Презумпция иллюзорности

Между ними бесконечное число вселенных и несколько этажей. Миллиард несказанных слов и два громких «мотор» и «снято». И Тарьяй не то чтобы думает об этом сейчас, когда поднимается наверх, убирает это расстояние, не то чтобы волнуется, когда дверь в стандартный номер «28» не открывается слишком долго. Ему вообще-то похуй. Ему действительно абсолютно всё равно. — Ты один? Наконец звучит с той стороны настороженный голос и Му закатывает глаза и вздыхает. Конечно, он один. — Да. Дверь тут же открывается. Хенрик Холм такой улыбчивый, простой и спокойный с друзьями, с коллегами, с фанатами, с незнакомцами, с соседскими собаками и котами, сейчас не знает, куда деть взгляд, не знает, куда вообще деться самому, не знает, как он оказался здесь, точнее, как до такого докатился. Эта невербальная мольба о помощи заставляет Тарьяй начать разговор. — Я зря пришел? Мне уйти или… — Нет, — Холм слегка дёргается, как будто его ударили куда-то в солнечное сплетение и делает шаг в сторону, чтобы пропустить, а затем добавляет хрипло и тихо, — Останься. Тарьяй вообще-то похуй. Его позвали — он пришёл. Всё просто. Он не тот, кто будет искать скрытые смыслы, намеки, взгляды, он даже не тот, кто будет придавать особое значение поцелуям и аккуратным щекотливым прикосновениям, потому что он актёр и знает, что грань между настоящим и ненастоящим слишком тонкая. Непозволительно, ужасающе тонкая. Но когда дверь закрывается он сам теперь не знает, куда деть взгляд и не знает, куда деться самому. Он сглатывает, поджимает губы и снимает пальто. Хенрик следит за ним больным, странным, даже испуганным взглядом, как будто смотрит на ожившую прямо перед ним картину или статую. Почему-то душно, воздух тяжелый и густой, застывший, заспиртованный. И это уже абсолютное самовнушение (у обоих), потому что номера в таких отелях всегда проветриваются. Им должно быть холодно, но на лбу почему-то выступает пот. Они заходят в глубь номера и ослепительно белая большая кровать заставляет обоих вздрогнуть. Тарьяй ненавидит Хенрика за то, что он выбрал местом встречи именно номер в отеле. Ненавидит так сильно, что пульс стучит в висках и хочется нахуй порвать все эти белые, чистые простыни. Потому что это чудовищная ошибка, бессмыслица. Такие белые и чистые они могут быть только под стеклянными глазами телекамер. — Как дела? Теперь Му дергается, как будто кто-то ударил его в солнечное сплетение. Этот глупый вопрос — худшее, что Хенрик мог сказать прямо сейчас. И нет, у Тарьяй всё прекрасно, он с гордостью может назвать себя актером, даже уже известным актером, у него хорошие друзья, хорошие родители, офигенные перспективы и планы на будущее. Просто Хенрик Холм не имеет права задавать ему такие вопросы. Он не имеет права писать ему странные смс и звать его в номер отеля. Он не имеет права просить остаться тихим, интимным тоном. Не имеет права быть сейчас таким нервным, растрепанным и охуительно красивым. Он не имеет никакого права. — Отлично, как Лея? Это перестрелка. Или как минимум бокс, где бьют только туда, куда надо. Хенрик вымученно улыбается, кивает «всё хорошо», смотрит ему в глаза. Тарьяй вообще-то абсолютно похуй. Но он бросает в болотный, застывший воздух комнаты «хватит!» и бьёт контрольный. Убивает миллионы световых лет между ними, делая несколько шагов, целуя, хватая, за голову, шею, плечи. Это чудовищная ошибка, бессмыслица. Они могут целовать друг друга только под глазами телекамер, могут касаться только тогда, когда вокруг ещё много лишних людей. Хенрик ненавидит Тарьяй за это. Так сильно, что растягивает его рубашку, покрывает мокрыми следами торс, толкает на идеально белую, идеально ровно застеленную кровать, придавливает сверху, позволяет ему оставить на шее засос и больно сжать волосы на затылке. Всё это так привычно, так правильно. Как будто они проделывали это сотню раз без камер. Тонкая, призрачная грань стёрлась и непонятно, была ли она вообще. Как будто нет. Как будто совсем-совсем нет. И Тарьяй разрешает ему всё, разрешает ему доминировать, добровольно доверяет и отдаётся, как будто это самая очевидная и простая вещь на свете. Хенрик, наверно, даже не знает, что он единственный, кому позволено, потому что вообще-то Му не стеснительный и неопытный мальчик типа Исака. Это он всегда придавливает к кровати, это он блядски ухмыляется и буквально говорит, что делать, это ему обычно похуй и это он разбивает сердце. Только не в этом случае. Только не в этом… — Блять, как хорошо… случае. Хенрик сидит на полу, мятое одеяло прикрывает до талии. Тарьяй от этой параллели с сериалом не по себе даже больше, чем от того, что сейчас произошло. Сам он сидит рядом, без одеяла, в трусах и незастёгнутой рубашке, курит. Окно открыто, но им не холодно. — Ты жалеешь? — спокойно спрашивает Холм, внимательно следя за тем, как сигарета кровоточит в воздух серым дымом. — Что пришёл и остался? Хенрик молчит, переводит взгляд на Тарьяй и, наверно, неосознанно облизнув губы, кивает. — Да, жалею, — выдыхает, — Но я бы не сделал по другому. — Я тоже, — зачем-то говорит Холм очевидное, берёт своими длинными пальцами сигарету из рук Тарьяй, затягивается. И задумчивая, тягучая тишина . Не приятная, но и не давящая. Они теперь — констатация факта. Определенное «было» без прошлых недосказанностей. Правда одна ключевая вещь всё же до сих пор не определенна и не ясна. — Давно ты передумал? Или только сегодня? — Хенрик улыбается. Искренне, радостно, такой улыбкой, от которой в животе могут завестись и начать размножаться те самые ебанутые бабочки. Му непонимающе хмурится. — Ну, то, что ты мне тогда сказал, помнишь? В последний день съемок, на вечеринке, вечером. Когда я… — Помню. … от него пахнет алкоголем, но слова кажутся такими настоящими, выстраданными и тяжелыми. Они бьют Тарьяй по голове, ударяют в сердце, в живот, под колени, чтобы подкашивались ноги. — Я не давлю, правда, не давлю, просто мне показалось, что между нами что-то…блять… это так сложно, — нервно и быстро улыбается, — Давай просто попробуем? Я не хочу на тебя давить, не хочу ограничивать твою свободу и вообще… блять…ну, не смотри на меня так. И Хенрик целует его. Пьяно и мокро, языком раскрывает сжатые губы. Тарьяй задыхается, делает шаг назад, толкает его в грудь. — Хватит, — хрипит он, напарываясь как на нож на потерянный режущий болью взгляд, — Хватит. Хенрик, мы все пили, но ты выпил лишнего. Давай поговорим потом, ладно? — Я не могу потом, — он снова шагает к нему, но на этот раз не целует, а только кладёт ладони на его шею (Му не знает, что хуже), — Сейчас. Скажи мне сейчас. Да или… — Нет, — выдыхает Тарьяй и сам убирает его руки, — Нет, у нас ничего не выйдет, — делает шаг назад, — У тебя своя жизнь, у меня своя. Мы актеры и мы встречаемся только в сериале, — делает паузу и собирается с силами, горло почему-то начинает болеть, — В реальности нет никаких чувств, Хенрик. Это всё иллюзия. Сценарий. Ты же сам… Ты же сам должен это понимать. — Так что? — Холм всё ещё улыбается, только теперь смотрит настороженно. Между ними ничего кроме нескольких сантиметров. И Тарьяй вообще-то не похуй. Он отказывается смотреть на Хенрика, когда произносит эти слова и сосредотачивает свой взгляд на мятой, разобранной большой кровати. — Я не передумал. Ничего не выйдет, мы просто очень… Очень сильно запутались. Так часто бывает. Актеры вживаются в роли, чувства и эмоции смешиваются… — Хорошо, я знаю, ты прав. Но по твоему нужно врать, что ты вообще ничего не испытываешь, так? Это что-то должно решить? Тарьяй с удивлением переводит взгляд на Холма. Кажется, он раньше никогда не слышал злости в его голосе. А ещё он не совсем уверен, как ответить на этот простой вопрос. — Это ничего не решает, Тарьяй. Это просто делает больно. Это делает больно обоим. И заставляет врать. Всё. Правда с этой стороны медали оказывается ужасающе простой, она не нуждается в объяснениях, она даже не нуждается в его ответе. Она есть и всё. Как удар в солнечное сплетение, как боль, как смешанные, разрывающие все внутри, чувства, как-то, что произошло между ними сегодня. Эта правда ничего не решает, так же как не решает та правда, которой придерживается Тарьяй. Она просто есть. Никакой иллюзорности, никаких метафор про бесконечные вселенные, никаких «снято» и «мотор». Они всего лишь два человека, которые запутались в себе и в друг друге. Они есть, они только что переспали и им обоим очень хочется сделать это ещё раз. А потом, может, и ещё раз. Тарьяй вспоминает реплику Исака про то, что всё, что у нас есть это — сейчас. И впервые за всё время он не хочет намеренно противоречить своему персонажу. — Ну, что… Эвееен, — он намеренно и наигранно тянет, наблюдая за тем, как на лицо Хенрика возвращается улыбка, — нарисуешь мне комикс?