Merger

      В лабиринте Кролика пахнет грозой. Немного пылью и сырым мхом. Весеннее тепло пропитывается зимней прохладой, словно две стихии сталкиваются, сливаются воедино, мучительно медленно, но в то же время сладко и нежно. Примятая трава покрыта легкой изморозью, а на цветы и листья деревьев садится иней, почти сразу стекая по лепесткам хрустальными капельками. Редкие снежинки, появляясь из ниоткуда, кружат в воздухе в беспорядочном танце, и Джеку все труднее сдерживать свою магию, дабы их танец, напоминающий полет сверкающих синим светлячков, не перерос в настоящую метель.       Он рвано выдыхает, улыбаясь. В который раз зарывается в густую шерсть пальцами, оттягивает, ведя ладонями по крепким плечам до кроличьего загривка, чувствуя на шее обжигающее дыхание и мокрый кроличий нос, уткнувшийся в ямочку между ключиц. Сейчас остановиться очень тяжело. Не под этим сильным телом, руками — ах, да! лапами, — вжимающими в землю, заботливо и бережно обнимающими. Не под этим растерянным взглядом, плавно, непривычно ласково скользящим от кончиков белых волос по бледному лицу до подбородка. Нерешительно, даже как-то беспомощно. И Джек отзывается, неумело лаская в ответ.       Совсем юный, в сравнении со своими старшими товарищами, Хранитель уже не помнит, кто и когда из них двоих первым переступил дозволенную черту, и была ли черта вообще. Старается не задаваться вопросами, могут ли Хранители любить и быть любимыми, прекрасно осознавая насколько они оба разные. Однако триста лет одиночества без возможности касаться и ощущать прикосновения — достаточная плата, чтобы сейчас, забыв о прошлом и не думая о будущем, в полной мере насладиться настоящим, таким быстротечным и коротким. Не думая о том, что, возможно уже сегодня, совсем скоро, придут сомнения и стыд, а за ними — вязкое, липкое раскаяние.       Вероятно, подобные мысли посещают и Кролика; темные брови задумчиво сведены, несмело опустившиеся на талию лапы, успевшие забраться под ткань толстовки, замирают, едва огладив холодную кожу.       Джек недовольно щурится. Озорной мальчишка остается верен себе и своим маленьким шалостям, внезапно выгибается, обхватывая узкие бедра Кролика ногами, притягивает ближе, нарочно больно вцепляясь в бархатную шерсть, не позволяет отстраниться или сбежать, хотя физически тот явно сильнее. Смеется одними глазами, лазурными, подобно зимнему небу, подобно родниковой воде — чистыми. А в глазах Кролика, в глазах цвета весны, на мгновение отражается испуг.       В зеленых с золотыми крапинами, которые видны лишь вблизи; Джек замечает это еще с памятного дня в доме Северянина, когда Кролик, рассерженный колкой шуткой, подступает вплотную, грозно нависает, практически шипя от негодования. Такой уверенный и гордый… теперь же в его глазах читается страх. Страх совершить ошибку. Непоправимую. Необратимую… Впрочем, новое начало уже положено — не отступить. Первым неосознанным рывком, первыми объятиями, первым необузданным, диким желанием. Желанием обладать, разделить и удовольствие и боль, просто быть рядом, пускай не всегда, пускай изредка, но быть. Поэтому страх уходит так же быстро, как и появляется, уступая дорогу хрупким бабочкам, цветным и ярким.       Чуткие уши виновато прижимаются к голове, раздается тихий, неуловимый стон, стоит лишь Джеку, коварно усмехнувшись, приподняться, сперва утыкаясь лбом в мохнатую грудь, а потом осторожно касаясь губами неожиданно мягких губ Кролика. Прогоняя все «неправильно». Прогоняя «нельзя». Шепча: «Давай же! Я здесь, не уходи! Продолжай обнимать и греть!». И тот повинуется, наклоняется смелее, трется щекой о щеку Джека, укладывая обратно на поросшую душистой травой землю. Толстовка мнется, задранная до самой груди, а шершавый горячий язык на удивление настойчиво принимается бродить по покрывшейся мурашками коже, оставляя влажные следы, щекоча, изучая такое худое тело. Изучая с нескрываемым интересом. Каждый сантиметр. Вылизывая светлые затвердевшие соски, аккуратно покусывая, спускаясь ниже до пупка, в то время как кроличьи лапы бесстыдно подхватывают под поясницу, запуская коготки за край плотно стянутых шнуровкой штанов.       Джек ерзает, подставляется, хрипло постанывает, устраиваясь поудобнее, закусывая рукав кофты, чтобы не стонать слишком громко. И ведь можно — лабиринт пуст, Пасха давно минула, никто не услышит, не узнает, а если узнает… что же, Джеку все равно. Лишь бы не останавливался, лишь бы ласкал, доводя до исступления. Но Джек знает, Кролик — не человек, у них разные тела, разная физиология, и приспособиться, подстроиться под этот немаловажный факт нелегко. Они учатся вместе, делая ошибки, хватаясь друг за друга, пробуя на вкус неведомые доселе ощущения. Исследуя. Сопя от волнения и подступающей усталости.       Глотая сомнения, Джек сам тянется навстречу, вжимается бедрами в бедра Кролика. Стаскивает мешающую толстовку, отбрасывая в сторону, туда, где покоится волшебный посох. Метр? Два? Не дотянуться. А Джеку и не надо. Он в безопасности; магия подождет, пока вспыхнувшая страсть не будет удовлетворена, погашена, или же наоборот — пока не вспыхнет мощнее, затмевая рассудок.       Вспоров шнуровку, Кролик фыркает, неторопливо стаскивая оставшуюся одежду, вбирает когти, успокаивающе поглаживая внутреннюю часть бедер, вопросительно смотрит на сомкнувшего веки любовника, будто прося разрешения идти дальше. Ему ведь не нужна одежда, все надежно скрыто густым мехом, однако Джек чувствует быстро нарастающее возбуждение у того в паху, издевательски трется ягодицами, подленько похихикивая. Пока Кролик сдержанно ждет. Ждет терпеливо, с долей укоризны на дне зеленых глаз, и Джек сдается, прекращает смеяться. Обхватывает мохнатую шею одной рукой, проводит кончиками пальцев по усам-вибриссам.       Целовать Кролика странно. Необычно. Сложно… Джек не спешит, долго и упорно ища правильный путь, проталкивает язык внутрь. Шерсть на кроличьих щеках покрывается инеем. Кружащиеся вокруг снежинки осыпаются на покрытую замысловатым узором спину. Кролик дергается, порывисто прижимая Джека к себе. Хотя его собственный рот слишком большой по сравнению со ртом мальчишки, поцелуй постепенно углубляется, а дерзкий язык нагло хозяйничает, проходясь по деснам, по острым резцам и небу. Рука на шее тянет Кролика ближе, другая же направляет, сперва пройдясь по всей длине, дразня, помогая проникать.       Не выдержав, Кролик толкается вперед, хватка на шее слабеет и Джек откидывается назад, заведя руки за голову в попытке найти точку опоры, сгибает ноги в коленях. Сцепив зубы, зажмуривается, привыкая к боли, к ощущению горячей плоти внутри, пульсирующей и растягивающей. Надрывисто выкрикивает ряд бессвязных слов, неосознанно насаживается сам, не взирая на боль. А потом вскрикивает, когда от следующих, почти робких толчков, к боли примешивается наслаждение, а соски и живот начинает вылизывать недавно ласкавший их кроличий язык.       Сил у Джека мало, как и опыта. Незнающий ранее подобных ощущений, по-своему сладостных, вечно юный подросток готов обмякнуть тряпичной куклой, задыхаясь от жара внутри, кипящей лавой, казалось, растекающейся по каждой клеточке тела. Находить общий ритм сложно вдвойне: Кролик двигается часто, врываясь в Джека мощными толчками, а тот, обхватывая ослабевшими ногами кроличий торс, вырывает с корнем попадающую под ладони траву, пытается двигаться на встречу. Однако лапы Кролика держат цепко, охаживая нежными подушечками лопатки, крепко сжимают бедра, не позволяя извиваться, сопротивляться бесконечным вторжениям. А Джек и не сопротивляется, полностью отдаваясь этой страсти. Позволяет жару Кролика на время взять вверх над холодом, замечая, что траву под ним, всюду, куда дотягивается взгляд, покрывает тонкий слой льда, постепенно, неохотно тающий. И в тех местах сразу же пробивается свежая поросль, цветочные ростки, раскрывающиеся, пестреющие всевозможными оттенками.       Зима сошлась с Весной. Не в схватке — нет, но в совершенно невообразимом союзе. Нерушимом? Джек хочет верить, усмехается с последними отрывистыми толчками, изливается белесыми потеками себе на живот, слыша над ухом «майт?».       Кролик не торопится отпускать, словно ластящийся котенок, склоняет голову к тощей джековой груди, слушая выбивающее барабанную дробь сердце. А Джек расслабляется, восстанавливает дыхание, прислушивается к себе, ожидая хотя бы слабые намеки на стыд. Но стыда нет. И раскаяния нет. Есть только радость, безудержное чувство веселья, счастья находиться в теплых, этих живых объятиях, и почему-то Джек знает — Кролик, невзирая на скупое молчание, чувствует то же самое.