётю булькает, его кадык дергается. — Ты сдурел? Ты же сказал, там сорок градусов! Он утирается об мое колено и широко улыбается. — ... обы не больно было, аланге... анагле... тьфу, блядь, анальгетик! — Больно?! Он не отвечает. Он толкает меня в грудь и усаживается сверху, хватает за руку. — ...там, сделай, надо слюны побольше. А потом он опускается на меня. Блестит полоска зубов. Не опускается — впихивает мой член в себя, вдавливает, проталкивает. Я, кажется, кричу. Бык, Рыба, Орел, Заяц, Лошадь... Бык, Рыба, Орел, Заяц... — Слезь, слезь с меня. Идиот. Перевернись, да? На четвереньки. — ...шелся самый умный! Я долго, невыносимо долго глажу его всей ладонью, он мокрый и горячий и дрожит и никак, никак не затыкается. — ...дара, с-с-сука, что же ты делаешь? На этот раз все получается. Все получается гладко, быстро и скользяще, так, как надо. Мерно раскачиваются верхушки сосен, которых здесь нет. Я трахаю Хидана. Бык, Рыба, Орел... — ...обой классно... как... не могу... — ...сильнее, блядь давай же, Дейдара Он говорит и говорит, пластаясь подо мной. Я обхватываю его член, вжимаю в ладонь. Он говорит так много, что мне кажется — я вижу эти слова. Он говорит уже совсем бессвязно, бессмысленно, всхлипывая. И я не смотрю на него. Я смотрю в темноту. — ...авный, хоро... блядь... хороший... В темноте — тонкая фигура данны. Слишком круглые плечи. Детские локотки. Я задыхаюсь. Оргазм подкатывает к горлу и распирает изнутри. Как взрыв. Я больше ничего не слышу. Я совсем не двигаюсь. Я взлетаю — вверх и вниз, и могу поклясться, что там, в темноте, вижу его пальцы в голубоватом свечении чакры. Впрочем, сосны я тоже вижу. — Хорошо. Еще две через неделю, — соглашается Какузу. — Не заставляй меня ждать, — угрожает Хируко. Они уходят. Хидан оборачивается и машет нам рукой. Под глазом у него расцветает фингал, нежного розового цвета, с малиновой, в тон глазам, вмятиной у правого края — от моего кольца. Данна обходит кругом ящики. — Давайте, я понесу? — предлагаю я. Он замирает на секунду, склонив голову набок. — Понеси. Я леплю птицу, закрепляю ящики у нее на спине, и мы отправляемся в путь. — Сасори-но-данна? — Дейдара? Жар заливает мое лицо. — Я вас видел? Он хмыкает и ничего не говорит. Мы идем вдоль бурной реки. Я слышу шум воды и мощные взмахи крыльев. Только шум воды и взмахи крыльев. — Сасори-но-данна? — Дейдара? И, может быть, ветер в соснах. Совсем чуть-чуть. — Я пил сётю. Настоящий оцуруй, сорок три градуса... Но мне все-таки кажется, что я вас видел. Он хмыкает и ничего не говорит. Справа вырастает горная гряда, неожиданная и мрачная. Совершенно лысая, я вижу только камни и снег. — Сасори-но-данна? — Дейдара? И несколько сосен. — Я пил сётю. И был... был не в себе! Но я вас видел, правда ведь, м? Он хмыкает и ничего не говорит. Сасори приводит меня в очередной домик. Целый, не сгоревший. Пахнущий сыростью и очень, очень темный. Я долго сижу в тишине, не видя ничего перед собой. Спускаюсь по лестнице в подвал, медленно, как древний старик, держась за стену. Тусклый свет пробивается через приоткрытую дверь. — Я вас видел. — Это хорошо. Значит, глаза в порядке, — отвечает Сасори. Я подпрыгиваю на месте. — Сасори-но-данна! Я вас действительно видел! Он оборачивается ко мне. — Я тебя тоже видел. Язык вдруг распухает у меня во рту, раздуваясь, будто воздушный шарик. — Что? Что вы там делали? — Ничего, — мягко произносит Сасори. Плечи у него все-таки слишком круглые. — Просто смотрел.