Любовь ведьмы

      В комнате царил полумрак, свет исходил лишь от многочисленных свеч, но их было явно не достаточно, однако обычный не включали, а возможно попросту не желали этого делать. Около окна, глядя на ночной город, что отнюдь не спал, а наоборот только начинал просыпаться, стоял мужчина в добротном, классическом костюме серого цвета. Его руки были сложены за спиной, а лицо не выражало ни одной эмоции, взгляд же был устремлен вдаль, сам же он явно был погружен в раздумья.       — Брат, — раздался в комнате приятный женский голос, — мне кажется, тебе это будет интересно. — И ему протянули явно старую, исписанную тетрадь. — Это было в комнате Марселя, похоже, что это дневник... Давины       Вздрогнув всем телом, что не укрылось от цепкого взгляда собеседницы, мужчина повернулся в сторону гостьи.       — Дай его сюда, Ребекка...- Преодолев расстояние, что их разделяло, девушка вложила тетрадь в раскрытую ладонь брата. — Спасибо. — Ответил древний и вновь вернулся к созерцанию улицы, очевидно надеясь, что сестра сама поймёт, что его необходимо оставить одного.       Но, кажется, вампир ошибся, ибо у его родственницы были совсем иные планы. Дело в том, что прошёл месяц с тех пор как они вернулись в свои тела, разобрались с Марселем, тем самым уничтожив опасность, а Элайджа... Он всё никак не мог прийти в себя. Даже подросшая любимица племянница не помогла вампиру обрести прежнего себя. Он замкнулся в себе, если днём участие и решение дел семьи и города его, хоть как-то заставляли двигаться и выбираться из своей клетки, то по ночам... Элайджа запирался у себя в комнате, окружал себя свечами и без перерыва, о чём то думал. Многие из семьи пытались узнать, что происходит, но благородный древний либо отмалчивался, или, же отвечал что с ним «всё скоро будет в порядке». Но время шло, а лучше ему не становилось.       И вот теперь, разбирая в комнате Марселя бумаги, Ребекка нашла причину столь странного поведения любимого старшего брата.       — Элайджа, почему ты... — начала, было, блондинка, но...       — Не надо сестра. Спасибо что принесла его, но прошу, оставь меня одного. Пожалуйста.       И что-то было в его интонации такое, что заставило древнюю молча согласиться уйти и закрыть за собой дверь.       Когда же наконец Элайджа остался один, то устало опустился в кресло, положил тетрадь на столик перед собой и тяжело вздохнув откинул голову назад. «...это дневник Давины» — эхом прозвучал у него в голове голос Ребекки. Знала ли она, сколько боли принесла ему, лишь упомянув имя юной ведьмы? Да-ви-на... Как же ему нравилось произносить это имя, оно до сих пор рождало в его душе такой водоворот чувств, что до неё не получалось даже Катерине...       Он знал, что читать чужие дневники, тайны — это дело недостойных, но ничего не мог с собой поделать. Ему необходимо было знать, о чём думала Давина, что скрывала от него. И перешагнув через собственное «Табу», древний погрузился в чтение.

* * *

      «Не знаю, когда это началось, но теперь я не могу без него. Каждый раз, идя по улицам города, ловлю себя на мысли, что не произвольно ищу его взглядом, а проходя мимо дома его семьи, специально замедляю шаг, в надежде, что может он сейчас выйдет, и я увижу его хоть ненадолго. Ты стал моей зависимостью Элайджа Майклсон... Ядом, от которого нет спасения.       Когда мы встретились впервые, на чердаке церкви, в которой меня прятал Марсель, я влюбилась в твой профиль, правильные черты лица. Но это была любовь художника к модели, не более. Позже, когда ты очнулся — утонула в твоих глазах. Не знаю, есть ли на свете хоть кто-то способный противостоять этим омутам шоколадного оттенка. Думаю, что нет. Ты отказался от моей крови, и я поняла, что слухи о тебя правда, благородный Элайджа. А как же тебе идут твои многочисленные костюмы. Да простят меня Предки, но я впервые поняла желание раздеть кого — то.       О духи, как же мне было стыдно, каждый раз глядя на тебя вспоминать очередной „мокрый сон“, где я, наплевав на все свои принципы, снимаю с тебя пиджак и попросту разрываю рубашку, скользя ладошками по животу и груди.... Отчётливо помню первый из снов. Он приснился ещё тогда на чердаке в церкви. Снилось, будто я лежу не в своей кровати, хотя отчётливо помню, что засыпала на ней, а на широкой постели, застеленной алыми простынями, и рядом, в совершенно неприличной близости ты — Элайджа Майклсон. На тебе белая широкая рубаха с расстегнутым воротом, узкие брюки и... ну, собственно, все. На мне же то самое белое платьице. Вот ты приподымаешься на локте, смотришь задумчиво, проникая в самую глубь, изучаешь мое лицо, будто пытается разгадать какую-то загадку. И я пропадаю. Момент, когда ты сбросил рубашку, я пропустила, но отчётливо понимаю, что все мысли что роем теснились в моей голове испарились. Их вытеснило одно сплошное „ВАУ!“ от вида открывшихся моему взору сильных рук и стройного, но тренированного тела. А потом стало и вовсе ни до чего, потому что ты медленно наклонился и осторожно прикоснулся губами к моим губам. По коже сразу побежали мурашки. Правда, не столько от прикосновения, сколько от осознания — я целуюсь с вампиром! С ПЕРВОРОДНЫМ ВАМПИРОМ! Второй поцелуй был не таким невесомым, как первый, а куда более долгим и требовательным. А на третий... на третий я ответила! Вернее, не совсем я, а та я, которая во сне, но ведь сны — это наши тайные желания. Я ловила кайф. И чем настойчивее становился поцелуй, тем сильнее заводилась. Ну, а когда твоя ладонь скользнула по моей груди и, разорвав платье, проникла под него, и вообще, будто с ума сошла. Причем настолько, что мне совершенно расхотелось этот сон просто смотреть. Вместо этого, как ни стыдно признаться, возникло жгучее желание в нём поучаствовать. Когда ты снимал с меня платье, или точнее то что от него осталось, я не противилась, а даже помогала. Чуть-чуть, самую малость. Когда избавил от бюстгальтера и припал к обнаженной груди губами — запустила пальцы в твои волосы и застонала. Мне было очень жарко, и очень хорошо. И чем жестче и требовательнее становились поцелуи и прикосновения, тем труднее становилось сдерживать стоны.       А как ты успокаивал меня, когда силы природы взяли надо мной вверх. Я сперва тогда решила, что это очередной сон или галлюцинации из-за лекарства. Очередной приступ кашля и твоя рука ложиться мне на спину, придерживая и поглаживая, а после и твой голос пробивается через туман: „Тихо Давина! Просто дыши. Тише. Тише, Давина. Всё закончилось. Всё хорошо. Это был всего лишь бесконтрольный выброс силы. Скоро это пройдёт, мы найдём решение, маленькая. Клянусь“. Успокаивал, хотя уже знал, что решение только одно.       Помню как тогда на кладбище, идя на верную смерть, смотрела в твои глаза и понимала, что, если не возрожусь, то наплевав на всё, буду приглядывать за тобой с той стороны. А ты... Ты так смотрел на меня... и, умирая, я помнила только этот взгляд, видела только тебя и окончательно понимала, что люблю.       Знаю, ты в жизни не признаешь это, но я видела облегчение и радость, когда я очнулась. Однако самое моё любимое воспоминание это фестиваль. Твой взгляд.... В тот момент, когда меня несли по кварталу, я ощущала его всю дорогу. И мне опять вспомнился очередной сон.       Сон был не такой, как обычно. Приснилось, будто стою я в коридоре „Скотобойни“, у двери в твою комнату и не решаюсь зайти. Потом вздыхаю, решительно толкаю дверь, и переступаю порог. Я в гостиной, стою и жду, появишься ли ты. Но тебя нет, поэтому я закрываю дверь, задвигаю украшенный сложной чеканкой засов и окидываю гостиную долгим, внимательным взглядом. Тут три двери. Та, что справа, вероятно, ведёт в ванную. Та, которая расположена рядом с ней, по моим ощущениям, ведёт в спальню, но мне туда не надо. Я поправляю волосы и направляюсь к третьей двери, той, что расположена с левой стороны. Опять останавливаюсь, но не потому, что страшно или неудобно. Просто чувствую странное томление в груди, и воздуха как будто не хватает. Но охота пуще неволи, поэтому берусь за ручку и тяну дверь на себя. Вхожу. И оказываюсь в просторном, но довольно тёмном кабинете. Все стены заняты стеллажами с книгами, а напротив единственного, но большого окна, стоит массивный письменный стол немаленьких размеров. За столом, лицом ко мне, расположился ты — Элайджа Майклсон.       Ты поднимаешь голову, даришь удивлённый взгляд, потом удивляешься уже вслух:       — Давина? По какому поводу? Что-то случилось в квартале?       — Да Элайджа кое-что случилось, — отвечаю я тихо.       Потом, после приглашающего кивка, делаю шаг вперед, закрываю дверь кабинета и подхожу к столу. До моего прихода ты видимо работал с какими-то бумагами, а теперь отложил письменные принадлежности и развалился в кресле. И хотя из окна за твоей спиной бьёт свет, скрывая лицо в тени, я всё же вижу затаённый блеск шоколадных глазах.       — Так что опять произошло? — с улыбкой спрашиваешь меня. — Что на этот раз?       — Ведьмы недовольны недавним убийством одной из своих, и я как глава пришла выразить протест по этому поводу.       — Да неужели? — с едва заметным весельем в голосе отвечаешь мне.       Я робко киваю, а в ответ ты расплываешься в доброй улыбке и говоришь:       — Иди сюда.       Подхожу и замираю возле стола. Но тебе мало, жестом приказываешь обойти стол и приблизиться к креслу. Я снова подчиняюсь, действуя как марионетка, а ты отодвигаешь бумаги, с которыми работал, и кивком указываешь на стол со словами:       — Садись, Давина.       Я неловко присаживаюсь на край столешницы, а потом, набравшись наглости, подтягиваюсь и плавно перебираюсь на то место, где только что лежали бумаги. И ставлю ногу на твоё колено. Этот факт, равно как и то, что я босиком, никого не смущает. Ты прикасаешься к щиколотке, и твои пальцы начинают скольжение вверх. Изо всех сил стараюсь делать вид, будто не замечаю, как задирается подол моего платья. Но всё же, немного краснею, понимая, что ещё чуть-чуть, и ты поймешь — белья под платьем нет. То есть, вообще нет. Ничего. Даже трусиков.       — И в чем же заключается протест? — мурлычешь, словно кот получивший миску сметаны.       Я шумно вздыхаю. Со стороны может показаться, будто я переполнена негодованием и поэтому не могу подобрать слов, но в действительности всё проще — ведь я пришла, ни столько по этому вопросу... Да я даже сути дела то самого не знаю.       — Да-ви-на? Так в чём заключается проблема?       — Во всём, — пытаюсь увильнуть я, но ты на мою уловку не ведёшься, наверняка уже обученный.       Слышу тихий, изобличающий смех, а в следующий момент твои губы касаются моего колена. О чёрт! Я пропала. Вот отлично понимаю, что сплю, а во сне всё возможно. Но электрический разряд, который пробегает по телу, удивляет очень.       — Элайджа! — пытаюсь возмутиться, но заведомо знаю, что бой проигран.       — Так что смущает ведьм Нового Орлеана, Давина? — шепчешь с улыбкой.       — Ну... — Да, сказать мне нечего. В дело ведь я не вникала, только услышала, что собираются к тебе за объяснениями. Понимаю, что, наверное, можно было бы что-то придумать и наврать, но когда ты с силой отодвигаешь мое колено в сторону, разум отключается.       А ты смеешься. Тихо, но одновременно как-то очень коварно.       — Просто признайся, что ты так сильно хотела увидеть меня, что даже не стала вникать в детали дела, а сорвалась сюда, едва услышав, что они собрались идти ко мне.       — Я... я... Не правда! — Всё прощай остатки гордости.       — Да?       Пальцы уверенно скользят вверх по ноге и замирают там, где им быть вообще не положено. И меня это даже смущает, но не настолько, чтобы отстраниться или призвать тебя к порядку.       — Давина — Давина! — В твоём голосе слышится укор, но он насквозь фальшивый. — Неужели тебе не волнует, что подумают о тебе предки?       — Элайджа, пожалуйста... — В моём голосе слышится стон, но вызван он в первую очередь лёгкими, ленивыми движениями твоих пальцев. — Нет, милая.       — Ты даже не пытаешься играть достоверно. — Даже не мечтай. Не отвертишься. Не в этот раз.       Знаю по идее я, должна была испугаться, вампир, первородный да к тому же угрожает в открытую, и я даже делаю испуганное лицо, но при этом бесстыдно ставлю вторую ногу на подлокотник кресла. А потом, окончательно сдаваясь, опираюсь на руки и откидываюсь назад. Ты принимаешь это как должное, и уже через миг твои пальцы начинают невероятный, совершенно неприличный танец. Чуть позже к этому танцу подключаются губы... И я горю!       Горю и хочу проснуться, но у меня не получается, поскольку этот сон — желанный и нежеланный одновременно. Мне, настоящей, ужасно стыдно, а та я, которая сидит на столе перед древним, сходит с ума от удовольствия. Зато ощущения у нас общие, и они бешеные. Ты... ты, кажется, бог секса. То, что ты делаешь, — невероятно. Нереально. Немыслимо.       К собственному стыду — проснулась я тогда ... от оргазма. И вот теперь встретившись с тобой взглядом, я краснею. И я благодарна. Ты не понимал, но одним только своим присутствие дарил мне поддержку, и силы терпеть весь тот балаган. Мне казалось, что лучше подарка Клауса и твоего „присутствия“ ничего не может быть, однако... в ту ночь ты доказал мне обратное.       Ты сидел на диване, сложив руки в замок, явно беспокоясь принятым решением. Когда наши взгляды встретились... Желание. Вот что горело в твоих глазах.       Я не помню ни одной детали из нашего тогдашнего разговора. Всё это заменило пламя первого поцелуя, что обрушилось на меня... на нас. Было такое ощущение, что ты не просто целовал — ты клеймил мои губы... всю меня. Когда мы опустились на кровать, а моё церемониальное платье валялось где-то в коридоре, так же как и твоя рубашка, правда, без пуговиц. Твои губы, руки...они были везде. Вот ты проводишь ладонями по моим бёдрам, а вот они уже накрывают мою грудь. Поцелую следуют от ключицы ниже по животы и вскоре достигают края трусиков.       Ту ночь я не забуду никогда. То как я лежала и плавилась под твоими ласками, поцелуями, касаниями. Как с моих губ срывался стон наслаждения, а ты продолжал шептать, что отныне я твоя и только твоя. Движение твоих бёдер, мой вскрик и вот я уже женщина, твоя женщина. Времени что бы привыкнуть ты не дал, толчок, затем ещё один, и ритм ускорился, унося нас двоих к вершине наслаждения».

* * *

      За окном начинался рассвет, а в комнате наполненной светом восковых свечей Элайджа Майклс начинал вести новый дневник: «Пять лет назад я потерял свою любовь. Но клянусь своим бессмертием, что найду способ воскресить Давину Клэр».