О духах, божествах и первой любви.

— На повестке дня два животрепещущих вопроса. И первый я задаю тебе, Тэхён. Объясни мне короткими фразами, слова в которых не длиннее пяти букв, за каким чёртом ты снова чуть не утопил мирно отдыхающих туристов в нашем озере? — Во-первых, озеро моё — что хочу, то и делаю. А во-вторых, ты видел этих мирных туристов?! Да это же кролики натуральные! Ещё бы я позволил каким-то людишкам осквернить своей похотью вверенный мне участок! — С каких это пор ты у нас стал образцом нравственности? — Вот с этого самого момента, хён. Чонгук, если ты ещё раз так ухмыльнёшься, я врежу тебе по зубам. Самый младший в компании, собравшейся на небольшой полянке, улыбается ещё нахальнее и отсаживается на всякий случай подальше от Тэхёна. Тот же только сверкает на него своими кошачьими глазами и плюхается обратно на траву, с которой вскочил в пылу своей речи. — Ты не озёрный дух, Тэхён. Ты — маньяк, — со вздохом констатирует Сокджин. — Давай без этого. Нам не нужны лишние проблемы. И чего ты только влюблённых на дух не выносишь? — Это зависть, хён, — подливает масла в огонь всё тот же Чонгук. — Самому-то никакой любви не светит. — Закрой рот, мелкий, — огрызается Тэхён. — Заставь меня, — прилетает в ответ. — Оба рты закрыли, — устало бросает Сокджин. Однозначно, участь хранителя леса — так себе работка, но другой не наградили, так что приходится брать, что дают. Да и ладно бы лес был спокойный, так нет же... в подчинении кучка мелкого дурачья, которое не умеет себя вести нормально. Ну, ладно... Хосок тихий. Иногда. Редко. Но он хотя бы на своей волне и никого на разборки не провоцирует, как Чонгук. С ним можно мириться и порой даже поддаваться его настроению. Земной дух, а такой чудной порой, что сил нет. Чонгук, впрочем, тоже не смотря на свою земную сущность, та ещё заноза в заднице. Особенно для одного отдельно взятого Тэхёна, который реагирует на нападки остро и ярко, будто от этого зависит его жизнь. Сокджин вздыхает, обводя собравшихся духов обречённым взглядом. — А какой второй вопрос, хён? — интересуется Хосок, с любопытством смотря на старшего. — А второй вопрос... Договорить ему не позволяет грохот рухнувшего с соседнего дерева тела. — ...когда всё это закончится?! Четыре взгляда вонзаются в шумно явившегося на их собрание нового участника. Светловолосый и взъерошенный, он сидит под раскидистым дубом и хлопает глазами, потирая ушибленный бок. — Что? — Ради всего святого, Намджун! Объясни мне, как дух воздуха может быть таким неуклюжим?! — Сокджин подходит к свалившемуся с ветки ближе и протягивает руку, помогая встать. Тот усмехается виновато, пятернёй ерошит волосы, стряхивая с них листья и запутавшиеся травинки. — Таким уж родился, что поделать, — пожимает плечами. — Это и был твой второй вопрос, хён? — Мой второй вопрос звучит как: «Какого хрена ты ещё здесь?» Серьёзно, я не понимаю. Это не твой лес, ты волен быть где угодно, так почему никак не улетишь уже? — Хён, ты что, с его способностями к полёту? — насмешливо интересуется Чонгук, которого уже руки чешутся придушить. Намджун на мелкого не реагирует, смотрит на Сокджина с еле заметной улыбкой и отвечает спокойно: — Мне угодно быть тут. Или я тебе так надоел, что ты меня выгоняешь? Сокджин никого не выгоняет. Он, наверное, даже рад, что во всём этом бедламе появился такой спокойный Намджун. Хоть и падает тот чаще, чем любой другой нормальный дух. И перебинтованный вечно, потому что порой просто не успевает затянуться одно, как появляется что-то другое. Тут даже быстрая регенерация не справляется. Но признаваться в том, что привязался — тоже нет желания. Сокджин поджимает губы и отворачивается от воздушника. — Кстати, а где Чимин? — спрашивает он. — Я его со вчера не видел. Первое, о чём думает Чимин, открывая глаза этим утром, что у него в печёнках сидят эти собрания, на которые их созывает Сокджин каждые три дня. В самом деле, что за потребность такая? Духи-хранители живут отдельно, их небольшой дом стоит в самой чаще леса, куда нет доступа обычным людям — магия и все дела. Чимин не дух. Чимин — маленькое, ничем не примечательное божество. Маленькое, конечно, по масштабам поклоняющихся ему, так-то он вполне себе взрослый юноша. Да и вообще в этом лесу он долгожитель. Это уже потом наверху кто-то решил, что надо бы хранителей прикрепить, чтобы лес не зачах. Идея, неоспоримо, хороша, но Чимина эта компания иногда угнетает. Хоть он и привязался к новым друзьям. Чимин живёт в небольшом домике в той же непролазной для людей чаще, скрытой от посторонних глаз древними чарами, но от дома хранителей, слава всем высшим, далековато. Недалеко от его уютной обители — старый алтарь, который никому не нужен пару веков как. Чимин — солнечное божество. Когда-то ему приносили дары и молили о хорошей погоде. Когда-то его просили о теплых днях в особо холодные зимние. И даже просто приходили, чтобы посидеть рядом с алтарём и подумать о каких-то своих делах. Но теперь Чимин не нужен никому, и это, если честно, немного грустно, но, в общем-то, наверное, закономерно. Хотя думать о собственной бесполезности больно. Чимин вздыхает и заваривает терпкие травы, поглядывая в открытое окно на прыгающих по тропинке солнечных зайчиков. Ему иногда хочется быть нужным хоть кому-то, потому что одиночество очень губительно. Наверное, явившиеся хранители чуточку спасли его. Совсем немного. Чимин прижимает пушистые лисьи уши и недовольно мотает головой. Он чувствует чужое приближение, но видеть никого сейчас не хочется. Хвост непроизвольно дергается, выдавая раздражение. — Хён, ты мог бы не приходить, — говорит он, когда в открытое окно заглядывает Сокджин. — Я беспокоился. Ты впервые пропустил встречу. — Я подумал, что это странно... я же не хранитель, какой смысл мне появляться на этих собраниях? — А ты сам не понимаешь, да? — голос Сокджина спокойный, добрый, и Чимину становится немного стыдно перед ним. Он знает, что хранителю леса не всё равно на судьбу забытого божества. Это не жалость, а самое настоящее желание помочь. Сокджин вообще очень хороший, и Чимин думает иногда, что кто-то другой на его месте просто наплевал бы и не стал связываться. Хочется извиниться, но его попытку пресекает на корню раздражающе знакомый голос с лёгкой хрипотцой. — А и правильно, что не пришёл, ничего нового не пропустил. Намджун снова с ветки шарахнулся, а так — скукота, — объявляет Тэхён, карабкаясь на широкий подоконник. Сокджин провожает его недовольным взглядом и снова обеспокоенно смотрит на Чимина, невозмутимо помешивающего травяной отвар в большой кружке. — Да и к тому же, что такому бесполезному созданию делать на собраниях сильнейших мира сего? — Тэхён усаживается удобнее, закидывает ногу на ногу и складывает руки на груди, с ухмылочкой рассматривая Чимина. — Тэхён, — предупреждающе рычит Сокджин. — Нет, хён, я серьёзно, что ты так в него вцепился? Ему лет двести никто не молится, он тут штаны просто протирает. Смотри, вот даже человеческий облик держать почти не умеет. Чимин мимоходом бросает взгляд в стеклянную дверцу шкафа, рассматривая свои уши. Ему никогда не было нужды прятаться, он не знает, зачем надо держать человеческий облик постоянно, на самом деле, как делают это хранители. Сокджин как-то сказал, что ему так нравится, да и проще. К тому же так можно легко выходить к людям и помогать им, если те вдруг заблудились. Чимину к людям не особо хочется, потому что просто обидно за себя... но он их всё равно любит. Изредка наблюдает со стороны и тоже помогает по мере сил, но не показывается. И всё же слова Тэхёна неприятно задевают. Как всегда, в общем. От этого водного вообще никогда ничего хорошего не услышать, это уже закономерность. Чем Чимин ему не угодил — непонятно. — Я рад, что ты нашёл время заглянуть и высказать своё мнение, о котором тебя никто не спрашивал, — Чимин берет кружку с напитком и направляется в комнату, оборачиваясь на пороге. — Хорошего дня. Тэхён удивлённо моргает в ответ. Он привык к обижающемуся Чимину. К Чимину, который, словно ребёнок взрослым, пытается доказать, что он уже не маленький. Но Чимину надоело. Чимину больно от постоянных нападок Тэхёна и иногда Чонгука. Он бесконечно благодарен старшим хранителям и тому же катастрофичному Намджуну, что они их порой сдерживают, но всё равно сил больше нет. Жил он как-то до их появления, так вот и дальше сможет, наверное. Сокджин входит в комнату, закрывает плотно дверь на кухню и садится на пол перед Чимином, который сжимает пальцами свои льняные брюки и хмурится. — Ну что ты его слушаешь, объясни мне? Он же ещё дитё совсем. — Для дитя Тэхён слишком хорошо знает, по каким больным местам бить, — откликается лис. — Я не хочу так больше. Мне нужно показать ему, что я не такой уж бесполезный. Или самому себе... Наверное, меня так задевают его слова, потому что он, на самом деле, прав. От меня никакого толку. — От него тоже не шибко много пользы, он вот туристов опять чуть не утопил. Чимин тихо смеётся, и Сокджин улыбается в ответ. — Если ты серьёзно решил что-то кому-то доказать, сначала подумай о том, как это всё грамотно обставить. Знаешь, божеству выйти к людям — не совсем то же самое, что нам, духам. А у тебя не так много силы из-за того, что тебе давно никто не молился. К тому же твой человеческий облик... — Держится недолго, я знаю, спасибо. Но не переживай, у меня есть план. Ты мне поможешь? — Я не вправе тебя отговаривать. И бросить тоже не могу, знаешь же. Так что вопрос был лишним. Чимин благодарно улыбается. Этот особняк тут стоит давно — по человеческим меркам. И за семьёй, что живет в нём, Чимин иногда наблюдает. Хозяйка дома — госпожа Мин — чудесная и добрая женщина, которая порой делает какую-то работу наравне с немногочисленной прислугой. А её сын работает в городе и возвращается всегда довольно поздно. По выходным он любит гулять по лесу или читать какую-нибудь книгу, сидя под деревом у озера. Чимину нравится этот человек. Несколько раз он даже хотел подойти, но понимал, что со своей нестабильной человеческой сущностью выдаст себя, потому не рисковал. Но теперь выйти к ним — единственный способ заставить Тэхёна замолчать. Чимин вздыхает и нерешительно касается резной крышки старой шкатулки, стоящей на полочке. Мама никогда не запрещала трогать её, но всегда замечала, что воспользоваться лежащей внутри вещицей нужно лишь в случае крайней необходимости. Наверное, вот та самая необходимость — попытка вернуть себе самоуважение. — Ты колеблешься, — замечает Сокджин. — Просто нервничаю. Ещё ни разу не пользовался этим амулетом. — Ты же понимаешь, что он даст тебе чуть больше силы, но не служит гарантией того, что ты не проколешься внезапно? — Сокджин-хён, ты меня поддерживать пришёл или наоборот добивать? — огрызается Чимин. — Я просто хочу, чтобы ты потом не жалел. Мне что, запрещено за тебя переживать? Чимин прикусывает губу и мотает головой. Прижимает виновато уши и смотрит на сидящего в кресле хранителя. — Я всё знаю. Не первый день на свете живу. Но бездействовать больше не стану. Даже если есть риск. Сокджин поднимается и подходит ближе. Открывает шкатулку и поддевает пальцами серебряную цепочку. Рассматривает висящий на ней кулон в виде лисьей мордочки с жёлтыми камешками глаз. — Немного. — Что? — Силы в нём немного, он слишком долго лежал без дела. Мне придётся всегда быть поблизости, чтобы помочь, если что. — Хён, ты не обязан. — Обязан. Ты — часть этого леса, а я — хранитель. И оставаться в стороне не хочу. Чимин благодарно прижимается лбом к чужому плечу и закрывает глаза. Ему иногда кажется, что Сокджин здесь появился специально, чтобы вытащить его из той глухой тоски, которая накатывала всё сильнее. Конечно, Тэхён с Чонгуком те ещё заразы, но, если подумать, к ним Чимин тоже привык. Иногда они могут быть вполне сносными и общаться с ним без высокомерия, даже почти дружелюбно. И Чимин бы не хотел, чтобы они считали его бесхребетным и вообще тряпкой, но, кажется, мнение о нём эти двое составили сами с первого взгляда. Печально, что оно вышло не таким положительным, как того хотелось бы самому Чимину. — Ты уверен в своём решении? — уточняет Сокджин и пальцами зарывается в его волосы на затылке, взлохмачивая, а заодно прижимая ближе своего нерадивого подопечного. — Да. — Хорошо. Тогда план у нас такой... План проще некуда. И через каких-то пару часов Чимин сидит на обочине у дороги, что ведёт в особняк семьи Мин. На самом деле, чтобы попасть в этот дом ему, как и духу, нужно приглашение, но просто ошиваться рядом с домом и ждать гостеприимную хозяйку — навязчиво и некрасиво; так посчитал сам Чимин, и Сокджин с ним согласился. И вот Чимин ждёт. Ему непривычно без ушей и хвоста, а в узких чёрных джинсах и белой футболке не так уютно, как если бы он был в своей привычной легкой одежде. Но жаловаться на это всё — глупо. Он уже вроде как решился, и идти на попятную из-за подобной ерунды было смешно и недостойно. После подобного он бы позволил Тэхёну говорить ему в лицо всё, что тому заблагорассудится. Чимин проводит рукой по своим волосам, растерянно оглядывается по сторонам и откидывается на ствол дерева. Это всё — очень плохая идея, наверное. Мама точно не одобрила бы. Но мамы давно нет, и остаётся только гадать, чтобы она могла сказать на выходку своего вроде бы благоразумного и взрослого сына. — Какой у тебя план? — Сокджин стоит рядом, подпирая то же самое дерево плечом. — Я не думал об этом. Но я же лис. — Лис. И о чём это говорит? — Ты слышал о японских кицунэ? — Лисы-соблазнительницы... стоп, погоди, Чимин, ты что, решил соблазнить госпожу Мин?! — на лице хранителя отражается такой ужас, что Чимин даже прыскает от смеха. — Нет, конечно! Её сына. — Старшего? — А их что, двое? Я никогда второго не видел. — Потому что второй дома бывает по великим праздникам. Итак, ты решил соблазнить старшего сына. Но ты же не кицунэ, ты просто рыжее солнечное божество, и соблазнение, прости меня, не твой конёк. Чимин умильно дует губы и поднимает голову, смотря на Сокджина бесконечно грустным взглядом. Тихо и робко интересуется. — Ты совсем не веришь в меня, хён? — И где ты только этих штучек понабрался? — ворчит Сокджин, дёргая плечом. — От Тэхёна, — смеётся Чимин. — Он хороший учитель, хоть и не в курсе. — Никогда не говори ему об этом, а то у этого засранца и так прогрессирующая звёздная болезнь. Ладно. Оставляю тебя одного... И помни, что бы ни случилось, я буду поблизости. Позови меня. — Хорошо. Хён, — Чимин цепляется пальцами за край розовой Сокджиновой футболки, — спасибо тебе. Хранитель уходит, оставляя Чимина один на один с мыслями. Но думать их совсем не хочется, потому, прикрыв глаза и греясь спиной о тёплый древесный ствол, лис наслаждается погожим днём. Теплыми дуновениями ветра, шелестящего в кронах, щебетом птиц над головой, запахом соцветий и мяты. Солнце прошивает воздух золотыми нитями, в которых кружатся пылинки. Чимин улыбается. Он бесконечно любит свой лес и ни разу не жалел о том, что не бывал в большом городе, о котором так любят трепаться духи. Они любят город. Бывают там, хоть и не часто. И восхищаются той толпой людей, что живёт там. Машинами, домами, взлетающими до неба. А Чимину кажется, что лучшего места, чем его лес, найти нельзя. — Значит, это правда! В кои-то веки наше божество решило поднять задницу от кресла и сделать хоть что-то, чтобы изменить свою жизнь! — радостно лыбящийся Тэхён вываливается из кустов. — А я думал, Сокджин-хён Намджун-хёну лапшу на уши вешает. Чимин страдальчески вздыхает и закатывает глаза. — Тебя слишком много, Тэхён, ты в курсе? Уйди, пожалуйста. — Да ладно тебе, он же, может, пришёл тебя поддержать, — с дерева свешивается Чонгук, который сейчас больше походит на мартышку, чем на духа земли. — Именно. И тебя с собой не звал, — огрызается Тэхён, поднимая голову и недружелюбно пялясь на незваного сопровождающего. — От вашей поддержки хочется только испариться, чтоб вы знали, а не подвиги совершать, — Чимин рассматривает парочку с плохо скрываемым раздражением. — Давайте вы оба свалите? Я могу ещё раз сказать «пожалуйста», если вам станет от этого легче. — Хён, ну ты чего... обиделся, что ли, на меня, а? — Тэхён вздыхает и подползает ближе. — Да я же не со зла. Просто бесило видеть тебя таким инертным. Ты же божество, а не просто дух... — Божество, которое никому не нужно, — напоминает Чимин, с удивлением отмечая про себя, что раздражение сходит на «нет». — Не в моих силах это изменить, ты это знаешь. — Но ведь ты нашёл способ изменить хоть что-то, — замечает Чонгук, отталкиваясь от ветки и приземляясь рядом с Тэхёном. — Этот бесячий прав. Ты хороший. Но сам себя загоняешь в эту непонятную депрессию. И всё ещё считаешь, что один и никому не нужен. — Сам ты бесячий! И я не говорил, что он хороший, — бурчит Тэхён. — Зато так сказал я. Хён. Чимин косится на сидящих перед ним друзей и молчит. — Ты уже давно не один. Мы все рядом. И ты нам нужен, ты же видишь. Если бы это было не так, мы бы тебя не доставали. — Сомнительная попытка заставить меня радоваться вашим нападкам. Сгиньте уже. А то из-за вас весь план пойдёт коту под хвост. Чонгук усмехается и обхватывает Тэхёна за шею, притягивая ближе. — Мы уже уходим! — Пусти меня, мелочь! — Тшшш, не ругайся, — Чонгук широко улыбается и прижимается носом к носу Тэхёна. Тот лишь дёргается удивлённо и что-то тихо выдыхает, но больше не вырывается. Когда духи исчезают и наступает блаженная тишина, Чимин потирает пальцами виски. Однозначно, у этих двоих отношения — сам чёрт ногу сломит. Собачатся по тысяче раз на дню, а друг без друга всё равно никак не могут. Им бы между собой разобраться, а потом уже к другим лезть. Но они, видимо, решили, что мультизадачность — это круто. Лис фыркает насмешливо, но тут же настораживается: острый слух улавливает далёкое ещё пока урчание мотора. Ну, вот и момент истины. Всё идёт по плану, и это почему-то немного пугает. Впрочем, Чимину думать об этом некогда, потому что он очень старается контролировать свой человеческий облик, когда рядом тормозит красивая чёрная машина. Дверца хлопает, заставляя вздрогнуть и приоткрыть глаза. — Бедный ребёнок, что ты тут делаешь? — госпожа Мин взмахивает руками, останавливаясь рядом с Чимином. — Поднимись скорее. Ослушаться её невозможно. Эта женщина очень нравится Чимину, нравилась, даже когда он смотрел на неё издалека. Она всегда была очень искренней, доброй и отзывчивой, чем-то неуловимо напоминая его собственную мать. Уже немолодая, но всё равно очень красивая и тонкая, словно фарфоровая статуэтка, госпожа Мин вызывает в нем столько положительных эмоций, что иногда это удивляет. Чимин поднимается с земли, отряхивает джинсы от травы и смотрит на женщину из-под рыжей чёлки. — Ты заблудился? — участливо спрашивает она. — Мне некуда идти, — отвечает Чимин. — Так что вряд ли я могу заблудиться. Госпожа Мин тихо охает и прижимает ладошку к губам. На вкус самого Чимина, актёр из него так себе, и «Оскаром» бы его точно не наградили. Впрочем, он не врёт. Родных у него нет, так что и идти ему некуда — всё честно. А люди порой слишком сентиментальны и добры ко всякому встречному-поперечному. Конечно, госпожа Мин не наивная дурочка, но чужое горе задевает её очень сильно, и она искренне стремится помочь. Чимину немного неловко даже от такой заботы. Особняк красивый и просторный. Сквозь большие окна в дом попадает много света, и он отражается в зеркалах, вазах, стеклянных дверцах шкафов и цветной мозаике на дверях гостиной. Чимин даже замирает на мгновение на самом пороге, рассматривая всю эту сияющую красоту. — Проходи, не стесняйся, — госпожа Мин мягко подталкивает Чимина в спину. — Джунки сейчас нет дома, он вернётся к вечеру. Это мой старший сын. У нас есть ещё время до его приезда, так что предлагаю перекусить и поговорить на летней террасе. Ты голоден, Чимин-и? Принимать заботу сложно, особенно когда долго был её лишён. Чимин робко кивает, стараясь не опускать взгляд. В самом деле, она же не предлагает переписать на него всё своё имущество, так чего же так переживать? Чимин мотает головой, отгоняя ненужные сомнения и мысли. — Спасибо, матушка, — обращение срывается само собой, так что лис испуганно застывает. Женщина тепло улыбается и касается его плеча. — Какой чудесный ребёнок. Не бойся ты так, всё хорошо. Чувствуй себя как дома и не беспокойся ни о чём. Ребёнок, к слову, выше неё на голову и шире в плечах настолько, что хрупкую хозяйку особняка можно с лёгкостью за ним спрятать. Чимин улыбается в ответ и благодарно кивает, наконец-то позволяя себе расслабиться. А вечером из города возвращается Джунки, и первая их встреча проходит в странно дружеской атмосфере, потому что старший сын госпожи Мин, видимо, решил, что ничего особенного в незнакомцах, подобранных на дороге, нет. И Чимин не очень сильно знаком с людьми и их поведением, но ему отчего-то кажется, что это всё равно странно, но приятно, что и хозяйка и её сын тянутся к нему. А он отвечает им взаимностью. — Я смотрю, всё прошло хорошо, — Сокджин улыбается, рассматривая Чимина, который так взбудоражен всем произошедшим сегодня, что чуть ли не подпрыгивает на месте. — Да. Даже лучше, чем мне казалось. Они такие замечательные, хён! Хранитель леса тихо вздыхает и качает головой. До чего всё же эмоциональное им божество досталось. Но так искренне и ярко Чимин ещё ни разу не улыбался на памяти Сокджина. И, наверное, только потому стоит радоваться пришедшей в голову идиотской затее с этим проникновением в человеческое жильё. — Я рад, что тебе хорошо. — Спасибо, хён. — Мне-то за что? Это было твоим решением. — Которое ты поддержал и помог осуществить. Ну брось, не делай вид, что ты совсем не при чём, — Чимин тянется к нему и обнимает. Сокджину иногда кажется, что он — многодетная мать, у которой куча непоседливых детей и за всеми нужен глаз да глаз. Только несмотря на то, что он не человек и даже, по мнению большинства людей, сущность мифическая и наделённая волшебными силами, это никак не помогает справиться со всеми своими подопечными. — Беги уже, а то тебя хватятся. Уже поздно, а люди любят поднимать шум из-за ерунды. — Хорошо, — Чимин последний раз тычется носом в чужое плечо и отступает на шаг назад. Ещё раз улыбается, а через пару мгновений скрывается между деревьев, утонувших в густых вечерних сумерках. — Ты переживаешь за него. — Ещё раз так подкрадёшься, я тебе сам накостыляю и скажу, что так и было. Намджун тихо смеётся и останавливается чуть сзади. — Это звучит как предложение перейти на новый уровень отношений, — замечает он. — У тебя странные понятия об отношениях, мой друг, — скептически откликается Сокджин. — Что ты тут делаешь? — Мимо пролетал. — В следующий раз захвати с собой вилку — лапшу мне с ушей снимать нечем. Если бы ты пролетал мимо, даже в особняке все об этом были бы к курсе. Сокджин оборачивается и складывает руки на груди, прожигая воздушника пристальным взглядом. Тот смущённо хмыкает и чешет переносицу. — Ещё раз. Что ты тут делаешь? — Тебе не нравится моё общество? Ты то выгнать меня пытаешься из леса, то избегаешь меня. Если дело в том, что я тебе неприятен, то в самом деле могу уйти. Сокджин вздыхает и опускает руки. Глупо как-то, других учит быть взрослее, а сам ведёт себя хуже подростка, когда Намджун рядом. — Мне не неприятно. Просто я не понимаю твоих мотивов. — Мой мотив прост, — пожал плечами тот. — Просвети меня. — Ты. Неужели это так непонятно? Ты и есть мой мотив. Ты привязал меня, Сокджин. И я не могу улететь. — То есть я во всём виноват? — Целиком и полностью. Сокджину очень хочется верить, что он сейчас улыбается не как идиот. Утро следующего дня начинается с ливня. Дождей не было уже довольно давно, потому почти все обитатели дома устраиваются у больших окон, наблюдая за крупными каплями, стекающими по стеклу. Чимин сидит на втором этаже и смотрит на бушующую непогоду с нескрываемой тоской. — Кому бы помолиться, чтобы солнце выглянуло, а? — Джунки усаживается на кушетку рядом. В коридоре, кроме них, никого. Чимин вздрагивает от вопроса и смотрит на него удивлённо. — Ну, наверное, божеству, которое отвечает за солнечные дни, — неуверенно бормочет он. — Я слышал, что в этом лесу есть алтарь такого божества. Мама рассказывала, что когда-то богу-лису поклонялись и делали подношения. Интересно, живёт ли он там всё ещё? Джунки смотрит в окно, и Чимин рад, что сейчас его взгляд направлен в другую сторону. Сморгнув навернувшиеся слёзы, он выдыхает. — Ты веришь в эти детские сказки? — спрашивает приглушенно. — А почему бы и нет? Ведь не просто так взялись эти поверья. Нематериальный мир наверняка существует. Вот мама в это верит всей душой. Даже рассказывала, что, будучи молодой девушкой, встречала в лесу духа-хранителя, и тот показал ей дорогу, когда она заблудилась. Сокджин как-то упоминал о той встрече. Чимин улыбается невольно. Как здорово, что есть те, кто в них ещё верит. — Я появился в вашем доме неслучайно, — бормочет Чимин. Джунки переводит на него внимательный взгляд. — Тоскливо, знаешь, жить много столетий в ожидании кого-то, кто придёт молиться к твоему полуразрушенному алтарю. И я не знаю, зачем говорю тебе об этом, вообще-то людям ни к чему знать о нас больше, чем требуют правила. Но ты... и твоя матушка — вы хорошие люди. Совсем не похожи на тех, кто забывает и бросает, — Чимин вздыхает, улыбается уголками губ и смотрит в окно. Дождь каплями бьет по листьям, облизывает окна, смывая с них летнюю пыль и прибивая застоявшуюся в воздухе духоту к земле. — Ты спросил, живёт ли то божество в лесу. Оно перед тобой. Джунки вздрагивает и отступает на шаг, когда Чимин сбрасывает иллюзию, позволяя появиться ушам и хвосту. А потом недоверчиво протягивает руку, проводя по рыжему меху пальцами. Чимин невольно дёргает хвостом и виновато улыбается. — Ничего себе, настоящее божество и вдруг у нас в гостях. Чем же мы заслужили подобное? — Джунки внимательно рассматривает Чимина, но в его взгляде нет ничего, похожего на недоверие. — Глупость сущая, если подумать, — отвечает тот со вздохом, снова насылая морок и становясь человеком. — Я расскажу, если обещаешь не смеяться. — Не буду, — серьёзно обещает Джунки. — Серьёзно?! Соблазнить меня? — Джунки утирает слёзы и никак не может сдержать рвущийся хохот. — У тебя такая богатая фантазия, дружище! Ой не могу, уморил. — Ты же обещал не смеяться, — дуется Чимин. — Ты слишком непосредственный, — Джунки притягивает к себе лиса и обнимает за шею. — Мне приятно, что я стал твоей целью, но это не самый лучший способ изменить свою жизнь. Чувства должны быть настоящими и искренними. Кицунэ просто пользовались богатыми мужчинами, а ты не такой. Совершенно точно ты, Чимин, не из тех, кто мог бы кем-то воспользоваться. А твои эти младшие идиоты просто хотели тебя расшевелить, но, наверняка, у них не было в мыслях толкать тебя на что-то подобное. Чимин со вздохом признает правоту Джунки и закрывает глаза, устраиваясь головой на чужом плече. Доверить ему свою тайну оказалось не страшно. У лисиц, таких, как Чимин, есть нечто вроде природного чутья. Мама много рассказывала об этом. Говорила, что благодаря этому чутью получается находить верных друзей на всю жизнь. И любимых, которых чувствуешь моментально, с первого взгляда понимаешь, что это — тот самый. Любить Чимину ещё не доводилось, но вот то, что Джунки — верный друг, о котором даже не мечталось — понятно стало с первого мгновения. И если бы кто-то сказал о том, что они друг друга мало знают, Чимин бы только фыркнул на это. Для него, живущего так долго, время обесценивается. Он отлично понимает, что можно жить с кем-то всю жизнь и не знать его, а можно за пару минут осознать, что именно такого друга ты искал. И никто его в этом не переубедит. — Мальчики, вот вы где! Я вас обыскалась. Юнги едет, давайте спустимся и встретим его! — О, младшенький возвращается! — Джунки подмигивает Чимину, который с интересом наклоняет голову. — Не видел его никогда? — Нет. — Вот и познакомитесь. Только предупреждаю, это та ещё зараза. Впрочем нет, преувеличиваю. Он хороший, просто любит ворчать не по делу. — Как наш Сокджин, — хмыкает Чимин. — Это кто? — Тот самый хранитель, которого видела твоя матушка. Идём, не хорошо заставлять ждать. Всего слишком много за два прошедших дня и добиваться накатывающими эмоциями в планы Чимина не входило. Но, как говорится, божество предполагает, а те, кто выше, решают по-своему. И возмутиться хотелось бы, да только толку ноль. Все собираются в холле первого этажа и взволнованно перешёптываются: младший сын госпожи Мин дома бывает очень редко, живет в городе, там же работает какую-то жутко важную работу. По словам Джунки, он возглавил корпорацию, доставшуюся им двоим после смерти отца. А старший не был против, помогая в этом сложном деле. — Он на работе почти живёт, потому редко приезжает к нам. Матушка ругается и ворчит, но понимает, что Юнги просто не может всё бросить. Она скучает. Да и он тоже, просто показывать не умеет. Очень на отца этим похож. — А ты в матушку весь, точно, — кивает Чимин. Джунки тепло улыбается. Когда входная дверь открывается, впуская в дом острый запах дождя и свежесть, от которой по рукам бегут мурашки, все радостно и в предвкушении затихают, будто ждут явления какого-нибудь небожителя. И Чимин не знает, как у других, а у него сердце замирает. А внутри всё обрывается и летит куда-то вниз со свистом. Он рефлекторно делает шаг назад, вцепляясь в край футболки, и выдыхает ошеломлённо, смотря в темные глаза Юнги, чей взгляд проникает в самую душу. И, кажется, вот-вот увидит там то, что самому Чимину ещё не понятно. С головой накрывает паника, когда он чувствует, как трещит по швам иллюзия, вот-вот готовая развеяться и явить миру его настоящий облик. Это будет катастрофа! Этого совершенно точно нельзя допустить! И есть только один вариант — сбежать. Что Чимин и делает. — Мама, я всё понимаю, ты добрая душа и не можешь оставить без своего внимания обездоленных и обиженных, но зачем в дом-то их тащить?! — Юнги, я вот смотрю на тебя и не понимаю, в кого ты такой злыдень уродился, — парирует женщина, поджимая недовольно губы. — Твоя работа сделала из тебя какой-то булыжник. — Мама, — страдальчески тянет Юнги и замолкает, заметив на пороге кабинета Чимина. — Ох, Чимин-и! Заходи. Как ты себя чувствуешь? — Спасибо, всё хорошо, — отвечает тот и кланяется Юнги. — Простите, что я так сбежал. — Засмущался моего красавчика брата? — насмешливо фыркает Джунки, сидящий в кресле. — Захлопнись, хён. — А что, я не прав? Вон, служаночки по тебе все с ума сходят. — Я не желаю этого слушать! Джунки, будь благоразумен и не нарывайся на ссору хотя бы минут двадцать, — госпожа Мин с укоризной смотрит на старшего сына. — Мама, это не ссоры, а наш стиль общения. Правда, Юнги-я? Тот скептически хмыкает и бросает на брата насмешливый взгляд, потом снова смотрит на Чимина, который нервно покусывает губу и старается не напоминать о своём присутствии, только исподтишка рассматривает младшего сына хозяйки дома. Юнги красив. Ровно в той степени, чтобы можно было замереть и не дышать, пока смотришь. А ещё он колючий и холодный, как будто из него растут невидимые маленькие сосульки, к тому же очень острые. Цепкий взгляд тёмных глаз вообще лишает возможности двигаться, а сердце от него снова заходится в груди тяжёлым набатом. Чимин давит в себе желание зарыться головой в пол. Смело смотрит в ответ, вызывая этим ухмылку. — Рыжий какой, — вдруг говорит Юнги, проходя мимо. — Я отдыхать, пусть кто-нибудь разбудит меня к ужину. Чимин удивлённо моргает, когда за Юнги закрывается дверь, и вопросительно смотрит на оставшихся в кабинете. — Он такой, непростой, — словно оправдывая своего младшего, бормочет госпожа Мин. — Но ты, похоже, ему понравился, — улыбается Джунки. И Чимину бы очень хотелось, чтобы так оно и было. Проходит несколько дней, но с Юнги Чимину толком пересечься удаётся лишь во время завтраков и обедов. Ужин младший сын госпожи Мин пропускает каждый раз, ссылаясь на то, что либо не голоден, либо уже перекусил чем-то. Млеющие от молодого господина служанки не могут отказать ему в перекусе на большой светлой кухне, хотя Юнги прекрасно осведомлён, как его мать относится к подобному. — Молодой человек, потрудитесь объяснить, вы намеренно игнорируете наше общество? — строго спрашивает женщина на четвертый день. — Мам, я прошу тебя, — закатывает глаза Юнги. — Меня достала работа, теперь ещё и ты хочешь подключиться? — Значит, вот что ты думаешь обо мне, да, Юнги? — её тонкие губы трогает горькая улыбка. — Я не вижу тебя месяцами, а теперь, оказывается, ещё и достаю... Чимин переводит взгляд с матери на сына и взволнованно кусает губы. В самом деле, как бы ни нравился ему Юнги, сейчас он явно перегибает палку. Разве можно так с родной матерью? Но, кажется, тот и сам понимает, что был неправ. — Мам, ну что ты, — он поднимается со своего места, подходит к сидящей на стуле женщине и присаживается на корточки рядом. Целует тонкие пальцы, сжимающие подлокотник. — Я так не думаю. Просто я в самом деле устал от людей. Мне надо немного времени, чтобы отдохнуть. Знаешь же, как я люблю одиночество. Но я тоже скучаю по тебе. Взгляд госпожи Мин смягчается, она смотрит на сына сверху вниз с теплотой и только касается рукой его щеки. — Мы с тобой отвыкаем друг от друга, милый. А я этого очень не хочу. — Когда-нибудь всё изменится, — обещает Юнги. Чимин опускает глаза в тарелку и чувствует, как жжётся в груди что-то. То ли то самое непонятное чувство, охватившее его при первом взгляде на Юнги, то ли что-то ещё. Неоформленное, неподдающееся объяснению. Джунки, сидящий рядом, касается его плеча. — Всё хорошо? — Да. Да, всё хорошо, хён, спасибо. Если честно, Чимин не видит того самого «понравился» со стороны Юнги. Тому вроде до лампочки его присутствие. И от того тоскливо. Понять себя очень непросто, но как искать ответы на возникающие в голове вопросы — Чимин не знает. Ему не доводилось бывать в подобной ситуации. Вечером он просится в библиотеку. Госпожа Мин журит его, повторяет, что спрашивать не обязательно — все двери дома ему открыты и так. Чимин утыкается носом в старый, вкусно пахнущий бумагой, том «Легенды народов мира» и прикрывает глаза. Книги успокаивают, словно дают внутреннее равновесие. Будто тут, в окружении старинных фолиантов и новеньких романов, о страницы которых можно порезаться, Чимин в безопасности и нет никаких проблем. Хотя, кажется, их и в самом деле нет, потому что он сам себе всё выдумывает. То, что проблемы есть, Чимин понимает, когда дверь в библиотеку приоткрывается, впуская полосу яркого света из холла. Тут, среди стеллажей и высоких удобных кресел царит приятный полумрак, разбавленный маслянистым светом торшеров. Чимин сидит в одном из таких кресел у зашторенного окна, ему плохо видно, кто вошёл. Но это чёртово внутреннее чутьё портит всё. Оно вопит, орёт до срывающегося на хрипы внутреннего голоса, что это Юнги. От этого очень страшно. И хорошо. Чимин бы сейчас прижал уши, будь он в своём истинном облике, да хвостом завилял, как щенок какой-нибудь, а не божество. Немного обидно, потому что совсем непонятна собственная реакция на этого отстранённого парня, которому сам Чимин абсолютно параллелен. — Любишь легенды? Лис вздрагивает, пробираясь мурашками вдоль позвоночника, и робко выглядывает поверх книги, смотря на расположившегося в кресле напротив Юнги. — Люблю. Легенды, говорят, порождают мечты, — откликается он, решаясь опустить книгу. — В чём смысл — жить в мечтах? — Юнги закидывает ногу на ногу и смотрит пристально, изучающе. На его колене шатко держится какая-то толстая книга, но, судя по всему, она интересна ему меньше Чимина. Тот же в ответ на вопрос лишь пожимает плечами. — Жить мечтами, наверное, не нужно. Но совсем не мечтать — плохо. Я так думаю. Юнги смотрит всё так же внимательно, будто ожидая продолжения. Чимин покусывает нижнюю губу, подыскивая слова. — Иногда необходимо куда-то сбежать от проблем. Мечты — это хорошо. Они дарят надежду. — Которая может не исполниться, — звучит чуть насмешливо в ответ. — Что ж, если с самого начала думать именно об этом, то, возможно, смысла мечтать нет в самом деле, — Чимин фыркает чуть обиженно. — Я — реалист, — просто разводит руками Юнги. — Мне приходится верить в собственные силы, что бы ни случилось. — Это помеха мечтам? — Думаю, да. — Что ж, это твоё право, хён, — Чимин кивает и снова утыкается носом в книгу. Только вот читать не выходит. У него в голове — их странный разговор. Голос Юнги, словно поставленный на повтор. И странный мутный туман в голове, будто он выпил крепкого травяного настоя, что иногда делает Сокджин. — Откуда ты такой? — вопрос Юнги, который, как оказалось, всё ещё тут и никуда уходить не собирается, выводит его из оцепенения. — Оттуда, куда приводят мечты, — улыбается Чимин. — Но ты не умеешь мечтать, так что для тебя, наверное, ниоткуда. — Такой же странный, как моя мать, — ворчит Юнги. — Не любите вы прямо отвечать на вопросы, всё какие-то шарады загадываете. Не хочешь отвечать, не надо. Чимин вздыхает. Ну не получается у него с Юнги нормально разговаривать. Ему бы и хотелось открыться так же легко, как получилось с Джунки, но Юнги будто оградил себя невидимыми барьерами. Даже предъяви Чимин ему сейчас свои хвост и уши, он скорее всего только скажет, что это всё ненастоящее, а богов вообще не существует. Чимину не хочется этого слышать. Подобного было уже достаточно... С тех пор, как последний раз ему приходили молиться прошло около двухсот лет, но даже такого времени, оказалось, маловато, чтобы забыть о том, как жжётся внутри боль и обида, когда осознаёшь собственную ненужность. Возможно, это лишь кажется, но Чимин думает о том, что слышать «не существуешь» ещё и от Юнги, как контрольный в голову. Потому он просто мягко улыбается и закрывает книгу. — Я просто потерялся. А твоя мама решила мне помочь. Я ниоткуда, потому что у меня никого нет, вот и всё. Надо было придумать более убедительную легенду, думает Чимин, поднимаясь с кресла и оставляя книгу на столике рядом. Он хочет прийти и дочитать про короля Артура и Камелот. Завтра, например. — Доброй ночи, хён. — Доброй ночи, Чимин. Полночи лис не может уснуть от того, что вспоминает, как голосом Юнги звучит его имя. — Сокджин-хён! Хранитель охает, на автомате обхватывая впечатавшееся в него с разбегу тело. Рыжая макушка с пушистыми ушами вызывает теплую улыбку, которая быстро сменяется беспокойством на лице Сокджина. Чимина немного трясёт, и он, кажется, вот-вот заплачет, хотя старается держаться. — Что стряслось? Тебя обидел кто-то? — Нет. Нет, ничего такого, — мотает тот головой и выдыхает, делая шаг назад. Глаза у него красные, кончик носа тоже, губы искусаны, и вообще Чимин не похож сам на себя. Это удивляет и совсем немного пугает. Чимин проводит ладонями по лицу, вздыхает, будто заставляя себя успокоиться. — Я хочу поговорить. — Хорошо. Они садятся на траву. Им не обязательно идти куда-то ещё. Их лес скроет, когда потребуется, от любых назойливых глаз. Даже от тех же неугомонных младших духов, которым вечно неймётся. — Рассказывай. — Хён, я не знаю, что со мной происходит, — Чимин всхлипывает, но не плачет по-прежнему. — Несколько дней назад в особняк вернулся младший сын хозяйки... И с того момента всё покатилось под откос. Я каждый раз будто голову при нём теряю, у меня контроль и так слабый, так тут приходится стараться вдвойне, чтобы не слетели чары. Сокджин удивлённо вскидывает брови. Надо же, как знакомо... — Я чувствую его, даже когда не вижу. Каждый раз знаю, что он рядом, просто потому что внутри всё будто кипятком обдаёт. Что происходит, хён? Чимин смотрит на хранителя с такой надеждой, что тот всё ему объяснит. Сокджину даже неловко становится. — Ну, если подумать, то вывод напрашивается один. Чутьё работает на друзей. И на единственного, кого тебе захочется в пару. — Что? — будто подвисая, переспрашивает Чимин. — Ты влюбился. — Я влю... нет! Нет, хён, такого просто быть не может, потому что... — Потому что он не отвечает тебе взаимностью? — И никогда не ответит, — совсем тихо бормочет Чимин, опуская голову, только носом в колени не утыкается. — Что же... моя пара, выходит, мне вовсе не принадлежит? Тем более, он человек. А я... Сокджин вздыхает, придвигается ближе и обнимает поникшие плечи лиса. — Во-первых, c чего ты взял, будто чувства не взаимны? Ты уже признался, а он отказал? Чимин мотает головой. В чём он мог признаться, если сам только что понял, что за ересь с ним творится. — Вот. Доказательств нет. А во-вторых, не думай, что ты такой единственный, кто влюбился в человека. Это не нонсенс. — И что, такие пары существуют? В самом деле? — Лично знаю несколько, — кивает хранитель. — Но знакомить не стану. Сейчас, во всяком случае. Они сидят какое-то время в молчании. Чимин доверчиво жмётся к тёплому боку Сокджина. А потом вдруг спрашивает: — Ты тоже влюбился? Тот только хмыкает. — Когда впервые Намджун свалился на меня с дерева, у меня в волосах распустились цветы. Чимин фыркает, а потом они вдвоём смеются. Ведь единственное, что отличает образ Сокджина-духа от Сокджина-человека — маленькие розовые цветы, растущие в волосах. Джунки возвращается домой к вечеру и не находит Чимина. Обычно солнечное божество всегда рядом, даже ночью иногда, когда они засыпают под разговоры. Жмётся, греется, утыкается носом в рубашку. Джунки думает, что Чимин очаровательный. А ещё, что нельзя в такого вот не верить. Ему радостно обрести в этом теплом создании близкого друга. Чимина хочется защищать и беречь, впрочем, тот и сам себя в обиду давать не намерен. Удивительно сочетающиеся в лисе доброта и мягкость с умением быть довольно категоричным и твёрдым во многих ситуациях Джунки, если честно, восхищали. Чимин находится на летней веранде. Сидит в уголке и обнимает колени, задумчиво рассматривая рисунок на деревянном полу. — Эй, Чимин-и? Ты в порядке? Я тебя потерял. — Хён, — тот поднимает голову и рассеянно улыбается, а потом тихо вздыхает, закрывая голову руками. — Ну как же так?! — Да что такое?! — Джунки не на шутку обеспокоен. — Мне сказали, что я влюбился в Юнги-хёна, — говорит Чимин глухо. И Джунки бы притворился, что не услышал, но беда в том, что это слишком серьёзно. — Кто же тебе такое сказал? — Сокджин-хён. Эта ночь не отличается ни от одной из тех, в которые они засыпали вместе на одной кровати. Чимин лежит под одеялом и прижимается к Джунки, словно ища защиты, — впервые. Тот обнимает, прижимает и старается успокоить, поглаживая по спине. Рассказ Чимина был сбивчивым, но, в общем-то, абсолютно понятным. И если этот Сокджин-хён прав, то с этим надо что-то делать, только вот что — хрен его знает, честно говоря. — Я устал держать человеческую внешность, — бормочет Чимин. Джунки послушно накрывает его голову маленькой подушкой. — Превращайся. Тепло, скользнувшее по ногам, заставляет вздрогнуть от неожиданности. Чимин укладывает пушистый рыжий хвост с белым кончиком на бедро Джунки, будто обнимая. Ушки надёжно спрятаны под цветастой подушкой. Даже если кому-то захочется зайти, то видно ничего не будет. — Спи, — Джунки целует рыжие прядки и сам закрывает глаза. Он не видит, как в комнату входит Юнги, как замирает на пороге, рассматривая трогательно прижавшихся друг к другу брата и Чимина. Как закусывает губу и хмурится. Зло мотает головой и быстро выходит, закрывая за собой дверь чересчур громко, впрочем, никого не разбудив. А Чимина, сквозь сон почувствовавшего Юнги, накрывает волной чужой холодной ярости. Он тихо стонет-шепчет умоляющее «Юнги-хён», но до конца так и не просыпается. Это утро для Сокджина начинается в непривычной тишине. То ли он встал слишком рано, то ли младшие так притомились дружно, что решили носу не показывать из своих комнат. Но в одиночестве на кухне вдруг непривычно, хотя, в какой-то степени, даже приятно. Хранитель леса думает о том, что всё у них, как у людей. Даже завтрак готовить приходится. И пока он занят этим важным делом, не замечает, как у него появляется компания. Намджун садится за большой стол, складывает руки на столешнице и рассматривает широкую спину, обтянутую футболкой. И только когда чуть ёрзает, скрипя ножками табурета по полу, выдаёт себя. — О, ты встал. Доброе утро. — Доброе утро, — Намджун улыбается, продолжая следить за Сокджином. Тот от готовки не отвлекается, только иногда оборачивается через плечо, ловит чужой взгляд и улыбается уголками губ. Между ними всё странно. Непонятно и как-то смешно, будто один из них решил удрать от самого себя. Намджун знает, что это бестолково. Куда не беги, а в итоге вернёшься туда, откуда бегство начал. — Не знал, что спонтанное проявление истинного облика может быть только у влюбленного. Сокджин резко оборачивается и смотрит на него с недобрым прищуром. Молчит, пытаясь, наверное, рассмотреть в собеседнике хоть намёк на стыд и совесть, но Намджун только ухмыляется уголками губ. — Ты подслушивал? — Мимо пролетал, — мягко тянет воздушник и поднимается из-за стола. — Но мне понравилось твоё признание. Сокджин спиной вжимается в столешницу и сжимает её пальцами. Сверкает глазами зло и дёргает плечом. — Никакого признания не было, о чём ты? Подслушивать чужие разговоры некрасиво, чтоб ты знал. — Я переживал за Чимина, — уже серьёзно говорит Намджун. — Он попал в очень непростую ситуацию, и мне бы не хотелось потом видеть, как он снова скатывается в то моральное увядание, которое с ним происходило не так давно. Сокджин вздыхает. — Если окажется, что он не нужен Юнги... Это будет так же тяжело, как если бы память о нём снова предали. Ты же не хочешь ему такой участи? — Не хочу. И всё равно тебя твои добрые намерения не оправдывают, — ворчит хранитель, отворачиваясь и возвращаясь к готовке. Долго ему заниматься этим не позволяют чужие губы, касающиеся шеи. — Сокджин, перестань, пожалуйста. Я не хочу запутывать то, что на самом деле предельно просто. Какой смысл в твоих попытках доказать своё безразличие ко мне, если я знаю правду? — Никакого смысла, — бормочет Сокджин, откидывая голову и подставляясь под поцелуи. — Просто я никак не привыкну, что это ты и ты рядом. Каждый раз кажется, что вот-вот случится что-то и заставит тебя улететь и забыть меня. — Ты знаешь, почему я постоянно падаю? — Нет. — Из-за тебя, — Намджун улыбается, ладонями ведёт по чужим рукам — от запястий к предплечью. — Как только рядом оказался — свалился впервые, потеряв концентрацию. Мой истинный облик одинаков всегда, а вот способности подводят, когда тебя вижу. Сокджин оборачивается снова, ладонью уверенно ложится на чужой затылок и притягивает к себе, целуя. Намджун обнимает. Без напора, спокойно и аккуратно, скользя ладонями по его спине. — Значит, ты точно никуда не улетишь, — констатирует хранитель в губы воздушника и довольно улыбается. — Точно. Даже если перестану падать, — посмеивается Намджун, касаясь губами его скулы. — Ой, мы, кажется, помешали, — Тэхён, образовавшийся в дверях, пятится, натыкается на Чонгука, который шипит рассерженным котом. — Не помешали. Заходите, завтрак почти готов, — Сокджин напоследок взлохмачивает чужие светлые пряди пальцами. Они завтракают почти в тишине, каждый думает о своём. Пока Тэхён не интересуется, как дела у Чимина. — Плохо у него дела, — мрачно отвечает Намджун. Чонгук и Тэхён удивлённо смотрят в ответ. — Влюбился в человека, — поясняет Сокджин. — Теперь вот страдает, потому что как подступиться к нему — не знает. С характером его избранный, если честно. Да не с самым лучшим. Тэхён закусывает губу и опускает голову. Ведь сам же толкнул хёна на этот шаг. И от того не по себе. Чимин, значит, по его вине страдает. — Я не хотел. — Да ты откуда знать мог? — Сокджин искренне удивляется, поднимается из-за стола и треплет Тэхёна по волосам. — Расслабься, такого никто не ожидал. Судьбе, знаешь ли, виднее, когда и с кем тебя сводить. Старшие уходят, оставляя Чонгука и Тэхёна одних. — Не грузись, Чимин у нас не хрустальный, он справится, — говорит Чонгук. И в его словах сквозит неуверенность, потому что безответные чувства к такому же, как ты — это ещё ничего, хоть и грустно. Но к человеку... Да вообще любые чувства к человеку это как маленькая смерть, потому что столько неясного и причиняющего боль — свихнуться можно. Чонгук смотрит на Тэхёна и понимает его чувства, потому что он вообще этого идиота понимает всегда, только виду старается не подавать. Страшно, что засмеют, потому что он самый младший. Проще прикрыть всё издевками и тупыми шутками. — Надо было его остановить, — говорит Тэхён. — И что тогда? Наше божество бы точно сломалось под натиском собственного самоуничижения. «Я никому не нужен», «я бесполезный»... Сейчас он хотя бы улыбается. И чувствует. — К человеку, Чонгукки. Чонгук дёргается от того, как звучит его имя хриплым голосом. Потом коротко выдыхает и закатывает глаза. Придвигается ближе, обнимая озёрного духа. — Паршиво, конечно, но если бы вообще ничего и ни к кому — было бы хуже. Тэхён утыкается в чужую футболку и крепко обнимает Чонгука. Тот улыбается почти нежно, прижимает друга носом к своему плечу и прикрывает глаза. — Надеюсь, Чимин простит меня. — Да куда бы он делся? Чимин привыкает провожать по утрам Джунки на работу. Госпожа Мин этому умиляется, служанки благодарно кланяются за то, что юноша их снова выручил, приготовив завтрак и позволив лишний час поваляться в постелях. Готовить его научил Сокджин. И Чимину это нравилось, на самом деле. Процесс отвлекал от ненужных мыслей. Кухня в особняке большая и светлая, с выходом в сад. Чимину тут нравится почти так же, как в библиотеке. А Джунки шутливо называет его Золушкой, и на это хочется только недовольно фыркать. В это утро первым на кухне появляется не друг, как того ждёт Чимин, а Юнги. И Чимина снова накрывает лёгкой паникой. Той, когда не знаешь, за что вперёд схватиться, как остановить собственное перевоплощение и одновременно не умереть на месте от смущения. Юнги молчит. Он открывает холодильник, достаёт оттуда кувшин с соком, наливает в бокал и пьёт, наблюдая за хлопочущим Чимином, который усиленно делает вид, что не замечает его. Юнги улыбается, почему-то Чимин точно это знает. Ему в спину словно тёплая волна ударяет... как если бы Тэхёну захотелось подурачиться и он устроил небольшой шторм на озере. Прогретая солнцем вода окатывает с головы до ног, Чимину так хорошо, что ужасно хочется мурлыкнуть. Вместо этого приходится сосредоточенно нарезать овощи. Когда обернуться становится необходимостью, Чимин не медлит. Всем корпусом поворачивается к замершему у холодильника Юнги. Ловит отголоски улыбки в тут же становящихся серьёзными глазах и расстроено кусает губы, когда тот уходит, так и не проронив ни слова. Чимину кажется, что он никогда не сможет преодолеть все эти понастроенные вокруг Юнги баррикады. А просто стучаться в наглухо захлопнутые и обвешанные амбарными замками двери — глупо. Или просто страшно? Чимин старается больше об этом не думать, но получается из рук вон плохо. Правда, на некоторое время его отвлекает Джунки, которому уже на работу пора. Но это утро вносит свои коррективы в обычный распорядок. Сокджин стоит у порога открытой двери, что ведёт в сад. Словно бы за ним пришедшее, в кухню проскальзывает утреннее солнце, осыпая всё вокруг своими искрящимися лучами. — Знакомься, хён, это и есть хранитель нашего леса — Сокджин-хён. Хён, это Джунки, — Чимин мнётся у порога, переводя взгляд с одного на другого. — Приятно познакомиться, — кивает Сокджин. — Взаимно. Проходи, — Джунки делает глоток кофе. Чимин улыбается. Его друг всё же знает, что нужно говорить и делать, когда дело касается их, духов. — У меня не очень много времени, пора уезжать. — Всё в порядке, я просто решил посмотреть на того, кто умудрился стать другом Чимина, да ещё так быстро, — улыбается Сокджин. — Мы его приручить много лет пытались, и то не до конца вышло. — Хён, ну что ты такое говоришь? — ворчит Чимин. — Где это вы меня приручали? Ничего подобного не припомню. — У нашего божества ещё и память короткая, — смеётся тот. Джунки весело хмыкает, а потом вдруг смотрит серьёзно. — Насчёт Юнги — это серьёзно? — Увы. — А что, если это не взаимно? — Тогда придётся забрать Чимина и вам всем подредактировать память. Джунки обнимает лиса за плечи и качает головой. — Я не согласен. Пообещай, что если возникнет такая потребность, мою память о нём ты не тронешь. Чимин благодарно утыкается носом в чужое плечо и с облегчением слышит Сокджиново «обещаю». Чимину кажется, что люди слишком странные — они превозносят нематериальный мир в собственных глазах. Он же порой совсем не видит различий между людьми и духами. Проблемы одни и те же, только род деятельности разный. Люди едут в офисы по утрам, открывают магазинчики и лавочки, пекут хлеб, учат детей... Духи с утра пораньше ссорятся из-за того, кому проводить осмотр вверенных им владений. Обычно проигрывает Хосок, потому что Чонгук хитрый и наглый, а ещё он хочет удрать к озеру сразу, как только никого дома не останется. Сокджин от них обычно воет в голос и сбегает к Чимину, у которого тихо и всегда есть травяной чай да ароматный бисквит. А ещё духам или божествам точно так же нужна поддержка близких. Их понимание, одобрение и советы. У Чимина Сокджин давно за маму, и он очень хорошо справляется с этой ролью. Но порой не хватает почти забытого тепла тонких чутких рук и мягкого голоса, который пел колыбельные перед сном. Чимин бредёт по саду, уходя ближе к высокому забору, который отделял территорию особняка от леса, и думает о том, что сказала бы ему она. Как отреагировала бы на то, что её сын влюбился в человека. В мужчину. В общем-то, в их мире нет особых предрассудков на эту тему, любить ты волен кого угодно. Другое дело, что порой всё упирается в вопрос продолжения рода. Чимин в этом не нуждается. Он очень сомневается в том, что людям снова может понадобиться солнечное божество. Многие вообще верить перестали, вот как Юнги, например. Чимин останавливается и замирает. Вскидывает голову, смотря в высокое чистое небо, раскинувшееся бескрайней лазурью над головой. Оно немного закрыто ветками, но Чимину это не мешает. На него падает солнечный свет, согревая и заставляя закрыть глаза. Солнце золотит прядки, делая рыжину волос ещё более яркой, скользит по коже лучами, будто впитываясь и насыщая собой. «Мама, мне так тебя не хватает сейчас. Я не знаю, что мне делать. Запутался, и, кажется, найти выход сам не смогу». Чимин складывает руки перед собой в молитвенном жесте, будто прося поднявшийся ветер донести его мысли туда, где его сейчас должны услышать. Но вместо ответа Чимин снова чувствует Юнги. Тот стоит под деревьями, шагах в десяти. Смотрит неотрывно и отчего-то этот взгляд смущает. — Ты сейчас был похож на какого-то божка, — говорит Юнги тихо и хрипло. Чимин краснеет и опускает глаза. — Ты же не веришь в это... зачем так говоришь? Юнги подходит ближе. Слишком близко, просто непозволительно. От этого хочется убежать, но ноги Чимина будто прирастают к земле. Ни двинуться, ни вдохнуть толком. Он смотрит на Юнги и задыхается, когда тот протягивает руку, пальцами заправляя прядь рыжих волос за ухо. — В тебя, — говорит Юнги, — я готов поверить. Чимин никогда не понимал, как можно умирать от сказанных кем-то слов. Но теперь знает, каково это. Ещё несколько дней наполнены предвкушением. Отравляющим, жгучим, как будто он съел ядовитую ягоду. Чимину всё больше не нравится его состояние. И если так проявляется любовь, то он хотел бы подобного вообще не переживать. И хотел бы прочувствовать всё это ещё много раз, да посильнее. Собственное неопределённое отношение к происходящему откровенно раздражает. Юнги уже не отстранённый. Он отдохнувший и более открытый. Каждый вечер его можно найти в библиотеке, и в такие моменты книги забываются. Чимин с наслаждением слушает чужой хриплый голос и кутается в плед. Ему нечего особо рассказать в ответ на истории о большом городе, где Юнги проводит большую часть своей жизни, но он делится воспоминаниями о детстве, когда мама была рядом и участь забытого божества не могла привидеться даже в страшном сне. Не смотря на сказанные ранее слова о том, что Юнги не склонен верить во что-то подобное, Чимин всё равно на память пересказывает несколько маминых историй о предыдущих хранителях леса, выдав их за сказки. Юнги слушает. Склонив голову на бок, закинув ногу на ногу и чуть заметно улыбаясь уголками губ. В один из таких вечеров он вдруг спрашивает: — Значит, тут, в этом лесу, есть часовенки или алтари этих божеств? — Конечно. Они есть почти везде, просто надо знать, где искать, — отзывается Чимин. И с грустью вспоминает свой собственный алтарь. Следующим утром они с Юнги остаются вдвоём с самого утра: Джунки и матушка уезжают в город. Уже не переживают и знают, что старшего можно оставить с Чимином наедине. К их своеобразной дружбе привыкают все вокруг, кроме самого Чимина. Он всё ещё очень плохо контролирует облик при Юнги. Ему всё ещё слишком странно и порой очень жарко, когда тот оказывается непозволительно близко. И с каждым разом хочется оказаться ещё ближе. Прижаться, уткнуться в чужое плечо, шею, волосы. Закрыть глаза и не отходить ни на шаг. Чимину кажется, что он немного помешался, потому он старается ограничить физические контакты. Хотя получается у него это не очень, потому что тянет к Юнги как магнитом, порой даже контролировать не выходит. Чимин только вдруг понимает, что он стоит вплотную, почти прижимаясь к чужой спине, пока Юнги заваривает кофе или пытается достать книгу с полки. Или просто смотрит в окно. Его не гонят. Не одёргивают. Не говорят, что подобное — перебор. Юнги просто улыбается ему тепло. О том, что старший может так улыбаться, Чимин даже не подозревал, потому от первой подобной эмоции в свой адрес лишился на несколько минут дара речи, рассматривая вдруг смягчившиеся черты лица и уже не такие холодные и колючие глаза. Юнги будто стал другим. А госпожа Мин как-то заметила, что её сын — словно Кай из «Снежной Королевы», которому в сердце попал осколок волшебного зеркала. И с улыбкой добавила: «А ты, Чимин-и, видимо, его Герда». Отогревать — его основная работа. Делать это, пусть и не по чьей-то просьбе, а будто само собой разумеющееся — здорово. Делать подобное для Юнги кажется правильным. Юнги рядом — это вообще самое правильное, что с лисом происходило за последнее столетие, которое было пропитано разве что одиночеством и сожалением по чему-то несбывшемуся. Утро выдается солнечным, после ночного дождя пахнет сырой землёй. Аромат цветов, растущих в саду, становится ярче, и Чимин вдыхает свежий сладкий воздух полной грудью, прикрывая глаза. — Хён, — зовет он стоящего рядом Юнги. — Не хочется весь день сидеть дома. Может быть, прогуляемся в лесу? Погода располагает. — А заблудиться не боишься? — хмыкает тот. — Нет. Я хорошо знаю эти места. — И, конечно, не расскажешь, откуда. — С мамой в детстве часто гуляли тут, — Чимин жмёт плечами. Это не ложь. Лис вообще не лжёт — просто недоговаривает, не уточняет и старается не раскрыть себя. Потому что Юнги в них не верит, Юнги так проще. Кто такой Чимин, чтобы разрушать это? Навязывать веру в себя — глупо. Ломать тем самым только начинающую наклёвываться дружбу — ещё глупее. А уж лишать себя возможности быть рядом с любимым человеком хотя бы так — полнейший идиотизм. Они бредут по тропе бок о бок. Иногда соприкасаются плечами и пальцами задевают пальцы. Чимину, конечно, только кажется, что иногда Юнги будто хочет взять его за руку, но только от одной фантазии на эту тему становится трудно дышать. Чимину кажется, что он совсем уж глупый, потому что так реагировать на самые простые прикосновения — неправильно. Только вот, как иначе, ему никто не рассказал. Приходится кусать губы, отводить взгляд и молчать, ведь голос неумолимо дрогнет, если вдруг он начнёт говорить. Чимин слишком уходит в свои мысли, мечется там и не знает, как правильно себя вести. Пока его не отвлекает удивлённый возглас: — А ты был прав! Насчёт чего он был прав, Чимин узнаёт через мгновение, обернувшись и обмирая. — Красиво, — через пару минут изучения небольшого алтаря, выносит вердикт Юнги. Чимин старается быть как можно более равнодушным. Окидывает взглядом фигурку лиса, старую и потрепанную временем. Она невысокая — с десятилетнего ребёнка ростом. Кончик одного уха сколот, а традиционный наряд покрыт мхом и сухими листьями. Ноги спрятаны за внушительным кольцом хвоста. — И кому этот алтарь? — Юнги тянется, смахивает с лисьего носа какую-то веточку. — Это божество, которому давно-давно молились о солнечных и тёплых днях, — отвечает Чимин, чувствуя, как сердце пропускает удар, когда чужие пальцы касаются камня. — Забытое? — Вроде того. — Звучит грустно. В самом деле, а что может случиться с божеством, если о нём забыли люди? Юнги с интересом смотрит уже на Чимина, словно тот обязан всё знать. Знать-то, конечно, знает, только вот никто не в курсе, кроме Джунки. Приходится пожать плечами. — Наверное, оно продолжает жить. В одиночестве. — Мне казалось, что исчезает. Если бы. Наверное, это был бы самый лучший исход. Просто испариться со временем, а не торчать тут несколько сотен лет. — Может быть и исчезает, — вместо этого говорит Чимин. — Хён, тут недалеко есть озеро. Пойдём туда? — Куда ты? — Как куда? Смотри, Чимин-хён пришёл. Да ещё со своим ненаглядным. Надо познакомиться, мы же все — семья. — Тэхён, ты ударился головой о подводный камень? Или тебе на голову упал Намджун? Юнги — человек! Нельзя так просто взять и пойти к нему знакомиться! — Чонгук, ты вот нудный, как не знаю кто. Я же не собираюсь ему раскрываться. Пусти меня. — Не пущу. Натворишь ереси всякой, потом Сокджин нам по шее надаёт. — Тут ты в точку. Надаю. — Сокджин-хён?! — Что ты смотришь на меня так? Я хранитель и мне положено знать, где пропадают мои подопечные. Чонгук, рот закрой. Тэхён, хватит ломать кусты. Пойдём вместе. — Что?! — А почему нет? Мне тоже небезразлично, кого себе выбрал наш Чимин. Намджун, ты где? — Тут я. — Отлично. Выдвигаемся. — Это какая-то делегация. Не напугаем мы человека таким боевым настроем? — Знакомство с семьёй дело непростое, так что пусть заранее привыкает. — Знаешь, Сокджин, я всегда знал, что ты — коварное и страшное существо. — Ещё бы. И ты попался на мою удочку. Идея, вероятно, была плохая. Настроение после разговора у алтаря падает ниже плинтуса, а когда они оказываются на берегу озера, Чимин вообще проклинает и себя и своих товарищей, и весь чёртов план, из-за которого он оказался в доме семьи Мин. Когда из ближайших кустов чуть ли не строевым шагом выходит вся честная компания, Чимин с трудом удерживается от желания приложиться лбом о дерево. — Ой, а мы тут не одни! — фальшиво изумляется Тэхён, всплеснув руками. — Тогда, может быть, вы поищите другое место, дорогие незнакомцы? — мирно, но настойчиво предлагает Чимин. — Мы никого не ждали. — Какие недружелюбные дети пошли нынче, — фыркает Сокджин. — А нам, может быть, интересно провести время именно с вами. Чимин обиженно поджимает губы. От своего старшего он подобного вообще не ожидал, хотя и понимает возможную причину этого поступка. Сокджину, конечно, нужно узнать Юнги, а сделать это как-то, не выдавая своей сущности, почти невозможно. Тэхёну же проще разрешить устроить совместное идиотское представление, чем объяснить, почему этого делать не стоит. И всё же Чимин чувствует себя обманутым. Юнги же обводит всех настороженным и заинтересованным взглядом. — Не думал, что в нашем лесу так людно, — хмыкает, выгибая бровь. — Мы туристы, — уверенно кивает Хосок. — Отдыхаем тут. Вот, порыбачить решили. — Без удочек? — уточняет Юнги насмешливо. — С удочками любой дурак сможет, — Чонгук не дает товарища в обиду. — А ты без них рискни. — Я такими талантами не обладаю, — признается Юнги. — Если честно, даже с удочкой мне это не по вкусу. — А вы тут какими судьбами? — с приторной улыбкой интересуется Сокджин. Чимин уверен, что впервые видит хранителя таким. — А мы вот тоже туристы. У нас небольшое путешествие. Верно, Чимин? — Точно. И мы любим уединение. — О... Так вы тут на романтическом свидании? — Тэхён улыбается так, что хочется взять первую попавшуюся палку и двинуть этому нахалу по лицу. — Мы друзья, — Юнги даже бровью не ведёт. — А вот что насчёт вас? Компания переглядывается недоумённо, Намджун неловко кашляет в сторону и приобнимает Сокджина за талию. — Частично. — Оу... Чонгук фыркает недовольно и закидывает руку на плечи Тэхёну. — Преимущественно, я бы сказал. — Оу, — повторяет за Юнги Чимин, стараясь не пялиться на сконфуженных друзей совсем уж откровенно. — И когда только успе... То есть, когда только подобные отношения стали так открыто афишировать?! — А мы не афишируем, мы это... Радостью делимся. Счастливые пары — это прекрасно! — Чонгук притягивает Тэхёна ближе. Тот лишь закатывает глаза. — Что важнее, — Сокджин снова изображает на лице самую милую из своих улыбок. — Почему вы выбрали столь уединённое место для отдыха? — Тут мало людей, — Юнги криво ухмыляется. — Вернее, мы так думали. Но, как оказалось, проще уединиться в центре Сеула, чем в этом лесу. — Юнги-хён живёт рядом, — Чимин незаметно придвигается ближе. — Тот особняк? — наиграно удивляется Сокджин, взмахнув руками. — Ты хорошо зарабатываешь. — Хороший муж достанется кому-то, — Хосок улыбается хитро и вызывает у Чимина желание покусать его немедленно. — Занятой человек, наверное, — Намджун понимающе вздыхает. — У меня ощущение, что вы меня решили за кого-то сосватать, — прищуривается Юнги. Сокджин давится воздухом и во все глаза смотрит на Чимина, тот только прикрывает лицо руками, надеясь, что его щёки покраснели не слишком сильно. — Нет, мы просто... — Чрезмерно любопытные, — рычит Чимин. — Не кажется ли вам, что это слишком?! Тэхён дуется, словно за всех выражая своё отношение к недружелюбию Чимина. — Мы, может быть, подружиться захотели. Что за люди такие пошли... злые. — Разговаривайте с духами, раз человеческое общение не устраивает! — А он дерзкий какой, — хихикает Хосок, единственный стоящий чуть в стороне и откровенно наслаждающийся происходящим дурдомом. — Кстати! — Сокджин щёлкает пальцами. — А вы верите в духов? — Нет, — коротко бросает Юнги. — А зря, — тот улыбается с лукавым прищуром. — Духи, знаете, они порой очень даже помогают. — Хватит, хён! — Чимин вскакивает и смотрит на растерявшегося Сокджина. — Хэ-э-эй, ты кого тут хёном назвал? Он наш хён, а не твой, — Чонгук выходит чуть вперёд, воинственно сверкая глазами. — Тогда берите его и оставьте уже нас в покое... хотя нет, можете оставаться. Пошли домой, Юнги-хён, погуляем лучше в саду, раз наглость кое у кого — второе счастье. Юнги хмыкает, поднимается следом и послушно идёт за Чимином. — Вы точно не знакомы? — спрашивает потом заинтересованно, когда озеро давно скрывается за деревьями. — Абсолютно, — непреклонно отвечает Чимин. Ему вообще кажется, что встречаться с этими гадами он не захочет ещё лет триста точно. Хотя, на самом деле, видеть всех вместе было приятно. Он даже испытал что-то похожее на тоску. Но настырно скребущая душу обида немного сильнее. Они возвращаются домой, и Чимин всю дорогу какой-то слишком молчаливый и словно обиженный. Юнги смотрит украдкой, изучает. Ему хочется протянуть руку и растрепать рыжую макушку, притянуть к себе и успокоить. И ещё хочется верить, что не он стал причиной такого настроения. Юнги плохо привыкает к новым людям. Ему по вкусу старые друзья, давно проверенные временем и всякого рода передрягами. Тесные компании, где все друг друга знают. А сближаться с кем-то, кого увидел только вчера — не в его правилах. Но Чимин — совсем другое. И чем он отличается от всех остальных, Юнги не готов ответить, если честно. Потому что к Чимину он тоже оказался не готов. Их привыкание друг к другу медленное, но очень явное. Тут не спутаешь, не примешь теплоту отношений за что-то другое. Их притяжение друг к другу настолько сильное, что сопротивляться ему кажется глупым. Юнги и не сопротивляется. Зачем бежать от того, с кем тебе просто хорошо? Первые несколько дней Чимин кажется чем-то инородным, странным в их доме. Как яркое пятно на ровном черном полотне, которого быть там не должно. А потом глаза привыкают и оказывается, что это не просто пятно на тёмном фоне, а расчерчивающий его замысловатый тонкий узор. Он цепляет своей ненавязчивой красотой, привлекает, заставляет смотреть на себя и не отрывать взгляд. Юнги привыкает. К яркой улыбке, к теплой рыжей макушке, к звонкому смеху и мягкому голосу. Юнги привыкает быть рядом, касаться иногда, называть по имени, считать Чимина частью своей жизни. И это настолько странно, что впервые поняв, что с ним происходит, Юнги немного обалдевает. Впрочем, менять что-то в их отношениях ему совершенно не хочется. За каждодневной работой, вечными делами, постоянной усталостью нормальная жизнь кажется чаще всего каким-то миражом. Выдумкой, сказкой, каких на полках у мамы в библиотеке сотни. И теперь, вырвавшись из плена душного офиса, из вороха бумаг, нескончаемых переговоров, заключений договоров и остальной рабочей кутерьмы, Юнги будто заново учится жить. Первое время он словно оттаивал, отколупывал от себя ледяную броню, не давая кому-либо попасть под этот удар. Много спал, пил кофе, не потому что надо было, а просто для удовольствия, и читал у себя в комнате. Свыкнуться с тем, что его ритм из сумасшедшего вдруг стал размеренным и спокойным, было непросто. Но в итоге получилось. А ещё с работой Юнги совсем забыл, что он умеет и может к кому-то испытывать чувства. И вот к ним он оказался готов ещё меньше, чем ко всему остальному. Чимин усаживается на широкий низкий подоконник в холле первого этажа. Молчит и смотрит на улицу, обняв колени. Юнги хочется сдёрнуть его оттуда, прижать к себе и потребовать объяснить причину резкой перемены настроения. Или поцеловать. Да, просто поцеловать сжатые в упрямую полоску губы было бы идеально. Юнги это пугает — собственные вспыхивающие день за днём чувства, будто кто-то неумело, чиркая камнем о камень, пытается высечь внутри костёр. Искра за искрой, попадающие на сухую траву, скоро приведут к пожару. Юнги не сомневается в этом, потому что иначе быть не может. Потому что это Чимин и от него голова кругом. И пахнет солнцем, лесом, сказкой. В сказки по-прежнему не верится, мечтать по-прежнему кажется иррациональным и пустым. Но не мечтать о вздрагивающем в своих руках Чимине не получается, хоть ты тресни. Юнги кусает губы. — Чимин-и, что случилось? — А? — тот вздрагивает и поворачивает голову. — Ох, прости, хён. Ничего. Просто, кажется, я очень устал. Врёт и не краснеет, вот же маленький... Юнги садится рядом, спиной облокачивается на оконное стекло и вытягивает ноги. — Прогулка была не такой уж длинной. — Я отвык гулять по лесу, — бормочет тот виновато и смотрит также. Злиться на него уже не выходит. Юнги качает головой, протягивает руку и пальцами путается в рыжине чужих волос. — Тогда нужно отдыхать. — А я отдыхаю, — выдыхает тихо Чимин, прикрывая глаза. У Юнги в животе скручивается раскалённая пружина, когда от смотрит на влажные, чуть приоткрытые губы. Он резко подаётся вперёд, одновременно притягивая Чимина к себе за затылок, и замирает в каких-то паре сантиметров от чужих губ, так и не решившись сорвать с них поцелуй. Чимин дышит тяжело, темнеет взглядом и весь будто подбирается. Щёки заливает румянец, а глаза блестят лихорадочно. И Юнги готов спорить до хрипоты со всем миром о том, что это самое красивое, что он видел в своей жизни. — Хён? — У тебя тут... ресничка, — хрипло шепчет Юнги, пальцем скользя по чужой щеке. Чимин прикрывает глаза и улыбается. — Думаешь, он обиделся? — Разозлился точно. Намджун поднимается с травы, на которой изображал звёздочку уже минут пятнадцать, садится и плечом прижимается к плечу Сокджина. Хранитель леса вертит в руках сорванный цветок и смотрит на искрящуюся под солнцем гладь озёрной воды. — Не переживай ты так. Должен же Чимин понимать, что тебе нужно было узнать о Юнги больше. Кстати, что ты скажешь о нём? — Скрытный и не особо дружелюбный, но, — Сокджин улыбается уголками губ, — на нашего лиса смотрит с нескрываемой теплотой. И явно лукавит своим этим «мы друзья». Чимин ему нравится. — Уверен? — Абсолютно. Только вот всё равно неспокойно. — Ты же не отвечаешь за них, — напоминает Намджун. — Если уж и впрямь они предназначены друг другу судьбой, то разберутся как-нибудь сами. Чимин не ребёнок. — Иногда я об этом забываю, — признаётся Сокджин, склоняет голову на чужое плечо и закрывает глаза. — Просто я хочу ему помочь, потому что больше нет сил видеть его страдающим и одиноким. — Главное — не переусердствуй. — А ты меня тормози, если что. — Сокджин... — М? — Нет, ничего. Просто не забывай, что не всё тебе подвластно. — Пока мы в пределах моего леса — почти всё. Я знаю, Намджун, знаю... Ты хочешь, чтобы я и о себе не забывал. Но у меня же всё есть, понимаешь? — Вот прямо всё? — У меня есть ты. Это гораздо больше. Намджун усмехается и целует темные пряди волос. — Ты умеешь подлизываться. Сокджин отстраняется лишь затем, чтобы оказаться на чужих коленях через мгновение. Обнимает Намджуна за шею и коротко целует его губы. — Я не подлизываюсь. — А я просто дразню тебя. — Вредный воздушник.... — Какой есть, зато весь твой, — Намджун гладит чужую спину и прижимает Сокджина ближе. — Поговоришь с Чимином? — Сначала ты. Потом всё остальное. — О, твои приоритеты так быстро меняются. — Закрой рот. — Как скажешь. Но так будет неудобно целова... мпфм... Ни Джунки, ни мама не возвращаются в этот день, звонят, предупреждая о том, что смогут быть дома лишь завтра. Дают наперебой наставления для прислуги и самого Юнги, будто тот — маленький мальчик, ни разу не остававшийся дома один. Мама долго требует дать ей Чимина для разговора, но тот ушёл в комнату и, вероятно, заснул. Будить его нет никакого желания. Впрочем, узнать, как там их нечаянный гость, нужно всё равно. После разговора с братом и матерью, Юнги всё же решается посмотреть, спит Чимин или нет. Осторожный стук в дверь остается без ответа, и, наверное, будь их гостем кто-то другой, Юнги сразу бы ушёл. Но рука сама собой тянется к ручке, аккуратно нажимает. Стараясь создавать как можно меньше шума, он входит в комнату, осторожно закрывает за собой дверь, оборачивается и замирает, во всё глаза рассматривая открывшуюся картину. Чимин действительно спит. Крепко и спокойно, прямо поверх одеяла, обняв подушку и уткнувшись в неё носом. И всё бы ничего, если бы не... — Что за чёрт? — Юнги делает шаг вперёд и останавливается, боясь даже вдох сделать. Потом смелеет и медленно подходит вплотную к кровати. Тихо выдыхает, касаясь пальцами пушистого рыжего хвоста, и облизывает вмиг пересохшие губы. Можно было бы списать всё на игру воображения, галлюцинацию, внезапный жар или нездоровую тягу Чимина к косплею. Можно было бы решить, что это — дурацкая шутка младшего, только Юнги уверен, что это всё нихрена не смешно. И по-настоящему. Мягкая шерсть такая тёплая, что поглаживать выходит автоматически. И Юнги отдёргивает руку только тогда, когда Чимин тихо выдыхает стоном и переворачивается на спину. — Твою мать... Пожалуй, Чимин в самом деле тот, к кому Юнги не готов от слова «совсем». Лисьи ушки дёргаются во сне, заставляя всё внутри обмереть. А потом там же что-то трескается. И Юнги уверен, как никогда, что это трещит всё его самообладание и спокойствие. — Джунки? — сонно зовёт Чимин. Юнги злится. Злится, потому что его брат часто засыпает вот так, рядом. Потому что, наверняка, знает всю правду о Чимине. Злится, потому что хочет слышать своё имя таким вот тихим сонным шёпотом. И сам хочет прижимать Чимина к себе. Ему сейчас всё равно, кто Чимин такой: дух, божество, кицунэ, который пришёл украсть его сердце. Потому что кем бы он ни был, кража удалась. И Юнги бесится, что в такой вот момент с любимых губ слетает совсем не то, чего он ждал. — Одинокий божок, живущий в лесу, а? — спрашивает он тихо, обходит кровать и ложится с другой стороны. Смотрит внимательно на расслабленное и почти детское лицо. Касается подушечкой указательного пальца пухлых губ и пропускает дрожь вдоль позвоночника от чужого теплого дыхания. Чимин снова вертится беспокойно — рыжий хвост лупит по матрасу, словно он не лисица, а разозлённая кошка. Поворачивается на бок, лицом к Юнги, и утыкается в него, подкатываясь ближе. Юнги обнимает. Щекой прижимается между ушек, закрывает глаза и гладит чужую спину. Слышит короткий довольный вздох. — Юнги-хён, — бормочет Чимин. Приходится приложить все усилия, чтобы не сжать его в объятиях сильнее. — Это ты, — шепчет снова. — Я же говорил, — отвечает Юнги в теплую рыжую макушку, — что в тебя готов поверить. И это не ложь. Потому что Юнги в самом деле верит. Чимин ни разу за ночь не просыпается, жмется к Юнги так отчаянно и сильно, что тот забывает порой дышать. Это непривычно... чужое тепло под ладонями, близость, почти невинная, если не брать во внимание собственные мысли и желания. Юнги не смыкает глаз в эту ночь, наслаждаясь давно забытыми чувствами, что вызывает в нём Чимин. Он думает, анализирует собственные реакции и понимает, что по какой-то причине истинная сущность Чимина, что сейчас тесно прижимается к нему, не стала для него таким уж сюрпризом. И не сказать, что Юнги внезапно уверовал во всю эту мистическую чушь, но... Чимин тихо вздыхает, обжигая ключицы горячим дыханием и посылая стайку мурашек по позвоночнику. Это большое «но» с ушами и хвостом говорит само за себя. Просто с Чимином иначе не получается. Когда первые лучи солнца заглядывают в комнату, золотом раскрашивая паркет и край коврика у кровати, Юнги выбирается из чужих объятий, улыбаясь и слушая недовольное ворчание, тихо выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Ему не хочется смущать лиса, когда тот проснётся. Да и самому неизвестно, как он сможет отреагировать на не спящего Чимина. В доме тихо. Мама с братом должны вернуться к вечеру, у них есть ещё один день наедине, и это делает наступившее утро в разы добрее, несмотря на бессонную ночь. Юнги усмехается собственным мыслям. В самом деле, иногда приятно почувствовать себя человеком, а не заведённой машиной, которой нужно хорошо исполнять обязанности руководителя. Нет, Юнги любит свою работу, но посвящать ей всё свободное время — это слишком. Наверное, потому он всё же смог урвать этот короткий отпуск, чтобы окончательно не слететь с катушек. Дома хорошо. Целебный воздух, целебное тепло родных людей и не менее целебный Чимин, с которым здорово даже просто болтать, что уж говорить обо всём остальном... Юнги вздрагивает. Вот уж о чём, а об этом «остальном» думать он пока не хочет, пусть мысли и лезут в голову настырно и без спросу. В самом деле... куда торопиться? А торопиться вдруг хочется, когда спустя час он обнаруживает Чимина в гостиной. Тот стоит у самого окна, прошитый нитями солнечных лучей. Такой золотисто-рыжий, яркий и бесконечно красивый. У Юнги сердце на мгновение останавливается, потому что смотреть на это спокойно невозможно по определению. Хвоста и ушей больше нет, но воображение дорисовывает их автоматически. Юнги чувствует, как пересыхает горло, и поспешно сглатывает, делая шаг за порог комнаты. — Доброе утро. — Доброе утро, хён, — отвечает Чимин, чуть поворачивая голову и мягко улыбаясь. — Как спалось... без Джунки? — удержаться от маленького подкола не удаётся. Чимин дуется и отводит взгляд, складывая руки на груди. — Хорошо спалось! А ты ревнуешь, что ли? Ревнует. Ох, как адово он ревнует. — Что ты, просто не хочу, чтобы наш дорогой гость чувствовал хоть какой-то дискомфорт, — улыбается Юнги в ответ и подходит ближе. Он видит, как Чимин напрягается, но старается этого не показать. Чувствует чужую неуверенность и желание сбежать куда-нибудь, только Юнги не позволяет. Останавливается позади, упирается подбородком в плечо Чимина и с тихим смешком говорит: — Мог бы и меня позвать. Я тоже довольно неплохая подушка. — Кто тебе сказал, что я использую Джунки-хёна вместо подушки? Юнги зачарованно наблюдает, как краснеет кончик чужого уха, и улыбается довольно. Тянется немного вперёд, касаясь губами мочки, и шепчет: — А я видел. Чимин тихо стонет, прикрывая глаза, и старается не дёргаться, не дышать и вообще, кажется, пытается прикинуться собственным алтарём, но Юнги это не устраивает. Ему нравится, как Чимин реагирует, но хорошего понемногу. Потому он отходит на шаг назад и больше не пытается провоцировать его. До самого вечера они сидят в библиотеке. Каждый читает своё, но неизменно друг напротив друга. Чимин иногда зачитывает отрывки каких-нибудь легенд и сказок, в которые погружается с головой. Темные глаза его при этом так восторженно блестят, будто он сам — обычный. Будто вовсе не сказочный. Юнги улыбается, рассматривая Чимина поверх книги, и думает о том, что даже будь тот простым человеком, его уникальности это бы не изменило. Дело вовсе не в ушах и хвосте, дело не в том, что кто-то когда-то молился ему о солнце и хорошей погоде. Дело в том, что Чимин сам — солнечный свет. Он будто спустился давно-давно в этот лес с первыми лучами солнца и остался тут. Наверняка для того, чтобы Юнги его встретил. Иначе и быть не может, потому что такие встречи случайными не бывают. Странно. Странно, что подобные мысли лезут в голову, тогда как раньше всё было привычнее списывать на случай и совпадения. Юнги не верил в предопределённость, судьбу и прочее... в духов, впрочем, тоже. Но как не верить в того, кто сидит с тобой в одной комнате и своим потрясающим голосом читает выдержку из какой-то итальянской сказки? — Хён, всё хорошо? — Чимин настороженно вглядывается в его задумчивое лицо. — Да. Почему ты спрашиваешь? — Ты непривычно задумчивый. Будто что-то случилось. Если переосмысление своих жизненных принципов и ценностей можно считать за «что-то случилось», то, определённо, так оно и есть. Впрочем, Юнги не чувствует по этому поводу ни капли негатива, скорее наоборот. Ему непривычно, конечно. Немного неуютно, но с новыми знаниями в голове, которые противоречат твоей собственной картине мира, всегда так, наверное. Юнги не знает, у него подобное впервые. — Всё хорошо. Не выспался просто, — отвечает он. Чимин кивает, смотрит ещё несколько секунд и снова возвращается к чтению. Юнги хочется внезапно дать себе книгой по лицу. Потому что ему в мозг словно молния бьёт. И всё становится предельно понятным и чётким. Он влюбился. Влюбился не в человека, а в древнее божество, которое выглядит как двадцатилетний пацан. Это божество кутает ноги в клетчатый плед, увлечённо читает сказки и покусывает кончик большого пальца. Божество немыслимо красивое, теплое, и об него хочется греться. А ещё оно кажется хрупким, так что вперёд объятий хочется его защитить ото всего на свете. Наверное, даже от самого себя. Юнги думает о том, что испытывать такой спектр эмоций и не двинуться — сложно. Но попробовать стоит, наверное. Ещё бы понять как-нибудь, что на этот счёт само божество думает. Чимин трёт ладонью кончик носа, сдувает упавшую на глаза чёлку и переворачивает страницу книги. Юнги влюбляется ещё немного больше. Чимина в доме нет, значит его точно можно найти в саду. Но проблема в том, что сад большой, густой и искать там можно кого-то до посинения и так и уйти ни с чем. К счастью (или нет), Юнги неплохо запомнил тропки, по которым обычно он гулял. — ...и что мне теперь делать? Юнги замирает, слыша голос Чимина. Прижимается к дереву спиной, надеясь не рассекретиться раньше времени. С кем тот разговаривает — непонятно, но узнать хочется. — Из-за чего весь сыр-бор, не понимаю, — отвечает его собеседник. Юнги голос узнаёт сразу. Один из тех, кого они встретили на озере. Чимин вроде ещё имел неосторожность назвать его «хён». Юнги не дурак и ещё тогда понял, что они все знакомы. А уж кто эти «все» и что они забыли в лесу — тема отдельная. — Из-за чего?! Из-за того, что я появился тут, чтобы старшего сына соблазнить, вот из-за чего! Юнги кажется на мгновение, что он глохнет. Цепляется пальцами за прогретую древесную кору и почти сползает по стволу на землю, но всё же находит в себе силы удержаться на ногах. Благополучно пропускает часть разговора и слышит только: — Так пойди и расскажи ему. Пойди и расскажи, а. Вредные советы от местных духов, как-то так? Юнги отталкивается от дерева и идёт обратно к дому. Он совершенно спокоен, абсолютно хладнокровен и ему, конечно, всё равно на мотивы Чимина. Юнги чувствует себя обманутым. Обведённым вокруг пальца и оставленным с носом. Юнги больно, кажется, чуть больше, чем очень. И не такое уж неправильное желание, наверное — не привязываться к первым встречным. Только вот Чимин — он не первый встречный. Он, мать вашу, очень особенный, и таких больше нет. Даже вот с небес на землю умудрился спустить так, что всё внутри перекорёжил, а внешне, вроде бы, оставил целым. Да только чего там эта глупая оболочка. Кому она нужна без внутреннего содержимого? Джунки. Целью был Джунки с самого начала. А Юнги что? Да и в самом деле, что... Будто кто-то кому-то клялся в вечной любви. Вот же глупости какие. И чего только Юнги на романтику потянуло? С чего он вообще взял, что Чимина к нему тянет? Юнги добирается до дома, замирает у стола на кухне, пальцами вцепившись в его край. Закрывает глаза и делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Потому что иначе он сорвётся и расхерачит тут всё, а это расстроит маму — она сама выбирала кухонный гарнитур и очень его любит. И вообще, мебель не виновата в том, что Юнги редкостный кретин. Сколько проходит времени, он не знает. Попытка медитации и самоуспокоения почти приводит к нужному результату. Ровно до того момента, как он слышит, чувствует каждой клеточкой себя, что на пороге появляется Чимин. — Хён! Нам нужно поговорить! — выпаливает тот, замирая в дверях. Юнги разворачивается, смотрит холодно (ему очень хочется в это верить, по крайней мере) и чеканит: — Убирайся из моего дома. Чимин бледнеет, и его словно кто-то с силой толкает в грудь, выталкивая за порог. Первое, что думает Чимин, открыв утром глаза, это: «Юнги-хён был здесь!» Но он обнаруживает себя раскинувшимся по кровати звёздочкой, и никого больше в комнате не наблюдается. Разочарование маленькими коготками скребёт внутри, но совсем немного. Даже если Юнги ему приснился, это было так здорово, что перехватывало дыхание. А чужие прикосновения, пусть они и были плодом воображения, ощущаются до сих пор. Утро продолжается так же волнительно, и Чимину кажется, что он в продолжении сна, когда Юнги оказывается так близко, что голова идёт кругом. Хочется сбежать и одновременно нет. Глупая неопределённость. Чимин забывает дышать, забывает реагировать нормально на внешние раздражители, только кусает губы и старается не податься назад, чтобы прижаться к Юнги ближе. Ему хорошо и плохо сразу. У него горят щёки, а внутри какой-то огненный шторм, от которого, кажется, Чимин сейчас начнёт дымиться, а потом вовсе воспламенится и сгорит заживо. Но ему не позволяют, оставляя одного, без опоры. Растерянного и смущённого до крайности. Чимин решает, что нужно поговорить с Сокджином. Обиды обидами, но старший нужен ему сейчас, как никогда. — Привет, — говорит тот, усаживаясь на траву. — Привет, хён, — отзывается Чимин и садится напротив. — Вы, конечно, те ещё сволочи, и мне хочется вас немного поубивать, но... — Что случилось? — Сокджин улыбается. Он знает, что Чимин не умеет всерьёз злиться. Знает, что тот на самом деле больше напоказ дует губы. А ещё он знает, что нужен Чимину, и потому тут. За это хочется обнять, и он обнимает, утыкается носом в чужое плечо, тихо вздыхая. — Спасибо, что пришёл. Всё так запутано. — Рассказывай. — Мне снился Юнги-хён... — Оу, мокрые сны и всё такое? — Мокрые... что?! Что за мысли! Нет, нет, вовсе не такие, о чём ты вообще говоришь?! Сокджин смеётся весело, потому что от Чимина сейчас прикуривать можно, кажется. Или пожарить на нём вкусные тосты, какие любят Чонгук с Хосоком. От волнения иллюзия слетает мгновенно, и Чимин прижимает уши, смотрит хмуро, нервно дёргая хвостом. — Что тебе снилось, дурное ты божество? — Просто, что он был рядом, — вздыхает лис и кусает губы. — Обнимал меня, пока я спал. Сокджин качает головой, словно сомневаясь в том, что в самом деле это было сном, но вслух этого не говорит, за что Чимин благодарен, потому что сам думал об этом весь день. — Это всё слишком. Меня пугает сила чувств, я не знаю, как быть и что мне теперь делать? — Из-за чего весь сыр-бор, не понимаю. — Из-за чего?! Из-за того, что я появился тут, чтобы старшего сына соблазнить, вот из-за чего! — Чимин вскидывается и закрывает лицо руками. — Но по уши просто в Юнги. Я люблю его. Очень люблю. И плевать, что он смертен, а я не человек. — Так пойди и расскажи ему. — Рассказать? Сокджин кивает. — Что ты теряешь? Или хочешь всю жизнь потом страдать из-за того, что так и не решился? Знаешь, как люди говорят: «Лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть», так что не тормози. Чимин-и, твоё счастье зависит только от тебя. Ни от кого другого. Это, наверное, правда. Но Чимина немного трясёт от одной мысли, что ему придётся открыться. Впрочем, наверное, это нормально. Вряд ли он один такой трус. — Я попробую. Я скажу... — Уверен, что он примет и ответит. — Почему ты так считаешь? — Интуиция, если хочешь, — разводит руками хранитель и лукаво улыбается. Домой Чимин идёт не спеша. Ему нужно собраться с мыслями, найти в себе хоть каплю смелости, чтобы рассказать Юнги о своих чувствах. Ведь это правильно, потому что какой смысл в любви, если не говорить о ней? Когда особняк становится видно сквозь ветви деревьев, Чимин ускоряет шаг и переходит на бег, сам не понимая, почему ему так срочно надо оказаться в доме и увидеть Юнги. Он привычно влетает на кухню, останавливаясь на пороге, и взглядом упирается в спину Юнги. — Хён! Нам нужно поговорить! — выпаливает быстро, боясь передумать. И вдруг понимает, что что-то не так. Его словно пронизывает обжигающе холодным ветром. Будто замораживает в огромную глыбу льда. Юнги оборачивается и смотрит страшно, пусто и равнодушно. — Убирайся из моего дома, — говорит он. Внутри всё обрывается, сковывает таким морозом, что терпеть почти невозможно. Приказ покинуть дом. Его Чимин не может нарушить, а за то, что медлит, тут же наказан болью в солнечном сплетении. Воля хозяина дома сильнее его, забытого божества. Она бьёт уверенно и сильно, Чимин чудом не падает, только отшатывается. За порогом дышать становится легче. — Хён, — тихо и беспомощно зовёт Чимин, совсем не понимая, чем он заслужил такое. — Здесь не место всяким духам вроде тебя. Забудь сюда дорогу. И старайся не попадаться мне на глаза. Чимин застывает каменной статуей. Точно собственный алтарь. И почему-то всё ещё жив, хотя после такого, наверное, выживает не каждый. Юнги больше не смотрит на него и покидает кухню, прячась в доме. Чимин стоит на пороге ещё немного и уходит тоже. Подальше от особняка. В самую чащу, куда люди почти никогда не забредают. Там его и находит перепуганный Сокджин. Чимин похож на сломанную куклу. Улыбается одними губами, но глаза пустые и в них совсем нет слёз. Только одно сплошное нежелание быть. — Почему я не исчез? — спрашивает Чимин, когда Сокджин прижимает его к себе. И больше не издаёт ни звука. Юнги не замечает, когда возвращаются мать и брат. Он не слышит ничего, ничего не видит — кроме белого потолка комнаты, в который пялится весь вечер. У него внутри сражаются огромные скорпионы — сначала. А потом всё выдувается арктическими ветрами. Как анестезия. Вроде заморозки перед операцией, чтобы не чувствовать боли. Только вот препарат, видимо, просроченный, так что без шансов. Вот тебе, дорогой, все прелести разбитого сердца. Смешно даже, в самом деле. Только Юнги не смеётся — ему выть хочется от тоски. От того, что Чимина рядом нет всего несколько часов, а уже ломает. Правильно ли он поступил? Верное ли решение принял? Вопросы, которые уже не нуждаются в ответах, потому что не важно, как и что он сделал — ничего не исправить. Чимин ушёл. Юнги проверил спустя час, обойдя дом вокруг. Его не было нигде. Юнги не испытывал такого страха никогда в жизни. Ярость, холодная и ослепляющая, отступила, оставляя после себя опустошение и сомнение. Бесполезное «а, может, я был неправ?», хотя о чём тут вообще думать, если слова Чимина предельно ясны. До сих пор набатом звучат в голове, когда Юнги пытается отвлечься. — Где Чимин? Джунки садится рядом на кровать, смотрит на брата строго и даже отчего-то понимающе. — Мне откуда знать? Я что, слежу за ним? — Что произошло? — Ничего. Отвали, хён. Просто уйди. Джунки уходит. Ну да, он же в курсе того, кто такой Чимин. Интересно, знает ли о том, какая цель была у этого мелкого засранца... Ох. Юнги прикусывает щёку изнутри да посильнее, чтобы болью перекрыть все мысли о Чимине. Но не получается, хоть ты тресни. Мама причитает в соседней комнате, что ребёнок пропал и его бы искать. На дворе уже ночь и искать, конечно, никто не будет сейчас, но завтра — могут. И Юнги не готов к возвращению Чимина. Впрочем, тот вряд ли вернётся. Наверняка ему тоже больше не очень хочется находиться в доме, особенно когда его раскрыли. После полуночи сон уходит совсем. Юнги сначала крадётся в гостевую комнату, падает на измятое одеяло и утыкается носом в подушку, вдыхая почти выветрившийся запах солнца и мяты. Сжимает пальцами, тихо скулит, как побитая собака и совершенно не хочет признаваться себе в том, что готов сам идти искать. Готов? Юнги криво усмехается, переворачивается на спину и закрывает глаза. Нет. Чимин его обманул. Чимин вор. Он взял у Юнги то, что вообще никогда никому не принадлежало, — любовь. А потом просто выбросил к чёрту. Ближе к середине ночи хочется подышать свежим воздухом. Ночью он тут какой-то особенный. Хрустальный, звенящий, царапающий лёгкие своей чистотой и острой свежестью. Юнги замирает у крыльца и смотрит в небо. Звёзды насмешливо подмигивают ему, крупными гроздьями свисая с небосвода. Словно просят протянуть к ним руку и сорвать. — Прекрасная погода, верно? Юнги опускает взгляд на дорожку из гравия, бегущую от ворот к дому. Тот самый парень, с которым говорил Чимин, стоит в десяти шагах от ступеней и изучает его пристальным взглядом. — Верно, — отвечает Юнги. — Кто ты? — Хранитель этого леса. — Зачем тут? — Стереть память о Чимине. Вам она теперь без надобности. Юнги чувствует, как его накрывает волна паники. Забыть Чимина?! Он не хочет! Абсолютно точно не хочет, ему надо помнить даже несмотря на то, что ничего кроме боли эти воспоминания не оставят. — Не трогай мои. Парень смотрит на него чуть удивлённо. — Ты сам выгнал его и теперь хочешь сохранить воспоминания? — Это часть меня, я не хочу терять их. — Вы, люди, странные существа. Сами себя лишаете многого, собственными глупостями рушите всё, что дорого. А потом цепляетесь за какие-то обрывки, будто пытаясь вернуть. Никогда не пойму вас. — Мы сами себя редко понимаем, — усмехается Юнги. — Но и не тебе судить нас. — Так я разве судил? Просто делюсь наблюдениями, — жмёт плечами хранитель. — Хорошо, твои воспоминания я оставлю. Твоя воля. Прощай. Юнги хочет ответить, но вдруг понимает, что дорожка пуста, словно никого тут и не было. Дверь в его комнату почему-то приоткрыта. В коридор сквозь образовавшуюся щель попадает зыбкий лунный свет, почти ничего не освещая. Юнги тянет ручку на себя, входит в комнату и замирает, поражённый увиденным. На кровати сидит Чимин. Окутанный лунным сиянием, словно в прозрачные одежды, которые призваны не скрывать наготу, а скорее подчёркивать её. И да, только в этот лунный свет он и укутан. Стыдливо прикрываясь хвостом и не поднимая глаз, Чимин шепчет тихо: — Хён... А потом ещё тише: — Я скучал. Прошло всё ещё не так много времени. И Юнги хочется напомнить об этом. А ещё о том, что он сам виноват. Но выдавить из себя хоть слово кажется невозможным. Юнги облизывает пересохшие губы и идёт к кровати. Лисьи ушки настороженно встают домиком, Чимин смотрит на него своими потрясающими глазами, тёмными и глубокими, как омут. Пальцы его сжимают одеяло, а хвост будто старается сильнее прикрыть, обвиваясь вокруг бёдер. — Почему ты так смотришь? — Чимин запрокидывает голову, когда Юнги нависает над ним, всматриваясь, желая запомнить до мелочей. — Как «так»? — хрипло спрашивает он, ладонями обхватывая лицо Чимина и жадно накрывая его губы своими, не позволяя ответить. Чимин тихо всхлипывает, вскидывает руки, переставая терзать одеяло, и хватается за футболку Юнги. Его губы на вкус — мёд. Горьковато-сладкий, вкусный — не оторваться. И запах мяты кружит голову ещё сильнее. Чимин стонет, когда Юнги отстраняется, смотрит затуманенным взглядом сквозь спутанные ресницы и облизывает влажно блестящие губы. — Мало, — шепчет тихо. Юнги усмехается. В нём больше нет ничего от обиды, злости или пустоты, которая была недавно. У него внутри только Чимин. Подкожно и внутривенно. Юнги касается пальцами рыжих ушек, и Чимина словно током бьёт. Долгая сладкая дрожь проходится по его телу — Юнги впитывает её прикосновениями. Срывает стоны с припухших от поцелуя губ, заставляет жмуриться и ёрзать, не находя себе места. Подушечки пальцев скользят по ушкам нежно, но настойчиво. — Какой ты чувствительный, — хрипит Юнги, припадая губами к чужому уху, а ладонью скользит по спине. — Интересно, а тут... Изумлённый вскрик перетекает в громкий и надрывный стон, когда пальцы его сжимаются у самого основания хвоста. — Хён! — Чимин кусает в плечо, от чего сознание заволакивает тёмной пеленой возбуждения. Юнги толкает Чимина в грудь, заставляя упасть спиной на одеяло. И тут же выгнуться дугой в накатывающей волне удовольствия, когда разводит его ноги и снова касается хвоста, пропуская шерсть между пальцев. Чимин мечется головой по кровати, ногтями скребёт по одеялу и захлёбывается всхлипами, почти криками. И мало кого заботит, что их могут услышать, потому что, в самом деле, это так неважно. — Жарко, — хнычет Чимин, подкидывая бёдра. Юнги облизывается, рассматривая его. Божество, в самом деле. Кожа поблескивает от капелек пота, напряжённый член упирается головкой в живот, пачкая смазкой. И нестерпимо хочется наклониться, обхватить чужие крепкие бёдра и взять в рот. Но Юнги тормозит себя и склоняется ровно затем, чтобы пройтись дыханием по напряжённой плоти. Ещё один стон, уже хриплый, пробирающий мурашками по спине. Юнги и сам еле терпит, но ему интересно. А ещё нравится, как Чимин реагирует на незатейливые прикосновения... Потому продолжает ласкать хвост и снова обхватывает самое основание. Не слишком крепко, но достаточно, чтобы заставить Чимина окончательно сорвать голос. Тот барахтается и пытается то ли уйти от касания чужих рук, то ли добрать больше. Юнги садится на край кровати и тянет Чимина к себе на колени. Тот послушный, как мягкая глина. Прижимается вплотную, прижимается эрекцией к паху Юнги и трётся, теряясь в ощущениях совсем. Захлёбывается ими и кончает долго и сильно, когда рука Мина снова скользит по основанию хвоста, а зубы прикусывают ухо. Его выгибает и трясёт, глаза закатываются, а вместо стонов получается только какой-то беспомощный скулёж. Юнги хватает этого, чтобы самому дойти до грани и сорваться следом. Он сжимает чужие напряжённые бёдра и кончает с хриплым стоном, утыкаясь носом в ключицы Чимина. — Я тебя люблю, — говорит он, задыхаясь. И просыпается.

***

Проходит пять месяцев и один день. Юнги не считает, просто ему напоминает об этом мама. Мама, которая больше не помнит Чимина. Она звонит как-то в обед и говорит: «Сынок, ты уже пять месяцев не был дома». Сынок покаянно вздыхает в трубку. Матери не объяснишь, что их дом для него до сих пор опасное и пугающее воспоминаниями место. Ему туда нельзя, иначе снова накроет тоской, которую тут, в городе, можно хоть как-то игнорировать. Делать вид, что ничего такого нет и не было. Что всё хорошо. Юнги шепчет это «хорошо», шевелит губами, закрывает глаза и откидывается на спинку стула. Отталкивается ногами от пола и крутится против часовой стрелки. Офисные стулья-вертушки придумал какой-то гений, однозначно. Эдакая мини карусель для соскучившихся по аттракционам. Юнги вот соскучился. По аттракционам. По жизни. По Чимину. Ему непонятно, как можно было так намертво привязаться, когда они были рядом... чуть меньше месяца. Почему связь их кажется неразорванной до конца даже теперь, когда они не виделись уйму времени. И почему Чимин так остро необходим Юнги для нормального существования? Ему хочется перестать верить. Перестать помнить. Но бесплатной услугой по очистке памяти он не воспользовался, когда была такая возможность, так что теперь только и остается, что жить с призрачными воспоминаниями. Они совсем поблекли и кажутся кусочками какой-то другой жизни. Будто всё случилось много лет назад. — Юнги? Он вздрагивает, открывает глаза и смотрит на заглянувшего в кабинет Джунки. — Привет, хён. Какими судьбами? — Хотел спросить, может быть ты всё же поедешь со мной на праздники домой? Мама ждёт очень. Мама ждёт. Это нечестный приём, потому что отказывать ей уже стыдно, ведь не о многом просит. Она хочет его увидеть, а Юнги, что уж скрывать, очень соскучился по ней. — Поеду, — отвечает он, уже жалея об этом. С облетевшей листвой и промёрзшей землёй их лес очень отдалённо похож на то, что представляет собой летом. Однако, всё равно чувствуется тут нечто волшебное, неуловимо праздничное. Покрытые тонким слоем снега тропинки и ветви напоминают о какой-то сказке, которую ему читали то ли в детстве, то ли... Чимин, пока сидел в библиотеке, напротив самого Юнги. Очень хочется удариться головой о руль, но приходится ограничиться невнятными ругательствами сквозь сжатые зубы. Юнги захлопывает дверь машины, оглядывается и тихо выдыхает клубочки молочного пара, которые тут же тают в воздухе. Он прикрывает глаза, чувствуя, как лёгкий мороз кусает за щёки, улыбается уголками губ и вслушивается в непривычную тишину. Летом лес был наполнен звуками: шелестом листвы, в которой путался ветер; щебетом птиц; тихим хрустом веток и жужжанием насекомых. Сейчас он словно спит. Погрузился в забвение на короткие зимние месяцы, оледенел и застыл, ожидая, когда снова можно будет жить. Юнги кажется, что он сам как этот лес — в ожидании. Замер, покрылся корочкой льда и ждёт, когда в него вдохнут жизнь. Наверное, это глупо. Кроме него самого всё равно никто не в силах помочь в подобном. Юнги хмыкает, отталкивается от дверцы машины, которую подпирал уже минут десять. Достает из багажника коробки с подарками, сумку с вещами и направляется в сторону дома. На крыльце его уже ждут мама и брат. — Юнги, — тёплая маленькая ладошка женщины касается его щеки, и он прикрывает глаза, поворачивает голову, целуя пахнущую розовым маслом кожу. — Привет, мам. Я дома. Вечером, когда закат обжигает горизонт ярко-красным, а небо на востоке темнеет, предвещая скорую ночь, Юнги ловит Джунки у самых ворот. Случайно. Он просто гуляет по саду. А брат старается улизнуть незамеченным, судя по тому, как озирается по сторонам. В его руках подарочная коробка. Небольшая, обёрнутая серебристой бумагой с синим рисунком. — Ты куда это? Джунки вздрагивает, оборачивается и ухмыляется как-то хитро. — Прогуляться. Юнги недоверчиво оглядывает подарок в его руках и не хочет думать о том, куда именно и зачем тот его несёт. Но понимание всё равно наваливается неотвратимо, как девятый вал, словно цунами, разрушая на своём пути все барьеры, которыми он себя окружал эти месяцы. Плевать, что они почти не работали, были хлипкими, похожими на деревянный заборчик многолетней давности, с уже прогнившими и расшатанными досками. — Ты его помнишь? — только и спрашивает он. — Помню, — кивает Джунки. — И всё это время... — Да. Всё это время я был рядом с ним. В отличие от тебя. — Значит, он своего таки добился, — криво улыбается Юнги. Горло царапает морозный воздух, слова даются ему с большим трудом. — Добился чего? — непонимающе склоняет голову на бок Джунки. — Его целью был старший брат с самого начала, он хотел... — Соблазнить меня, — со смешком заканчивает тот. — Знаю-знаю, он рассказал мне. — Рассказал..? — Юнги поражённо смотрит на брата, будто не веря своим ушам. Да он и не верит, на самом деле. — Конечно. Ещё в день твоего возвращения домой. Именно тогда я узнал, что он не человек. Ты же тоже в курсе, правда? Юнги кивает. У него в голове никак не может уложиться всё происходящее. По всему выходит, что цель Чимина для Джунки тайной не была уже очень давно, тогда... что вообще происходит? — Юнги-я, ты осёл, — качает головой старший, словно читая все его мысли. — Настолько твердолобый, что тебя хоть головой об стену — всё равно не поможет. Ты так и не понял... — Я слышал своими ушами, как он говорил с хранителем! И слова о том, что ты... тебя... — Ага, а дальше слушать ты не стал, разумеется, — вздыхает Джунки. — А вроде серьёзный, не глупый. Да только любовь тебя приложила как-то слишком сильно, и ты стал немного идиотом, а. — Сам ты идиот, хён, — растерянно бормочет Юнги. — Идиот, конечно, что позволил тебе так вот слинять и страдать в одиночестве все пять месяцев, — не спорит тот. — Он тебя любит. Ясно тебе, нет? Хотел соблазнить меня, а в итоге вот как вышло. У духов, знаешь, чуйка есть... На тех, кто создан для них, если хочешь. Он тебя увидел и сразу понял, что ты его единственный. Никто ему больше не нужен. Совсем. — Он — божество, а не дух... — Да какая к чёрту разница? И те и другие обладают такой особенностью, — отмахивается Джунки. — В общем, я тебе всё сказал. Делай с этим знанием, что хочешь. А мне пора, я обещал перед Новым Годом забежать к ним. — К ним? — Ну... Чимин же в лесу не один, — Джунки улыбается. — Подарок Чимину? — Вообще-то, Сокджину — хранителю леса. Чимину я свой подарок уже отдал. — Когда успел? В городе торчал последний месяц вместе со мной. — А вот только что и успел, — отвечает Джунки, уже выходя за ворота. — Не стой долго на улице, Юнги-я, заболеешь! Юнги думать ни о чём больше не может. Только слова брата вертятся в голове. «Он тебя любит», «...тебя любит», «...любит». Чимин. Его. Любит. Юнги больше, чем счастье, испытывает жгучий стыд. Он собственными руками, как и сказал когда-то Сокджин, сломал всё, что было ему дорого. А оно тогда было ещё совсем хрупкое, его нужно было оберегать. И вместо того, чтобы защищать Чимина, он сделал ему больно. Возможно ли искупить собственную вину за этот проступок? И как он сможет заслужить прощение? Юнги думает об этом всю ночь. А утром идёт гулять в лес. Проходит пять месяцев и один день. Чимин считает. Потому что ему всё равно заняться нечем. Первое время он молчит, из дома не выходит, на попытки вытащить его куда-нибудь не реагирует. Первое время ему кажется, что он в самом деле вот-вот начнёт таять, исчезать и превращаться в крупицы солнечного света, потоки ветра... да хоть в пену морскую, как русалочка. Лишь бы уже не чувствовать ничего. Ничего не чувствовать сложно. Больно. Словно внутри разодрали всё острыми когтями и каждый раз подхлёстывают эту боль, не позволяя ей утихнуть. Чимин не плачет, Чимин просто сидит в комнате, бледный и измученный, пока Сокджин хлопочет по хозяйству. Пока Сокджин поит его какими-то отварами и натирает виски перед сном пахучими травами, чтобы спалось лучше. Спится, действительно, хорошо. Почти без снов. За это Чимин бесконечно благодарен. По утрам он почти не чувствует того отчаяния, одиночества и желания не быть, которое снова накатывает днём. Дни летят незаметно. Но каждый из них Чимин провожает долгим взглядом. Будто он — не успевший сесть в поезд пассажир. Словно поезда мчатся мимо, не делая остановок, а ему только и осталось, что смотреть вслед. Поначалу теплящаяся внутри надежда гаснет, как догорающая свечка. И верить в хоть сколько-то положительный исход этой истории больше нет сил. Чимину стыдно перед друзьями. Он понемногу возвращается к ним, старается не подавать виду, как тяжело. Улыбается через силу, но в какой-то момент понимает, что это помогает. Помогают объятия Чонгука, шутки Хосока, ободряющий взгляд Намджуна и улыбка Сокджина. Только Тэхён словно прячется от него. Тэхёну самому больно и стыдно за то, что с Чимином такое произошло. Тэхён себя винит больше, чем даже Юнги, который, на самом деле, и есть корень всех бед. Но Юнги из Чимина не вырвать даже с мясом. И чувства к нему — нерушимый монолит. А Тэхёна приходится отлавливать и долго с ним говорить, убеждать и обнимать... Потому что тот сначала не верит. А потом тихо плачет, сжимая пальцами рубашку Чимина. И просит прощения, очень долго и отчаянно. Чимин часто по ночам думает о том, что это, вообще-то, несправедливо. Ведь у людей, например, есть выбор. Они могут забыть, уйти. У них нет этого идиотского «один единственный». Они сами решают, кому становиться таковым в их жизни. Чимин не выбирал. Чимина носом ткнули в Юнги. Чимин никогда не признается даже самому себе, особенно теперь, что он никогда бы не отказался от него. Но обида и боль — коктейль, который почти заставляет поверить в такую возможность. Джунки всегда рядом. С самого первого дня он не отходил ни на шаг. Стал его поддержкой и опорой. И частью их компании тоже. А ещё — единственным, что связывало Чимина с Юнги. Но они никогда о нём не говорили. Кроме того единственного раза, когда Джунки нашёл его после всего произошедшего. Утром у озера свежо. Припорошенный снегом лёд искрится в солнечных лучах. Тишина умиротворяющая и глубокая. Чимину нравится тут в это время. Он сидит на холодной земле, обернувшись хвостом, и рассматривает замёрзшую водную гладь. Как бы больно ни было, с этим, оказывается, можно жить. И он живёт. Помогает ребятам с их каждодневными обязанностями, ночует в их доме, готовит с Сокджином по утрам завтраки. И с удивлением понимает, насколько сблизила их вся эта ситуация. Чимин вдруг осознает, что всё это время, в самом деле, не был одинок. От этого осознания хорошо, немного неловко и чуточку стыдно — за собственное неверие. Чимин улыбается и вдыхает морозный воздух полной грудью. И тут же обмирает весь, чувствуя. Внутри всё сводит от обжигающего тепла. Его словно в печь растопленную запихнули. Чимин недоверчиво прислушивается, навострив уши. Шаги. Эти шаги не спутать с чьими-то ещё. И в это трудно поверить. В это хочется верить больше всего. Так страшно, что происходящее может оказаться плодом его фантазии. — Замёрзнешь, — говорит Юнги. Чимина встряхивает, и он зажмуривается, не позволяя горячей солёной влаге покатиться по щекам. — Или божествам не страшна зима? — Самая страшная зима со мной уже случилась, — ровно отвечает Чимин и чуть поворачивает голову. Он знает, что глаза блестят от непролитых слёз. Но ему не стыдно за эту слабость. — Зачем ты тут? Юнги садится рядом, кутается в широкий шарф и усмехается невесело. — Сокджин сказал мне, что люди странные. Так и есть. Я ничем не лучше других, Чимин-и. И я признаю, что натворил дел. Мне нужно всё исправить. Пожалуйста. Чимин качает головой, отворачивается. Старается не поддаться затапливающей его с головы до ног радости. Старается быть невозмутимым, потому что ему сделали больно. Незаслуженно. — Мне всегда казалось, — говорит он, — что я уже пережил это и смирился со своей ненужностью. Когда люди перестали молиться мне. Когда я стал просто обитателем леса, бесполезным, словно старое высохшее дерево. Но не думал, что подобное со мной повторится снова. — Это не повторилось, — отвечает Юнги. — Ведь несмотря ни на что ты всё время был мне нужен. Я знаю, что, наверное, поверить трудно. Никогда не умел просить прощения, но хочу верить, что тебе всё ещё тоже нужно это. Нужен я. Чимин снова закрывает глаза, когда Юнги оказывается совсем близко. Не сомневается, потому что знает ответ. — Хочешь, — шепчет он, касаясь дыханием рыжих волос, — я буду молиться тебе? Чимину кажется, что он слышит, как лёд внутри него с хрустом ломается. Он сначала просто кивает, не доверяя своему голосу. А потом поворачивается к Юнги, оказываясь нос к носу. И почти в самый поцелуй отвечает. — Хочу.