Дикие сливы. Часть 2.

четыре дня спустя

      Картины и зеркала в комнатах асьенды были затянуты тканью, изящные безделушки убраны с глаз долой, в вазах стояли одни только белые цветы. Хозяева дома и слуги разговаривали полушепотом, а ходили едва ли не на цыпочках; никто не улыбался… Трудно было представить, что еще недели не прошло с радостного свадебного утра, полного музыки, смеха, вкусных запахов, поцелуев и ярких шелковых лент, теперь же все было готово для похорон.       Ньюбет взялся за их подготовку со своим обычным тщанием и усердием, он успевал повсюду, за всем смотрел, везде отдавал распоряжения, и со стороны отнюдь не выглядел убитым горем; его красивые глаза оставались сухими, а лицо спокойным, однако, прикладывая руку к груди, Ньюбет не слышал биения сердца — и тогда ему начинало казаться, что два дня назад умер не белокурый Тони о-Куин, а он сам.       …О-мистер Энтони Куин, элегантный и воспитанный, тонкий знаток французской кухни и французской же моды, не лезущий за словом в карман, но вместе с тем — блистательно остроумный и приятный собеседник, за короткое время знакомства сумел завладеть сердцем Ньюбета так, как никому еще не удавалось со времен юности. Тони стал для Ньюби отдушиной, лазоревым просветом в серо-свинцовых тучах унылой повседневности, поверенным задушевных тайн и заботливым другом. Скоропалительная свадьба пасынка с загадочным альфаэро Ричардом Далласом, сперва напугавшая о-Сойера, неожиданно обернулась чудом, сулившим счастливые перемены не только жениху, но и его родным.       Пока Текс с волнением готовился примерить роль младшего мужа, Ньюбет с не меньшим волнением предвкушал череду поистине золотых лет нежнейшей дружбы с особенным человеком из свиты а-мистера Далласа… Тогда он и предположить не мог, что золотоволосый рафинированный омега, которого не постыдились бы принять при королевском дворе, был связан с бандой Черного Декса, да еще так тесно; а вот Черный Джек (1) хорошо знал об этом, и, должно быть, посмеивался, готовя последнюю ловушку, раскидывая по прерии ядовитую колючую сеть, где навсегда запуталась отчаянная душа Тони…       Этот образ, некстати промелькнувший в голове, когда Ньюбет украшал гроб белыми розами, окончательно сразил его, и младший хозяин дома, выронив корзину с цветами, разразился отчаянными рыданиями.       Текс принял тяжелое решение, идущее вразрез с волей усопшего — Тони уже в бреду все твердил, что желает обрести последнее пристанище в Новом Орлеане, а не сгнить в куче навоза на проклятом ранчо «Долорес». Но именно здесь и пришлось рыть ему могилу — конечно же, не на скотном дворе, но в красивой роще, которая располагалась чуть ниже по течению реки Сан-Саба и служила тихим семейным кладбищем уже третьего поколения Сойеров.       Отвезти его на городское общественное кладбище Сан-Сабастана было бы плохим решением, особенно после того, как умирающий выставил прочь из своей комнаты патера, приехавшего дать ему духовное наставление, полагающееся всем грешникам, чья душа готовилась предстать перед судом Триединого.       — Уж лучше мои потроха сожрут в прерии голодные койоты, чем я позволю твоим чертовым когтям залезть ко мне в душу! Поди вон, преподобный, ты портишь мне воздух своими священными миазмами! — кричал дерзкий омега из последних сил, и патер, пятясь и бормоча себе под нос то ли молитву, то ли поношение, убрался прочь, уже трижды посрамленный в присутствии кого-либо из семейки Сойеров — на сей раз всех четверых.       Правда, прежде чем покинуть ранчо, патер Нотта-и-Джорно строго предупредил Ньюби о том, какими ужасными будут для них всех последствия якшания и кровного родства с бандитом и безбожником Дексом и воззвал к покаянию и отречению от греховной связи. Но понимания и повиновения в Сойерах так и не нашел и уехал прочь с постной миной и камнем за пазухой.       Подготовив место погребения, Текс с рабочими-бетами как раз подъезжал к дому на повозке с одной стороны, когда в воротах ранчо опять возник патер верхом на долговязом гнедом коне. На сей раз он приехал в компании шерифа и парочки ближних соседей, шапочно знакомых с Энтони Куином и решивших проводить усопшего в последний путь. Воспретить кому бы то ни было присутствовать на похоронах было не в обычае жителей Техаса, и Сойерам, скрепя сердца, пришлось смириться с не самой приятной компанией патера.       — Если он опять примется за свои проповеди, клянусь бычьими яйцами, лично обломаю об его голову вот эту вот лопату! — мрачно пообещал Текс в присутствии бет, не отличавшихся каким-то особым благочестием. Они тут целиком и полностью были на стороне молодого хозяина и согласно закивали:       — Да, мастер Сойер, а мы поучаствуем — подержим для вас эту преподобную Енотову Жопу! — осклабился один из них. Так Текс убедился, что остроумное и обидное прозвище патера, придуманное Ричардом, благополучно ушло в народ.       «Будет хоть чем-то его порадовать, когда встретимся…» — подумал он, старательно избегая вместо уверенного «когда» произносить даже мысленно неопределенное «если». Оставив повозку на попечение слуг, он поручил управляющему встретить и обиходить гостей, а сам спешно ушел в дом, переодеться и приготовиться к печальным проводам.       Но, стоило ему подняться на веранду, как его слуха коснулись чьи-то рыдания. Открыв дверь в гостиную, где решено было разместить гроб, Текс увидел несчастного Ньюби в слезах сидящего рядом с покойным на полу. Вокруг него были раскиданы в беспорядке белые розы, и лицо омеги было одного цвета с их лепестками…       — Ох, Ньюби… — Текс приблизился к нему и, опустившись на колени, привлек к себе, стремясь успокоить и утешить. У него в носу тоже защипало, уж больно жалко было и молодого Куина, и папу, впервые позволившего себе так открыто оплакать того, в ком уже было нашел для себя и единомышленника, и друга.       Пока оставалось время до выноса тела, старый а-Сойер пригласил прибывших выпить по рюмочке за помин души безвременно усопшего мистера Куина.       Не то что бы ему в самом деле хотелось пить или вести пустые разговоры — будь его воля, он бы сам сказался больным и полежал в постели пару деньков, чтобы Ньюбет за ним ухаживал, поил бульоном и кормил домашним суфле. Однако ж, стоило пришлому омеге с запахом весенних тюльпанов отдать богу душу, Ньюби до того расклеился, что попросту бросил вести дом, не говоря уж об исполнении прочих супружеских обязанностей. Вот и теперь, вместо достойной встречи гостей, закрылся в комнате с покойником и рыдает так, что на улице слышно…       «Ну, куда это годится? — расстроенно думал Джек и крутил свой желтоватый, пропитанный табаком ус. — Стыдобища, да и только… Сперва сын со свадьбой в такую передрягу попал, что не знаешь, как добрым людям на глаза показаться, теперь еще и муженек выкаблучивает! Сколько он этого омегу-то знал — без году неделя, а убивается по нему так, точно родную кровь потерял… Мало о нас слухов ходит, патер-то навел тень на плетень, Текса чуть ли не альфаложцем выставляет, а о Ньюби и вовсе ни весть что станут болтать… Ээээх, мистер а-Даллас, зятек вы мой ебаный! Да будь ты, проклятый, Далласом или Дексом, все равно, только не вздумай теперь на веревке повиснуть, пока это все херовое рагу, тобой заваренное, до конца не расхлебаешь!»       Оставлять патера, шерифа и почтенных соседей топтаться в гостевом доме в компании одного только управляющего и стаканов с шерри было неловко, и Джек скрепя сердце направился туда же, исполнять светские обязанности вместо своего омеги.       Не успел он войти, как патер Нотта-и-Джорно, в новом сюртуке еще больше похожий на злобного грифа, ткнул в него длинным сухим пальцем и прокаркал:       — Мистер а-Сойер, друг мой, вы знаете, я человек прямодушный и всегда говорю, что думаю… Кое-кто — тут он бросил взгляд на шерифа — считает, что я излишне суров с вашим семейством в дни, когда разразилось такое несчастье, я же полагаю, что сии несчастья — кара небесная, посланная господом ради вразумления заблудших душ! И Триединый велит мне быть правдивым, а не лицеприятным. Не мое дело угождать тщеславию и потакать грехам.       — Что вы хотите этим сказать, преподобный? — пробормотал Джек, ошеломленный этой обличительной речью. — И чего хотите от меня? Может, мы и попали в переделку, но судить — судить я бы погодил, нам ведь и самим пока ничего неясно. Вот еще и покойник в доме, давайте сперва похороним беднягу по-человечески, а потом уж о наших делах порассуждаем…       Краем глаза Джек видел, что шериф и соседи согласно кивают, поддерживая его позицию, и молчаливое одобрение придало ему сил; но патер и не подумал отступить:       — Нет, мистер а-Сойер, поговорить надо именно сейчас! Этот «бедняга», как вы его назвали, сам отказался от праведного погребения, не принес покаяния и не принял последнюю благодать, значит, он либо дьявол, либо одержим дьяволом, либо приспешник дьявола! Да, он не главный виновник вашего позора, главный — ускользнул, то есть, ему позволили ускользнуть… — тут Нотта-и-Джорно опять неодобрительно покосился на шерифа. -…Но он внес смятение в сердца и души! Он развратил юного Тексиса, да, развратил, а вы, вы, отец, хозяин дома, попустительствовали разврату! Вас постигла заслуженная кара, но ни вы, ни Тексис не желаете склониться перед волей Триединого, и вы, вместо того, чтобы принудить сына к покаянию, потворствуете его заблуждению, закрываете ему последний путь к спасению души, и хуже всего — вы не только сына губите, вы другим людям, честным и праведным, подаете дурной пример непослушания и упрямства в грехе!       Лицо патера покраснело, точно он работал в кузне, ноздри раздувались, как у быка, и он простер вперед обличающую длань:       — И я, патер, лицо духовное, при свидетелях, именем Триединого требую, чтобы вы, и ваш младший муж, и оба ваши сына, но особенно Тексис, принесли полное покаяние, очистились постом и молитвой, и приняли наказание в храме, какое я сочту нужным назначить! А если вы не послушаетесь и на сей раз, то будете изгнаны из общины, и ноги вашей не будет в храме! Самый ваш дом станет проклятым местом! Одумайтесь, одумайтесь, Джекоб а-Сойер, и принесите покаяние, пока еще не поздно! Это ваш последний шанс получить прощение.       «Вот ведь прицепился-то, проклятый, ну точно блоха или клещ к собачьему хвосту!» — рассердился старик-ранчеро, но собачиться с этим падальщиком при уважаемых соседях и шерифе не стал.       — Потом, патер, все потом, говорю же! Невместно теперь мешать одно с другим, дайте уже мирно хоть с одним делом покончить… — отмахнулся он и повернувшись к шерифу, спросил того о чем-то, что вообще никак не затрагивало последних событий на ранчо «Долорес».       Патер затаил на упертого ковбоя еще одну обиду, но, не желая более выставлять себя в смешном виде, замолчал и отошел к окну, стиснув в холодных длинных пальцах стакан шерри. Отсюда ему хорошо были видны приготовления экипажа, убранного вопреки традиции не черным, а нежно-розовым крепом — вот уж воистину дьявол завладел душами и умами обитателей ранчо, раз даже в скорби они решаются на форменное святотатство!       Текс тем временем кое-как успокоил Ньюбета, и помог ему доубрать гроб белыми цветами. Лицо Тони, осунувшееся и бледное, все еще хранило его былую красоту, но так, что любому, взглянувшему на него делалось ясно — то красота посмертия, не сна…       Никогда больше эти уста не улыбнутся лучезарно, не выпустят на волю острое словцо или изысканный комплимент, никогда в закрытых навек глазах не блеснет озорной огонь… И даже запах, присущий омеге, словно бы потускнел, как отцветший весенний сад, теперь уже навек бесплодный…       Вспомнив про сына, оставленного Тони на попечение какого-то совершено чужого ему человека, Текс еще раз уверился в том, что принял правильное решение и выпил-таки настойку, которую ему приготовил заботливый Ньюбет. Но теперь, похоже, и самому папе не помешало бы выпить чего-то успокоительного.       Текс положил руку на его поникшее плечо:       — Пойдем наверх, нам нужно успеть переодеться. Патер уже тут, и мистер а-Харрис, и Бадди с Вудом тоже.       — Патер? — вскинулся Ньюбет и тревожно посмотрел в сторону гостевого дома, где было решено организовать поминальный ужин и разместить тех, кто изъявил желание проститься с Куином. — Да чтоб ему пусто было, проклятому грифу! Вот уж стервятник первостатейный! Не угомонится никак, всю кровь теперь из нас выпьет, когда ты уедешь… — силы вдруг снова оставили о-Сойера и он тяжело опустился в кресло, зажав дрожащие руки между коленями и опустив голову.       Тексу стало больно — сказанное папой было слишком похоже на правду, неприятную и, что самое печальное — неотвратимую. Похоже, патер всерьез принялся за семейство Сойеров, и не отступится от своего, покуда не получит, что хочет.       — Злобного хищника следует отстрелить, пока он не разорил гнездо. — неожиданно заявил а-Сойер-Даллас, и о-Сойер-Даллас в кои-то веки оказался с ним солидарен.       Ньюби поднял покрасневшие от слез глаза и пристально взглянул на сына. Но так ничего и не сказал ему на это.       Десять минут спустя, они снова встретились в гостиной у гроба Энтони Куина. На Тексе был простой темный костюм строгого покроя, Ньюбет был во всем черном, и его светлые волосы, обычно свободно лежащие на плечах и спине, теперь скрылись под платком, повязанным на мексиканский манер. Глаза его теперь были сухими, но в них застыли тоска и безнадежность — вечные спутники горя.       Под печальные стоны виол мариачи, недавно так весело игравших на свадьбе, Текс, шериф а-Харрис и двое дюжих бет вынесли гроб из гостиной и установили его на повозку. Все, кто хотел проводить красавца-омегу в его последний путь, сгрудились вокруг, и процессия медленно тронулась в сторону маленького кладбища…       Бледнолицые всегда кажутся жестокими. У них слишком тонкие губы, слишком острые носы, лица вдоль и поперек изрезаны морщинами, складками, а глаза все время движутся, рыскают по сторонам, нащупывают, ищут.       Падающий Дождь заметил это еще мальчиком, когда, сидя в темной пещере, ожидал сновидения, которое должно было определить всю его дальнейшую жизнь. (2)       Когда он стал мужчиной и шаманом, ему пришлось часто общаться с бледнолицыми — гораздо чаще, чем хотелось, и эти встречи только укрепили впечатление. Белые люди никогда не оставались в покое, они постоянно жаждали, хотели, но и в достижении своих желаний были беспокойны и нетерпеливы. Стоило ли удивляться, что желаемое обманывало их, ускользало из рук, заманивало в ловушки?..       По доброй воле Падающий Дождь ни за что не покинул бы своей хижины и не сел бы на лошадь, чтобы отправиться по прерии к холмам Сан-Сабастан, где стояли города, и бледнолицые так и кишели… Нет, он не поехал бы даже по просьбе вождя, потому что долгое огорчение Синего Облака перенести было легче, чем самую короткую беседу с сумасшедшими и беспокойными обладателями острых носов и тонких губ, и резких, грубых запахов, часто изобличающих грубые, сонные души.       Надышавшись бледнолицыми, их вечной жадностью, сгущенной кровью, пересоленной кожей, острым потом и огненной водой, он слабел, и его одолевали духи болезни…       Нет, Падающий Дождь не тронулся бы с места ради прихоти Синего Облака, ради его вечных «дел»; но шамана просил не вождь, шамана просил Зовущий Реку, названный брат, не единокровный, но одноприродный, сотканный из той же стихии, прозрачной и звонкой, текучей и прохладной.       «Ты найдешь его легко, Падающий Дождь, по следу чистой и прекрасной души, незамутненной пороками, не отравленной жадностью… ты найдешь его по аромату диких слив и золотой смолы, и по моей метке».       Зовущий Реку дал еще много наставлений и сказал много прекрасных слов о душе-двойнике, об удивительном юноше, которого он встретил в прерии и полюбил с первого взгляда, которому дал метку и сделал своим мужем, потому что они были назначены друг другу еще до рождения… Падающий Дождь только улыбался: названный брат мог бы не утруждаться, ведь духи расскажут шаману все о путешествии и о цели путешествия, гораздо раньше, чем оно начнется. Духи расскажут все, что посчитают нужным, и горе тому, кто не прислушается к их советам.       Зовущий Реку ослеп от любви, и, видя красоту возлюбленного, не хотел замечать ни черных теней, ни опасностей, ни уродливых чудовищ, стремящихся пожрать недавно родившуюся любовь, как свинья пожирает младенца. Нет, не дикие сливы, не смола и не кофе вели шамана в его путешествии — он ехал на запах смерти, все время на запах смерти, на запах слез, боли, мучительных сомнений.       Он совсем не удивился, когда в конце пути наткнулся на свежую могилу и опечаленных людей, только-только повернувших домой после предания тела земле.       Как велел обычай, Падающий Дождь склонил голову в знак уважения, руку приложил к сердцу и промолвил:       — В моем сне (3) моя душа скорбит вместе с вами.       …Прощальные речи были сказаны, горсти земли брошены на крышку простого деревянного гроба, и цветы уложены на свежий красноватый холм, который быстро насыпали над могилой работники-беты. Больше Текс ничего пока не мог сделать для тела Тони Куина, а помолиться о его душе он хотел позже, когда останется в тишине и покое собственной комнаты. Ему было еще за кого просить милости Триединого, вместо того, чтобы петь дурацкие заунывные поминальные гимны патера или напиваться в компании отца, шерифа и соседей.       Маленькая процессия во главе с хозяевами ранчо уже собиралась в обратный путь, когда из глубины рощи вдруг пахнуло свежестью дождя и оттуда к ним выехал на низкорослом пони (4) индеец-команч. Он был безоружен и нераскрашен, как воины, ищущие крови бледнолицых, и, по особым образом заплетенным волосам и красному перу в них, Текс опознал в нем шамана.       Команч приветствовал их ритуальным жестом почтения и странной фразой, и не мигая уставился прямо на Текса.       «Это же посланец Ричи!» — подсказало ему истомившееся тревожным ожиданием сердце, и ковбой, подняв руку в ответном жесте-приветствии, обратился к сыну прерии:       — Раздели с нами хлеб и молоко гостеприимства, краснокожий брат. И попроси духов этого места проводить душу нашего товарища через мост между мирами.       — Что за новую скверну ты изрекаешь, Текс Сойер! — прошипел у него за спиной патер Нотта-и-Джорно — Душа этого грешника и так уже на краю погибели, и только смиренно воззвав к милости Триединого ты мог бы попытаться спасти ее от вечных мук! А вместо того ты желаешь, чтобы этот нечистый язычник, этот дикарь сплясал на костях белого человека свои танцы? Что ж, раз голос разума совсем не достигает твоего сердца, пораженного гордыней, давай же, столкни эту заблудшую душу прямиком в адскую бездну!       — До того, как в этих краях появились первые белые люди вместе с Триединым, индейцы как-то справлялись с местными духами и душами своих усопших, преподобный. Если вы сами отказали несчастному мистеру о-Куину в последнем причастии, то пусть его душу упокоят духи прерии. — с некоторым волевым усилием сохраняя спокойный тон, ответил на выпад преподобного а-Сойер-Даллас.       — Я отказал! Этот нечестивец сам отказался принять его! — возмутился патер, но Текс точно знал, что Тони, может быть, и принял бы причастие, если бы Хранитель перед тем, как ему это предложить, не накинулся на него с требованием исповедать ему все свои грехи и публично отречься от злодея Декса.       — Пусть так, но теперь я прошу за него не вас. — холодно отрезал Текс и шагнул навстречу индейцу, все так же стоящему над могилой, словно на границе между миром живых и миром мертвых.       В них было много ненависти и боли. Души бледнолицых мерцали черным и алым, а у одного, одетого в черный сюртук и высокий воротничок, обозначавших жреца Белого Шамана, в области сердца шевелился клубок змей, источавших яд и выдыхавших пламя…       Падающий Дождь сразу распознал юношу, ради которого проделал столь долгий путь — душа у него была самой прозрачной и чистой, хоть и металась от горя, не находя успокоения ни в чем, глаза сияли от любви, а запах смолы и диких слив, перемешанный с кофе и ромнеей, шел к нему больше, чем любой праздничный наряд. Радушное приглашение и учтивые речи дополняли его красоту, как легкие облака дополняют совершенную карту рассветного неба.       «Так, все так… Радуйся, Зовущий Реку, я исполнил твое поручение».       Юноша, оставив своих спутников, поспешил подойти к нему с учтивым приветствием, и Падающий Дождь не стал испытывать его терпение, сразу ответил на невысказанный вопрос:       — Тот, о ком ты думаешь беспрестанно, жив и ожидает тебя в надежном убежище. Река и знаки подскажут тебе дорогу. Если ты хочешь что-то передать пославшему меня, скажи, и я опять стану посланием.       Индеец подтвердил ему, что приехал от Ричарда, и Текс на мгновение испытал острое искушение самому стать посланием и немедленно тронуться в путь за команчем-проводником. Его здесь уже ничто не держало, если не считать привязанности к семье и всему привычному, с чем ему так или иначе предстояло распрощаться. Вчера он уже уверенно ездил верхом, от прежней боли, благодаря настойкам Ньюби, не осталось и следа.       Однако, для начала стоило узнать, как далеко ему придется ехать, чтобы подготовиться к путешествию и взять с собой достаточно воды и припасов. И выехать рано поутру вместе с индейцем, если он согласится провести ночь на ранчо бледнолицых.       Текс погладил лошадь индейца, и взглянул на него снизу вверх, еще раз отметив про себя, что запах шамана был запахом влажной травы и земли после дождя:       — Прежде всего я хочу видеть тебя гостем в нашем доме, безымянный брат мой. Я — Текс Сойер а-Даллас. Можешь ли ты открыть мне свое имя или Зовущий Реку просил тебя не говорить лишнего?       Шаман назвал себя, и его имя — Падающий Дождь — оказалось удивительно созвучно освежающему букету его кожи.       — Прошу, раздели с нами кров и пищу, а наутро мы вместе отправимся в путь, туда, откуда ты приехал. Долгим ли было твое странствие? — обученный еще о-Чикао тому, как следовало говорить с людьми из племени чикасо, Текс старательно следовал тем урокам, надеясь, что команчи, несмотря на их невероятную жестокость к врагам и свирепость в бою, так же умеют различать уважительное и пренебрежительное обращение.       Падающий Дождь улыбнулся, слушая не столько речи Текса Сойера а-Далласа, сколько звуки его души: они были мелодичными и стройными, хотя и пронизанными печалью…       Шаман протянул руку и коротким легким движением коснулся загорелого лба молодого воина, только вступившего на путь испытаний:       — Странствие шамана не бывает долгим или коротким, бледнолицый брат, это просто сон, не имеющий ни конца, ни начала, и пока тело пожимает тебе руку, душа моя грезит на перекрестке миров. Но не бойся, Белое Дитя: Падающий Дождь знает, как соединять сны, он умеет ловить ускользающие души, как змей, и находить потерянные, как воду в пустыне.       Индеец улыбнулся и снова слегка повел ладонью, позволяя темному аромату кофе и золотистой свежести лимона окутать юношу нежным и легким облаком…       Но Джек Сойер, похоже, был не очень-то расположен оказывать гостеприимство тому, кто явился на его землю незваным-непрошеным гостем, нарушившим к тому же границу своей резервации. Велев Ньюбету и Марку стоять возле шерифа Харриса, он тоже приблизился к индейцу и спросил его в своей привычной грубоватой манере:       — Что тебе от нас надо, краснокожий?       Жесткий вопрос ударил сбоку, вместе с тяжким запахом сырой глины и забродивших фруктов, с нотами красного дерева и свежей крови: так пахли соединенные ревность страх, вместе со скрытой болью одиночества.       — Сновидящий ничего не ищет у бледнолицых. Сновидящий — просто послание. Об остальном тебе скажет Белое Дитя. Прислушайся к нему: в сердце твоего сына мудрости больше, чем в гордых речах черного человека…       Не успев даже толком удивиться повеявшему от индейского шамана аромату Ричарда, Текс развернулся к отцу и со значением повел глазами дальше, на тех, кто стоял поодаль, но с враждебным любопытством пытался прислушиваться к разговору с команчем. Понизив голос, он предостерег Джека от дальнейших расспросов:       — Это посланник от Ричарда. Но будет лучше, если ты скажешь остальным, что этот команч приехал за огненной водой (5) в обмен на шкуры и кости бизонов.       Джек пожевал ус, как делал всегда в минуты раздумий перед принятием решения, и, молча кивнув сыну, вернулся к мужу и о-Сойеру-младшему, теперь призванному в одиночку скрашивать последние годы старика-ранчеро. Харриса и соседей вполне удовлетворила предложенная Тексом версия появления краснокожего в границах ранчо, только патер, похоже, не поверил ей ни на грош, и продолжал следить за ними в оба глаза.       — Пойдемте пропустим по стаканчику виски за упокой души бедного мистера о-Куина… А Текс сам с ним договорится обо всем, чай не маленький… — старик понял, что лучше от греха увести всех побыстрее с кладбища, и подумал горько, что его мальчик и вправду как-то быстро повзрослел за последних пол-месяца, и теперь уже вышел из-под его отеческой власти окончательно и бесповоротно. Еще горше было сознавать, что даже если злая судьба разлучит Текса с мужем, обратно на ранчо сын все равно не вернется… Но раз такова воля Триединого, что толку спорить с ней и роптать на судьбу?       Когда отец ушел прочь и увел всех любопытных за собой, Текс снова обратился к индейцу, пытаясь получить от него более ясное указание, как далеко ему предстоит ехать для встречи с Ричардом.       — Мой сон не так ясен, как твой, краснокожий брат мой. Туман застилает мне путь к Зовущему Реку… я не могу дотронуться до него, не проехав много миль по земле, и мне неведомо, скакать ли до него три часа или три дня? Ответь мне, мудрый, сколько дней или ночей назад он отправил тебя в путь ко мне? И проезжал ли ты место под названием Фритаун?       Падающий Дождь огорченно покачал головой, но стоило ли ждать слишком многого от неопытного юноши, не знавшего, как былое сливается с настоящим, рожая будущее, и как плетется паутина сна, прорастая тугими нитями в реальность Срединного мира?       — Я расскажу тебе, Белое Дитя, как добраться до становища: сперва до русла ручья, что берет исток в ста полетах стрелы отсюда, после вверх по течению до реки, дважды до заката солнца, и один раз — до зенита. Воины Синего Облака никогда не тронут чужого послания…       Шаман свесился с седла, каким-то чудом удерживаясь на спине пони, и едва слышно шепнул Тексу:       — Не езди во Фритаун. Воздух там плохой, и дорога эта — плохая. Река будет вести тебя дольше, но приведет вернее.       Как будто в подтверждение слов индейца, запах кофе и лимона с угрожающими нотами сгоревшего пороха стал сильнее…       Юноша не колебался в своем решении, его стремление к любимому было чистым и сильным, как молодой ветер, но Падающий Дождь чувствовал, а значит, и видел, как опутывают Текса Сойера горести и надежды домашних, как крепко держат силки сыновней привязанности… но перемены уже пришли, будущее уже случилось, просто у Текса пока не хватало силы это увидеть.       — Решайся, оставь позади все лишнее, и тогда мы понесемся быстрее молний… Решайся, Белое Дитя, если хочешь, чтобы я стал проводником. Равнины — плохое место для человека, рожденного в Кордильерах.       Индеец побуждал его отправиться в путь без промедления, но предлагал выбрать более долгий путь, чем тот, что пролегал от ранчо до городка Фритаун, затерянного в сотне миль к западу от Сан-Сабастана. Это расстояние по наезженной дороге он преодолел бы за пару дней или даже быстрее, если бы взял заводную лошадь вместо вьючного мула. А так, следуя прихотливому течению реки, можно было проплутать в прерии дня три-четыре.       Ничего так не желая, как немедленно оседлать Смоки и оставить позади всю свою прежнюю жизнь, Текс все же в последний миг сдержал собственное устремление, набросив на него лассо сыновнего долга. Долг призывал его надлежащим образом проститься со всеми, кто столько лет делил с ним все радости и горести, тяготы и заботы этой трудной жизни — уж они-то заслужили нескольких теплых слов и уважения традиций ничуть не меньше, чем Ричард — его любви. Но с альфаэро они скоро встретятся, и будет ли это через два дня или только через два с половиной — не играло такой уж большой роли. А вот с теми, кто остается тут, он, возможно, больше никогда не встретится или увидит их много времени спустя…       На самом деле Текс не был ни в чем таком уверен, но решив соблюсти традиции, пытался заговорить саму судьбу от вечной разлуки с любимым. И потому твердо ответил индейскому шаману:       — Я тронусь в путь с рассветом, Падающий Дождь, обещаю тебе. И выберу самую короткую дорогу к тому, кто ждет меня. Но буду рад, если ты из послания станешь моим проводником.       Шаман не стал спорить с ним, просто молча кивнул, уважая выбор бледнолицего брата. Ехать на ранчо он отказался, и они условились встретиться с первыми лучами солнца возле того самого места на реке, где они с Ричардом нашли Тони и расстались друг с другом.       Вечер печального дня похорон сделался еще печальнее, когда Текс после ужина объявил семье, что покинет их на рассвете нового дня. Марк, у которого и так глаза не просыхали после смерти доброго к нему Тони, прилип к брату и долго выплакивал в него свои горе и обиды. Ньюбет, пряча глаза, так же полные слез, принялся хлопотать со сборами, вознамерившись снабдить пасынка едва ли не всеми своими настойками и лечебными травами. Джек снова пожевал ус и, кряхтя, опустился на колени в углу гостиной, подцепил доски на полу и, вскрыв тайник, вытащил оттуда кожаный сверток.       Когда Текс помог отцу подняться, тот бережно развязал потемневшую от времени бечевку и, уложив сверток на стол, раскрыл подсохшую и ставшую жесткой кожу. Благородное серебро проглянуло оттуда, и Сойер-старший извлек на свет длинноствольный шестизарядник Драгун (6) — несмотря на то, что он пролежал под половицами много лет, вид у него был такой, словно его только что купили в оружейной лавке братьев Бэнгс.       Помедлив отдавать кольт сыну, Джек подержал его в руках, что-то вспоминая о своей лихой юности, но все же со вздохом протянул подарок Тексу:       — Держи, ковбой. Это знаменитое оружие не единожды спасало жизнь твоему дяде Энгусу, когда он воевал в составе драгунского кавалерийского полка за присоединение Техаса. Он семьи так и не завел и, когда умирал, просил меня передать этот кольт тебе, когда придет время. Ну вот, оно и пришло. Держи и храни его в порядке, как я учил. Пусть оно так же верно хранит тебя, как моего брата.       Текс с благодарностью принял дядино наследие и обнял отца, внезапно ощутив, каким хрупким и невысоким он стал — словно высох и сгорбился, как эта самая кожа…       Ньюби тоже одарил его — повесил на шею искусно сделанный амулет, и благословил в добрый путь, призвав на защиту не только Триединого, но и всех духов прерии. В дорожной сумке, которую он собрал пасынку, разместилась едва ли не половина его пузырьков и мешочков с травами, и пара тетрадей, куда он записывал свои рецепты. Текс тепло обнял его и пообещал дать о себе знать, так скоро, как только сможет. Он обещал ему что-то еще, какие-то подарки, поездки, но Ньюби, не выдержав собственной боли еще одного расставания, скомкано простился с ним и ушел к себе.       Выйдя во двор, Текс переобнимался со всеми парнями-бетами, с которыми работал многие годы бок о бок, и простился с домашними слугами — поваром о-Морсом, всучившим ему еще одну сумку с дорожной снедью, и управляющим Гарри, единственным, кроме Джека, альфой, остающимся на ранчо. Они все были немногословны, но тепло их рук и улыбок еще долго согревало душу Сойера а-Далласа этой ночью — последней под кровом родного дома.       А уже перед самым пробуждением Тексу приснился Ричард — он одиноко стоял у костра, разведенного посреди прерии, и всматривался в ночную мглу, разделявшую их. Сердце юноши рванулось к нему сквозь эту холодную тьму, но чей-то конь шумно дышал ему в спину и по сторонам выли на разные голоса койоты — предвестники беды…       На востоке проступила бледная полоса рассвета, когда Текс выехал за ворота ранчо «Долорес» на своем сером мустанге, ведя в поводу вторую вьючную лошадь, и бросив прощальный взгляд на белое здание асьенды и терракотовые крыши надворных построек, пустил их крупной рысью вдоль еще несжатой полосы кукурузного поля. Свернув по следу, оставленному повозкой, он вскоре достиг реки и, перейдя ее вброд, обнаружил, что шаман Падающий Дождь уже ждет его верхом на своей смирной пятнистой лошадке.       — Едем через Фритаун, брат мой. — коротко кивнул индейцу ковбой, и направил коня на раздвоенный холм, за которым от тракта на Сан-Антонио ответвлялась прямая и ровная дорога на запад…