Вкус инзиж

Плещется вода в пруду, плачет ива и вторят ей русалки. Выплывают из недр воды, расчесывают волосы свои, от водорослей да тоски зеленые, и поют песни древние, на чужом людям языке. Знают местные про темную сторону леса, в том числе и эту, обходят зачарованный пруд стороной. Никто не признается в этом, но все знают – не по своей воле девы юные русалками стали. Кого убили, кого жители деревни свели в глубь вод, кого обесчестили, и путь им казался только один – на дно. Знают все, да молчат. Запевают русалки свою песнь, да вдруг замрут. Притихнут. Треск сучьев в лесу, чужие шаги да человечий запах. Переглянутся, улыбнутся зубастым оскалом, да нырнут в воду. Все, кроме одной. Выйдет к пруду охотник, да близко не подойдет, остановится шагах в тридцати. Смотрит русалка глазами синими, молчит, подмечает все. И темные синяки под глазами, и появившиеся скулы, и общую худобу, и всклоченные волосы. Молчит и охотник, сжав губы, смотрит на ту, что сводит его в могилу живым. Что мстит за свою честь, за свой смех, сменившийся плачем и криком, за первую кровь, за боль, за смерть. Что приходит под покровом ночи. Сначала слышал охотник капанье воды. Куда не пойдет – везде это звук мерещится, на ум, нервы действует. Потом по вечерам холодом водным тянуть стало из-под дверей. И на девятую ночь пришла сама дева. Холодная, мокрая, синюшная, с оскалом и чешуей по телу. Наклонялась над спящим мужчиной, целовала его холодными устами – жизнь выпивала. И растворялась за час до рассвета. Подует ветер – холодный, колючий, продирающий до костей. Вздрогнет охотник, вспомнит, зачем пришел. Откроет суму и кинет в воду сырое мясо. Откуп принес. Пощаду надеется вымолить. Улыбается русалка, не притрагивается к мясу, сестрам оставляет. И глаза ее холодны, и видит охотник в них смерть свою. В который раз. Попятится мужчина, не смея отрывать взор, да вскоре скроется в чаще леса. Бесполезны все эти действия, русалочья месть страшна. Но надежда всегда умирает последней.