.
3 апреля 2017 г., 16:54
В шестнадцать он любил старые фильмы, стройных девушек и до скрежета зубов терпеть не мог Дазая Осаму. Темный плащ, белоснежные бинты, очерчивающие тонкую шею и руки, растрепанные каштановые волосы, всегда прикрывающие надменный взгляд карих глаз — образ, что заставляет желваки выступить сквозь молочную кожу, прикусить нижнюю губу до металлического привкуса во рту и напрячься всем телом так, что ни останется ни одной расслабленной мышцы.
В восемнадцать меняются лишь мелочи, но злость, подобно дереву, разрастается внутри худого тела, обхватывая корнями хрупкие кости и сжимая, что дышать становится больно. Длинные пальцы скользят по рыжим локонам, волнами спадающим на плечи; острый нос касается макушки, а по темной комнате расползается тихий смешок.
Дазай становится настойчивее, А Чуя, создав вокруг себя толстый панцирь, негодует. Он все своим существом пытается оттолкнуть от себя надоедливого брюнета, но почему-то отталкивает всех, кроме него. Душа покрывается тонкой кромкой льда, становясь все толще, застывая напрочь и навсегда.
В двадцать два ему нужны сигареты и выпивка. Нет, он не хочет, но они жизненно необходимы. Сигаретный дым плавно наполняет легкие, заставляя на миг забыть о нем. Но одних сигарет недостаточно, они лишь мятным бальзамом ложатся на искалеченную душу, но нужна всего секунда — едкая боль быстро проникает внутрь, оголяя, подобно проводам, чувства. И Чуя, некогда бывший неприступной стеной, еще давно спрятав все живое в самый дальний уголок сердца и заперев под свинцовый замок, становится прозрачен всему миру. Такой слабый и одинокий, что становится мерзко.
Где ты? Где, когда так нужен?
Чертов мерзавец и обманщик. Ты обещал не оставлять. Обещал… С искусанных в кровь губ срывается вновь и вновь, твердя как мантру; в голове всплывают фрагменты, все порезанные и запачканные, словно это было сотню лет назад.
— Не надо.
Он жмурится так, что видятся разноцветные узоры, и сильнее сжимает в руках край подушки. И Осаму все понимает. Он смотрит на потрепанные бинты, спутавшиеся с яркими прядями парня, чуть подрагивающее тело и слышит частое дыхание.
— Что «не надо»? — он понимает, но этого слишком мало. Слишком мало, чтобы остаться.
— Не уходи, говорю, идиот, — Накахара краснеет. Он не привык повторять, не привык просить, не привык к Дазаю Осаму.
— Разве могу я лишиться подобного удовольствия? — Дазай обнимает крепко, пальцами поглаживая впалый живот.
— Обещай, придурок.
— Обещаю. — А на лице мягкая улыбка, такая искренняя и настоящая, что хочется верить. И он верит.
И это обещание, осевшее где-то в районе груди, скользит все выше и выше. Чуя идет быстро, сильнее укутываясь в черное пальто и поправляя шляпу, снова сдувшую порывистым ветром. И тяжелые тучи, осевшие над городом, чернеют, раздуваясь, и будто лопаются, отчаянно плачут над погруженным в осеннюю меланхолию с толикой депрессии городом. Чуя лишь поджимает губы и быстро смахивает с щеки горячую каплю, стремительно скользящую по сухой коже.
— Ты совсем не меняешься, — слышится совсем рядом.
Дотошно знакомое лицо. Все та же улыбка, но теперь до ужаса фальшивая, а взгляд — потухший и безжизненный. А вот ты изменился.
— Ошибаешься, — хриплый голос; горячее дыхание мажет по щеке.
Никто не говорил, что он простит.
Не говорил, что он поймет.
Что забудет.
Никто не говорил.
Чуя теперь не доверяет людям, никогда ни о чем не просит.Только брызжет желчью и требованиями, держась за лопающееся от боли сердце.
Кулаки сильнее сжимают ворот все того же темного плаща, а в глазах, кажется, столько ненависти, что выглядит так правдоподобно. Он так близко не был уже давно, и поэтому сносит крышу. Он больше не улыбается, а ладони так сильно не давят на грудь.
— Ненавидишь меня? — Дазай опускает голову, и Накахара впервые видит в нем свое отражение. Они всегда были разными, полными противоположностями, но только не сейчас. Нет.
— Я знаю. Но я не хотел.
Чуя не хочет верить. Но верит снова, как и тогда. Он не дает вторых шансов и не строит для себя иллюзии наподобие «Он должен был». Если оставил — значит не так важен. Но он верит, что Дазай не из тех людей, кто хотел бы причинить ему боль. Потому что такие люди так не смотрят, так не целуют и не прижимают к себе.
Стоит под ледяным ливнем, вжимая его в кирпичную стену и хватая влажный воздух покрасневшими губами. Сердце пропускает удары, наращивая темпы, и кажется, что вот-вот переломает к черту все ребра и выскочит наружу, поддаваясь колючему ветру и насквозь прогнившему миру. Нет, это не любовь, скорее зависимость, хуже самого сильного наркотика. И от нее, увы, нет лекарства.
— Ты такой жалкий, когда оправдываешься, — Чуя хмыкает, делая шаг назад.
Черное пальто, прилипшие к нему рыжие волосы и тонкие ноги — силуэт за толщей напористого дождя; запах сигарет на своих губах и осевший голос в голове.
Это не книга со счастливым концом, где неприятную главу сменяет счастливая.
Никто не говорил, что станет лучше.
Никто.
