Такая глупость

      Ключ поворачивается в двери с лёгким щелчком, знаменуя, что замок открыт, и Канеки облегчённо выдыхает, но всё равно с лёгким опасением переступает порог своей квартиры, в которой не был больше полугода. Он не мог заставить себя прийти сюда снова: тут всё напоминает о спокойной человеческой жизни, исчезнувшей в никуда. Глубоко вздохнув, он ощущает въевшийся запах горького кофе, зёрна которого ему давали в «Антейку», как только он стал гулем. В носу режет от большого количества пыли, и Канеки даже видит, как она кружит в воздухе. Он нерешительно делает два шага вперёд, проходя в зал, и, улыбаясь, оглядывается: ничего не изменилось, разве что мебель покрыта плёнкой, а на полу десяток чужих отпечатков ботинок: полиция и следователи точно тут были.       Канеки идёт вдоль стены, кончиками пальцев дотрагиваясь до стены, ощущая приятный холодок и окунаясь в воспоминания. На фоне творящегося хаоса они кажутся чем-то совсем фантастическим, будто бы из другого мира, светлыми и мирными. В окно через занавеску пробирается слабые блики фонаря, и он наблюдает, как встревоженная пыль кружит в лучах искусственного света. Он подходит к плите и, облокотившись на край стола позади, смотрит на кофеварку, бессознательно улыбаясь, вспоминая, что последний раз угощал Хиде именно тут, а тот хвалил его, как никогда прежде, искренне радуясь его новому навыку. Это было так приятно — показать, что он тоже что-то умеет; доказать, что он не совсем безнадёжен. Откинув голову назад, он закрывает глаза и упирается ладонями в стол, вновь вдыхая полной грудью затхлый воздух.       В голове полным-полно картин из прошлого, сейчас Канеки не хочет вспоминать плохое, только хорошее: громкий смех Хиде над глупыми шутками, его лучезарную улыбку, разговоры по ночам и так много ещё чего, что он не знает, за что схватиться, теряясь в глубинах памяти.       Лёгкий шорох за спиной моментально выводит его из раздумий. Канеки напрягается в одну секунду, ощущая в воздухе знакомый запах. Чужие ладони ложатся на плечи, слегка сжимая их, а потом резко встряхивая Канеки — так, что тот издаёт сдавленный вздох.       — Йо, Канеки.       Канеки испуганно вырывается вперёд, будто бы убегая от худшего врага на свете, который внезапно оказался у него за спиной. Уперевшись руками в плиту, он смотрит на своё отражение на поверхностности и видит ярко пылающий зрачок в глазу. Прикрыв глаз ладонью, он ворочает онемевшим языком во рту, пытаясь что-то сказать, но не выходит — и стыдно, и страшно. Он не может повернуться, даже не имеет на это права — у него не хватит совести показаться Хиде в таком виде.       — Что ты молчишь-то? — Его голос, как и прежде, бодрый, яркий, без какой-либо подозрительной интонации, но Канеки становится жутко, когда он представляет, как изменится эта интонация и исказится его лицо, если он повернётся.       Звук шагов становится ближе, и он слышит их уже за спиной. Оглядываясь по сторонам, он пытается придумать, что можно сделать, куда можно сбежать отсюда, чтобы не уничтожить в Хиде оставшиеся о нём хорошие воспоминания.       — Почему ты выглядишь испуганным? Разве не я должен бояться? — Хиде тихо смеётся.       И Канеки тоже, но от нервов, — и вправду испугался он, а должен Хиде. Такая нелепость.       — Привет, Хиде. — Имя почему-то непривычно произносится, и это удручает.       — О, ты всё же умеешь разговаривать!       Хиде вновь смеётся так живо и звонко, что Канеки рефлекторно улыбается: всё так привычно и легко, что он не верит в собственное счастье. Ему кажется, что пора просыпаться.       — Хочешь кофе? — он пытается извиниться, хотя знает, что кофе отнюдь не спасёт ситуацию.       Такая глупость — делать вид, что всё нормально, когда ни черта всё не нормально.       — А я уже и забыл, какой он на вкус, — внезапно серьёзно говорит Хиде. — Знаешь, без тебя мне постоянно приходится ходить в то кафе, где ты работал. Там, конечно, есть красивая официантка, но… — он заминается, видимо, подбирая нужные слова. — Но без тебя там всё по-другому. Мне нравилось, когда ты готовил его по поздним вечерам, а я тогда ещё издевался, что мы как гули, только его и пьём.       — Как гули, — эхом повторяет Канеки, ощущая укол совести. — Хочешь, я научу тебя его готовить? — внезапно для себя говорит он и тут же понимает, что прозвучало это плохо. Очень плохо. Будто бы он и не собирается возвращаться никогда.       — Ну, давай, — уклончиво отвечает Хиде, и Канеки облегчённо вздыхает — всё же он принимает такие банальные извинения, которые едва ли что-то исправят.       Всё осталось на своих местах: стаканы, зёрна, ложки и прочие мелочи. Канеки быстро достаёт всё, что нужно, принимаясь за дело.       — Я не запомню, если ты будешь быстро всё делать, — недовольно ворчит Хиде и двигается ближе. Встав за спиной, он кладёт руки на плечи, постепенно спускаясь. — Я так лучше запомню, — легко оправдывает себя и накрывает его ладони своими.       — Хиде…       «Мне неудобно», — почему-то это он уже не говорит. Но ему действительно неудобно, но больше — он смущён от прикосновений, которые слишком ласковы по отношению к такому, как он. Всё же Хиде был прав — Канеки нужно бояться. Но Хиде не боится. Это ощущается сразу.       Прижавшись к его спине, он кладёт голову на плечо, а Канеки чувствует, как руки начинают трястись, а привычные движения получаются с трудом и намного медленней, чем обычно. Он терпит, пытаясь сосредоточиться на деле.       — Теперь нужно подождать, — Канеки кивает, указывая на кофеварку, и выдыхает. — Около двадцати минут.       Он доволен — главная часть выполнена. Посмотрев в окно, он думает, что ему срочно нужно сбежать отсюда. И теперь уже навсегда.       — Ты не снял плащ, — внезапно говорит Хиде, словно услышав его мысли. Протянув руки, он берёт за собачку на замке, медленно расстёгивая его.       — Нет, не надо. — Но Хиде уже стягивает плащ с плеч, и Канеки ощущает, как прохладный воздух ласкает голую спину, а потом слышит удивлённый свист Хиде — он заметил боевой костюм, но дальше комментировать не стал.       Неловкая тишина, в которой Канеки слышит лишь своё и его дыхание. Он ощущает себя неуютно от любопытного взгляда и хочет спрятаться куда-нибудь подальше, скрыться в своей новой квартире, чтобы больше никогда в жизни не попадаться Хиде в столь отвратительном виде.       — Ты не повернёшься?       Канеки вздрагивает, понимая, что это нужно сделать, но он просто не способен выдержать взгляда друга. Его руки скользят по бокам, перебирая чёрную ткань, и Хиде вновь кладёт голову на плечо, почти прикасаясь губами к оголённой коже на шее. Канеки прижимается ближе к столу, упираясь в него ладонями, чтобы не свалиться под ощутимым давлением.       — Хиде, я не могу, — говорить получается через силу, хотя это чистая правда, а когда губы дотрагиваются до кожи, Канеки глубоко вздыхает, пытаясь не придать этому значения.       — Расскажи, что у тебя случилось хорошего? Я за тебя переживаю. Знаешь, ты выглядишь плохо. — В голосе никакой шуточной интонации, ничего подобного.       Канеки понимает, что сейчас заплачет, и закрывает лицо руками.       Нежно прикасаясь губами, Хиде спускается, целуя выступающие через ткань позвонки на спине, и скользит дальше по голой коже. Он кладёт руки на выступающие лопатки, мягко оглаживая их, и прикусывает обнажённую плоть, а Канеки ощущает, как вдоль позвоночника поднимается жар.       — Со мной всё хорошо, — выдавливает из себя.       Упираясь вставшим членом в стол, Канеки издаёт жалобный всхлип и кусает губы, чтобы не повторить это снова. На коже проступают мурашки, а Хиде продолжает очерчивать языком каждый позвонок, заставляя Канеки прижиматься к столу плотней и едва сдерживаться, чтобы не начать об него тереться, пытаясь снять возбуждение. Он пытается придумать, что можно сейчас сказать, сделать, но ничего не приходит в голову: прикосновения слишком привычные, слишком нежные, приятные слишком, чтобы думать о чём-то кроме них. Никто никогда и не прикасался к нему так, как сейчас. Канеки бы и не позволил никому дотрагиваться до себя столь интимно, но это же Хиде. Он цепляется руками за край стола, с ужасом понимая, что «это же Хиде» — так себе оправдания.       Прижавшись к его спине, Хиде находит замок, моментально стягивая вниз — Канеки слышит звук, с которым молния расстёгивается, и тяжело сглатывает. Хиде тянет за края, снимая полотно прилегающую ткань к телу, и костюм соскальзывает на пол. Наклонившись, Канеки приходится упереться локтями, чтобы не лечь вовсе на стол. Хиде проводит по его губам, пробираясь в рот, дотрагивается большим пальцем до языка и трёт его, и Канеки жадно обхватывает пальцы, чтобы заткнуть себе рот. Он дышит носом, но воздуха не хватает, и голова идёт кругом.       Хиде убирает ладонь ото рта, вытаскивает пальцы, быстро меняя руку, но Канеки соглашается и с этим. Он вообще почти на всё сейчас соглашается, даже когда влажные пальцы скользят по анусу, Канеки лишь выгибается сильней, оттопырив бёдра назад. Он ощущает, как два пальца давят на анус, резко растягивая узкий проход, и судорожно выдыхает. Проталкиваясь глубже, они дотрагиваются по простаты, а все мышцы в теле напрягаются. Канеки утыкается лбом в ледяную поверхность под собой, надеясь, что лёгкий холодок вернёт ему логическое мышление, но нет. Ощущения, когда его тело растягивают изнутри, смущают больше, чем доставляют боль.       Пальцы выскальзывают из тела, и Канеки разочарованно вздыхает, понимая, что этого было мало и сейчас он просто сойдёт с ума, если это не продолжится. Он чувствует, как Хиде упирается вставшим членом между ягодиц, и подаётся назад, потираясь об него. Головка растягивает края ануса. Резко двинув бёдрами, Хиде входит слишком быстро, Канеки гортанно стонет, рефлекторно подаваясь вперёд. Он впивается ногтями в пластик, оставляя там глубокие следы, сдерживаясь, чтобы не завыть в голос от непривычных ощущений, когда тело едва не разрывает на части.       Одна ладонь Хиде скользит по позвоночнику, оглаживая впалые места, давит на спину, заставляя прогнуться. Вторая — поднимается выше и вплетает пальцы в волосы, слегка сжимая их, оттягивает назад. Хиде останавливается, прикасаясь губами к покрасневшей коже на шее, и шепчет что-то похожее на «прости», но Канеки едва улавливает суть слов, просто позволяя пользоваться своим телом по усмотрению.       Хиде двигается плавно, растягивая мышцы до предела. Канеки дышит ртом, пачкая слюной стол, а в воздухе витает резкий запах плоти, и он, не силах сдержаться, клацает зубами в воздухе. Возбуждённый член сильно ноет, головка скользит по столу, вызывая неконтролируемую дрожь в теле. Канеки чувствует, что Хиде не двигается, и, развернувшись, кидает на него непонимающий взгляд. Даже в темноте он видит, как его губы складывается в лукавую улыбку, и понимает, что снова повёлся на одну из его шуток. Канеки моментально прикрывает рукой глаз, пытаясь спрятать своё уродство. Хиде делает шаг вперёд, плотно прижимаясь к его телу, ставит руки по обе стороны. Он ласково проводит ладонью по его подбородку, стирая слюну, но Канеки неловко смотрит в сторону, пытаясь унять судорожные вздохи и сдержать желание дотронуться губами до его рук, чтобы заткнуть себе рот его пальцами и ощутить его вкус. Поняв, о чём думает, трясёт головой.       — Господи, Канеки! — раздосадовано восклицает Хиде и мягко давит на грудь, заставляя Канеки облокотиться назад и лечь на спину. — Теперь-то что?!       Закрыв глаза ладонью, Канеки отворачивается, а потом и вовсе утыкается в сгиб локтя, пряча там лицо, когда Хиде приподнимает его бёдра, прижимая член к растянутому анусу. Он входит резко, внутри всё сжимается, и Канеки не может сдержать гортанный стон, свободной рукой пытаясь схватится за поверхность стола, но она — как некстати — гладкая, без единого выступа, за который можно было бы ухватиться. Он ощущает, как тело плавится от прикосновений холодных ладоней к разгорячённой коже, а мысли в голове расплываются в стороны.       Хиде проводит ладонью по животу, выше к груди. Одной рукой он слегка сжимает между пальцами сосок, второй гладит губы. Он пытается убрать руку от лица Канеки , но тот категорично вертит головой — он готов сделать что угодно, но только не это. Он чувствует, как Хиде вплетает пальцы в волосы и резко оттягивает назад. Закусив губу, чтобы не воскликнуть от боли, откидывает голову назад, подставляя шею под жаркие поцелуи.       Раскинув руки в стороны, Канеки царапает его чёрными ногтями и скрещивает ноги за его спиной, прижимая к себе, чтобы почувствовать, как член входит максимально глубоко. При каждом толчке член утыкается в простату, и Канеки жадно хватает воздух ртом, ощущая, как першит горло. Хиде утыкается лбом в солнечное сплетение и замирает, и Канеки чувствует, как член внутри пульсирует, обдавая нутро горячей спермой, но рефлекторно продолжает двигать бёдрами, самостоятельно насаживаясь.       Убрав руки, Хиде медленно разгибается и отодвигается от него. Канеки, растерянно хлопая глазами, смотрит ему в лицо, но в ответ получает лишь подозрительную улыбку и быстро сдвигает ноги вместе, сползая со стола. Он стоит на полу нетвёрдо: ноги подкашиваются, в паху ноет от перевозбуждения, а лицо краснеет от смущения.       Неожиданно Хиде опускается перед ним на пол. Встав на колени, он кладёт руки на икры и, довольно хмыкнув, проводит вверх, гладя колени.       — Хиде… Нет, не стоит, — вяло мямлит Канеки и кладёт ладонь на его волосы, слегка оттягивая назад, но Хиде не реагирует и прикасается губами к покрасневшей головке. — Пожалуйста… — Хиде трёт её языком, и Канеки чувствует, как колени начинают дрожать, а тело сгибается пополам. — Глубже, — бессознательно закачивает он и прикрывает рот рукой, чтобы не позволить себе продолжить говорить такие постыдные вещи.       Канеки слышит эту чёртову усмешку и ощущает, как лицо краснеет и горит ещё сильней. Ему рукой приходится вцепиться в край стола, чтобы не свалиться на пол, ведь ноги не слушаются вовсе, а из горла вырываются хриплые стоны, которые смущают донельзя. Его, конечно же, не Хиде. Придерживая Хиде за волосы, он рефлекторно двигает бёдрами, вбиваясь глубже в горло, и ощущает, как член сжимает внутри. Он едва слышно стонет и, не в силах сдержаться, притирается бёдрами о край стола, когда член утыкается глубоко в горло, и в глазах темнеет.       Встав с колен, Хиде протягивает руки, приглашая в свои объятья, но Канеки отворачивается от неловкости — он стоит полностью обнажённый, со сверкающим в темноте нечеловеческим глазом и сомневается, что именно сейчас ему прикрывать. Хиде самому приходится сделать шаг вперёд и крепко сцепить ладони за его спиной.       Зарывшись в волосы, Хиде мягко прикасается губами к щеке и шепчет:       — Может, теперь у тебя есть для меня хорошие новости? — Канеки слабо улыбается, обнимая его за спину, и открывает рот, чтобы успокоить его, сказав какую-нибудь глупость, но Хиде продолжает: — Только знаешь, для меня любая новость плохая, если ты не хочешь вернуться.       Канеки цепляется ногтями в кожу, волнуясь и не зная, как сказать ему, что хороших новостей для него больше нет и никогда не будет.