На самых кончиках пальцев

Этим вечером на улице темнело особенно стремительно, с поспешностью, удивительной даже для последних дней декабря. Стрелки старых наручных часов с потертым ремешком упрямо замерли на отметке «шесть», хотя на улицы столицы уже давно опустился дымчатый мрак, а небо из безмятежно-голубого стало мрачным, чернильно-фиолетовым. До краев заполнившая город темнота была густой и вязкой. Казалось, ее можно потрогать рукой, прочувствовать самой кожей всю липкость невидимой, но крепкой паутины. Вечер наступал на пятки, невесомые снежинки падали на лацканы пальто и за воротник и душили в своих ледяных объятиях. За неаккуратными бурыми кляксами снеговых облаков виднелась скудная россыпь серебристых звезд, сияющих, словно лучик надежды в омуте непрекращающейся душевной боли. Пустынную улицу Старого Арбата, по которой неторопливо шел, загребая носками ботинок горсти снега, Лепс, окутала шершавая тишина. Она была настолько гнетущей и напряженной, что при желании ее тоже можно было ощутить и даже увидеть. А может, причина пахнущего еловой смолой и сигаретным дымом безмолвия скрывалась вовсе не в отсутствии вокруг людей, а в самом Григории. Это ему было тихо. И тишина его отдавала глухим, унылым одиночеством. Под ногами морозно хрустел и шуршал свежий снег. Он выпал только что, но в мутном — от налипших на стекло снежинок — свете фонарей выглядел слежавшимся и грязным. От него исходило странное желтоватое свечение — оно-то и освещало путь Григорию, не желающему поднять глаза к настоящему свету. Музыкант заложил руки за спину и двинулся прогулочным шагом по Арбату, почти не отрывая взгляда от земли. Оранжевые огни грустно подмигивали ему вслед. Он был совсем не против преждевременно наступившей ночи, тем более, такой снежной: она как нельзя лучше соответствовала стабильно плохому настроению. В ней можно было спрятать неотступно преследующую его всю последнюю неделю печаль. По правде говоря, Лепсу в принципе не было особого дела до погоды. Он не замечал ничего вокруг, полностью, с головой погрузившись в собственные мысли. Коллеги сначала посмеивались над ним за рассеянность, за то, что требовалось приложить немало усилий, чтобы заставить его обратить внимание на собеседника. Однако немного позже эта новая, неизвестно откуда и почему появившаяся черта стала всех раздражать. «Меня ни для кого нет», — всем своим видом заявлял Лепс. Маленькая поправка: он был, продолжал существовать лишь для одного человека. Но его, вернее, ее, девушки с причудливым, несколько старомодным именем Дария, для самого Григория больше не было. Невысокие старинные здания по обе стороны улицы подсвечивались неоновыми вывесками магазинов, крошечных, но уютных кафе и баров. В домах одно за другим загорались окна. На некоторых уже висели пестрые гирлянды и вырезанные из белой бумаги снежинки — Новый Год приближался быстро и неизбежно. Бросив взгляд по сторонам и моментально вспомнив о надвигающихся праздниках, Лепс только вздохнул. Наступающий две тысячи семнадцатый не сулил ему ничего, за что его можно было заранее любить, ну, или хотя бы ждать. Нового счастья не нужно — верните старое. Слишком много он потерял в уходящем году. Потеря случилась недавно, этой зимой, и заключалась всего в одном человеке, но сколько же всего Лепс утратил, внезапно его лишившись. Внезапно ли? — Простите. Мне пора. Кого он пытается обмануть? Ему ведь было прекрасно известно, что рано или поздно этот момент наступит. Что она не останется с ним надолго. Это же так просто, так предсказуемо, так в стиле Нуки. Он остановился, протянул руку, поймал на кончики пальцев по снежинке и смотрел на них, не отвлекаясь, пока они не исчезли, оставив в напоминание о себе влажные следы. Вот и вся их встреча. Колкая, холодная, сиюминутная. Не надо влюбляться в таких. «Она ушла и никогда не вернется», — впервые за все время Лепс решился сказать себе эти элементарные в своих прямоте и подлинности слова. — «Пора тебе с этим смириться.» Только как? Как, если все сны о ней, если любой голос звучит как ее, если в каждом прохожем — она, Даша? Как забыть, как не думать, как вырвать из сердца? Невозможно. Недопустимо. Нельзя. Она ведь… Своя. Близкая, все равно что родная. Они чувствовали друг друга — понимали без слов, отвечали без вопросов, разговаривали глазами. Словно одна душа на двоих — как сейчас модно говорить, соулмейты, не иначе. Нуки все шутила, мол, если бы Григорий не повернулся на ее голос, она бы положила микрофон на пол и убежала. Ему оставалось лишь смеяться в ответ: он бы не смог поступить по-другому. Даже теперь, едва пережив ее уход, Лепс был уверен, что сделал бы то же самое, получи он шанс вернуться в прошлое и все исправить. Нечего исправлять: он ни за что не посчитал бы их встречу ошибкой. Григорий зябко поежился: с того момента, как он покинул студию, на улице ощутимо похолодало. Нащупав в кармане мелочь, он оглянулся и, заметив ближайшую кофейню, свернул налево. Его приветствовал тихо звякнувший колокольчик, подвешенный на дверь, и улыбка девушки за кассой. Он заказал черный кофе без сахара и, получив высокий картонный стаканчик, сразу ушел. В помещении было очень жарко и людно. Снег усилился. Лепс вновь уставился себе под ноги: снежинки летели в глаза, мешая смотреть вперед. Прохожие текли по Арбату непрерывным потоком, по одному, по двое или большими компаниями. Все смеялись, и громко разговаривали, и останавливались, чтобы зачерпнуть пригоршню снега, и кидались снежками, и отряхивали волосы и куртки, и визжали, чувствуя легкие прикосновения зимы к разгоряченной коже. Григория вдруг озадачила мысль о том, где сейчас может быть Нуки. Он попытался представить ее дома, в кругу семьи, в студии за работой, в баре с друзьями… Но все это было неправильным, не тем. Лепс чувствовал ее где-то совсем близко, словно она шла рядом с ним. Казалось, если прислушаться, он сможет услышать ее высокий, переливчатый смех. Она шла ему навстречу в длинном пальто с откинутым капюшоном. На белоснежной ткани расцветали черные цветы — необычные, экзотические; Лепс не знал, как они называются. Хотя, будучи отчасти знаком со вкусами Даши, он мог бы предположить, что таких цветов вообще не существует в природе — она ведь любит все ненормальное, фантастическое. Нуки была, конечно, не одна — прищурившись, Лепс различил Игоря с девушкой, Сергея и еще нескольких незнакомых ему людей. Компания оглушительно хохотала над чьей-то шуткой. У всех в руках были дымящиеся стаканчики. Почему-то Григорий не сомневался, что Даша выбрала черный кофе и отказалась от предложенного пакетика сахара. Она на секунду отдала его подруге, чтобы свободно прокатиться по длинной ледяной дорожке, на другом конце которой стоял ее бывший наставник. Он поскорей отошел в сторону, не желая мешать, но все же не смог заставить себя отвести от девушки пристальный взгляд. Нуки почувствовала его, подняла глаза и тут же поскользнулась. Лепс бросился было к ней, однако АйДи опередил его, и тот быстро сделал несколько шагов назад. Они почти поравнялись, когда Даша все-таки заметила Григория. Заметила, кивнула и улыбнулась так, как умела только она и только ему, — взглядом. Лепс усмехнулся в ответ и чуть приподнял свой стаканчик. Нуки повторила его движение, но тут ее позвал кто-то из друзей, и она поспешила к ним. Вот и вся встреча. Без слов, на самых кончиках пальцев. И они, далекие, будто по разные стороны мира. «Я скучаю, Даша». «Не стоит, Григорий Викторович». Он еще долго смотрел ей в спину, а после выбросил опустевший стакан в урну и достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. С почерневшего неба продолжал падать снег. Наступившая ночь обещала быть бессонной и долгой. Впрочем, как и все предыдущие.