what I need

Сехун переворачивается на спину и закидывает руки за голову, скользя, казалось бы, отрешенным взглядом по белоснежному потолку без единой трещинки или пятнышка грязи. Такая педантичность быстро наскучила парню, и он, недовольно фыркнув, повернул голову влево, пытаясь разглядеть в темноте оконного проема красочные пейзажи города. По правде говоря, не такими уж и красочными они были, но явно по-пестрее, чем однотонный потолок. Заметив вдалеке свет неполной луны, О снова фыркнул. — «Что-то смешное?», — раздался искаженный механическими нотками голос чуть сбоку от парня, который закатил глаза, думая о том, что лучше бы это и правда было смешным: глупая выдумка какой-нибудь фанатки с талантом редактирования видеофайлов. Потому что, серьезно, на кой черт надо было это делать? Ему что водных процедур на концертах не хватает, после которых вся одежда облегает тело, повторяя контур каждой клеточки? Зачем же нужно было именно?.. — «Сехун-а, вообще-то ты позвонил, потому что соскучился по мне. А теперь молчишь». — Ты будто бы не соскучился, — пробурчал О, упираясь взором обратно в потолок. Пожалуй, лучше однотонный белый цвет, чем луна, пробуждающая самые разные эмоции в душе: от злости и раздражения до похоти, — хен, — выдохнул парень так, как умеет только он: будто бы жалобно, словно голодный и промокший под дождём котёнок, но в то же время тягуче, играючи. За стенкой послышался негромкий грохот — хорошая звукоизоляция делала своё дело — а вслед за этим довольно звонкий и бодрый для глубокой ночи голос Чанёля: «Кенсу-я, я случайно, правда! Зачем ты встаёшь с кровати? А подушка тебе зачем? У тебя какой-то страшный взгляд, ты…». На этом речь Пака оборвалась. Как и все звуки из-за стены. Сехун гаденько улыбнулся и искренне пожелал Чанёлю быстрой и почти не мучительной смерти — насколько это было возможно при асфиксии. — «По полноценному сну чуточку больше», — раздался тихий смех в динамике, и парень поджал губы, чтобы не завыть волком на луну. Кстати, о волках и луне... — «Я все время теряю контроль»*, — вполголоса практически пропел О, под конец строчки смущённо затихнув: все-таки, он не певец. И даже в последнее время регулярные вокальные уроки с Сухо не дают должного эффекта. Сехун хотел бы петь, очень. И не потому что фанаты изо дня в день пишут о том, что он совершенно бесполезный участник в группе — так, лицом и фигурой лишь светит со сцены. К слову, парень никогда не отрицал того, что в плане музыкальных способностей он самый неказистый из всех, однако бездарностью себя тоже не считал: он довольно неплохо читает рэп, да и танцует вполне прилично. На фоне тех же Чанёля или Кая он, конечно, смотрелся — точнее, слушался — весьма непрезентабельно: они оба умеют петь, да и Пак пишет песни и, кажется, ему подвластны все музыкальные инструменты, какие только существуют в мире, а Ким Кай танцор, что ни на есть, от бога. А что мог он, Сехун? Шепеляво — к своему стыду — зачитывать одну строчку во всей песне? Из-за сбитого дыхания и она иной раз коряво выходила. Но это вовсе не означало того, что он бездарен. Сколько было выступлений и песен, где от одного его слова толпы фанатов рвали голосовые связки в экстазе? Не сосчитать. Возвращаясь к теме пения, О хотел бы научиться петь. Хотя бы для себя: чтобы петь в душе или во время готовки или вычёсывания Виви. Ладно, не будем пытаться скрывать очевидное — Сехун хотел бы научиться петь не ради себя. — «Твоё произношение… Сехун очень милый», — даже искажённый сотовой связью голос был буквально пропитан нежностью, которая обволакивала О с ног до головы. Представив в голове тёплую улыбку с ямочкой на правой щеке, которая сводит с ума миллионы людей — и его в том числе — парень почувствовал, как лицо обдало жаром. Этот чертов обольститель одиноких сердец умеет смущать, не делая при этом ничего сверхъестественного. — Сехун знает, что он очень милый, — самодовольно хмыкнул О, повторив вслед за сладким голосом фразу на китайском языке точь-в-точь — не придраться. Динамики снова окатило волной привлекательного смеха, от которого губы Сехуна сами собой растянулись в широкую улыбку. Если бы это было возможно, он бы записал его на диктофон и каждый день слушал на ночь перед сном. Однако это было не совсем рационально: вездесущий и везделазающий Бэкхен или его верный сподручный дорк «это-звучит-весело-давай-сделаем-если-что-то-беги-ко-мне-в-комнату-нас-там-не-достанут» Чанёль могут пронюхать про эту запись, и тогда прощай, спокойная жизнь. Во-первых, это были бы двадцать четыре на семь удивлённые, а потом ехидные взгляды в его сторону, во-вторых, вечные подколы при остальных мемберах, однако такие, чтобы их суть понимали только, скажем, избранные, в-третьих, шантаж: «Сехун-и, сделай мне массаж ног, а то хранить твою тайну так тяжело. Это такая тяжёлая ноша, что у меня разболелись ступни», в-четвёртых, однажды все всплывёт наружу, потому что эти двое не могут долго держать язык за зубами — они даже о том, что по-пьяни переспали, растрепали всем прямо на утро, когда проснулись в засосах и царапинах друг от друга. Да и вообще, это было бы слишком странно, даже по-извращенски немного. А Сехун извращенцем не был — по крайней мере, он на это надеется. — «Именно об этом я и говорю», — О понятия не имел, что такого милого в его китайском произношении. Когда они вместе тренируются — что довольно нечасто — то он постоянно слышит в свою сторону похвалу и восхищение: «Ого, твой китайский стал намного лучше!», «Что? Ты сам тренируешься? А как же Сухо — он же тебе помогал?». — «Очень-очень милый. „Малыш, я бросил сопротивляться, дал свободу этому бурному потоку. Ты хочешь, чтобы я показал, кем я становлюсь, когда теряю контроль“*», — мелодичный негромкий голос и мягкий китайский язык настолько сильно подействовали на Сехуна, что тот внезапно почувствовал, как глаза мелко-мелко закололо от ощущения некой растроганности, чувственности. В один миг все тщательно запихиваемые в сундук за десятью замками тоска, печали и заботы вырвались на свободу, жёстким натиском захватывая крепости, в которых ранее поселились светлые чувства. — Сехун был бы в тысячу раз милее, если бы слышал это не по телефону, — не сдержавшись, грубо выпалил парень, тут же зажимая рот ладонью. Он совсем не хотел этого говорить. Точнее, хотел, но не вслух и не сейчас — не тогда, когда они впервые за неделю смогли связаться друг с другом и полноценно поговорить, а не ограничиться короткими вопросами о самочувствии и питании. Повисло молчание, и оно нещадно сдавливало виски, мешая адекватно думать о том, что сделать дальше. Ситуацию не сгладишь: слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Жаль, что Сехун вспоминает об этой чудесной поговорке лишь тогда, когда уже натворил дел. Яростно протерев глаза, словно это могло избавить от то и дело скапливающийся влаги, грозящей мелкими слезами покатиться по лицу, О стиснул зубы: он не ребёнок, в конце-то концов, чтобы плакать по всяким пустякам. Молчание затянулось. И уже тогда, когда парень захотел попробовать перевести тему — как раз недавняя история, случившаяся за стенкой, могла бы помочь в этом нелегком деле — послышался тяжёлый вздох. — «Сехун…» — Забудь, — тут же резко отозвался парень. — «Нет, послушай…», — ещё одна попытка что-то сказать была прервана нервным голосом О, который не хотел развивать болезненную тему: он не сможет долго сдерживать эмоции. Кто бы и что бы ни говорил, но у него повседневный спектр эмоций совсем не как у зубочистки: — Я все знаю, хен: это всё разные графики, плотная загруженность, усталость и весь остальной прилагающийся набор под названием «Ли Суман умеет делать деньги», — иронично произнёс Сехун и отвернулся к окну, разглядывая свет неоновых вывесок и фонарей, чтобы отвлечься от той бури, что разразилась в его душе. Мимо входной двери в номер еле слышно прошелестели скромные шаги, которые прекратились на пару секунд, а затем прошелестели в обратном направлении — за завтраком О обязательно не раз поёжится от пронизывающего недовольного взгляда Чунмена, который, к слову, осуждает его ночные посиделки за разговорами по телефону, когда на следующий день надо рано утром вставать и ехать на фотосессию и быть в наилучшем состоянии и расположении духа, но при этом сам же создаёт нужные составляющие для этого: после долгих ворочаний Сехуна и нескольких тяжёлых вздохов безмолвно берет подушку и одеяло, мягко треплет по волосам и уходит из номера, а потом до утра подходит к двери, прислушиваясь и высматривая включённый свет, пока Чонин, к которому обычно и уходит лидер, не поймает его в свои медвежьи объятия и не утащит в кровать, закутав в крепкий кокон из одеяла, чтобы нельзя было двинуть ни рукой, ни ногой, можно только спать, и то желательно не храпя и не пуская слюни во сне. — «Прекрати. Он многое сделал для меня», — Сехун стиснул зубы так, что у него заиграли желваки. Ранее медовый голос, доносящийся из динамиков телефона, стал напряжённым, звенящим, на что парень отреагировал не менее бурно, перекатившись на живот и уставившись в давно погасший экран телефона. Сжав в руках до белого каления раздражающее в данный момент невозможно мягкое воздушное одеяло, О рванул его в сторону, скидывая на пол. — Ага, для всех вас: для тебя, Лухана, Тао, Криса, — с каждым произнесённым именем на пол летело то, что попадалось под руку: подушка, мягкая игрушка в виде единорога, внешний аккумулятор для зарядки телефона, бутылка воды. В какой-то момент, окрылённый духом разрушения, Сехун хотел запустить телефон в недолгий полет до ближайшей стены, но в последний момент остановил себя, удовлетворившись тем, что сдёрнул с него чехол и разломал пополам. Также хотелось завершить звонок и выключить телефон к чертям, но слишком велика была вероятность того, что после такого психа на следующий звонок О никто не ответит, а то и скинет. В ненадолго повисшей тишине Сехун отчётливо слышал своё громкое прерывистое дыхание, а также тихие рычащие ругательства, грохот и звон в динамиках. Когда к его дыханию практически в унисон присоединилось второе — такое же загнанное душащими изнутри эмоциями, О закусил щеку изнутри, чтобы не сказать или натворить ещё чего. — «Я не уйду из ЕХО, Сехун», — напряжённый голос звенел и срывался от злости, однако снова обволакивал парня слоем тягучего сладкого мёда, успокаивая и затягивая разошедшиеся швы отвратительных рваных ран предательства, тоски и страха. — Ах да, потому что пообещал фанатам, что будешь с ЕХО до самого конца, — распарывал швы О, оправдывая себя тем, что так будет лучше, проще, не так больно в скором будущем, когда его снова выкинут как ненужную игрушку, посмеявшись над воспоминаниями, связанными с ней, и оставив в грязи неглубокой ямы гнить и медленно разлагаться. Ответное молчание заставляло сердце заходиться в бешеном ритме, пальцы рук и ног холодеть и неметь. С каждой новой секундой мозг и горло сдавливало железными тисками сильнее. Редкие громкие короткие вдохи, больше походившие на всхлипы, не насыщали организм кислородом — но Сехун этого и не замечал, впившись взглядом в чёрный экран телефона. Напряжение достигло наивысшей точки, О снова схватил телефон, желая все же кинуть его со всей силы в стену, когда послышался тихий, но уверенный голос Исина: — Нет. Потому что я пообещал себе, что никогда не потеряю тех, кого люблю. *Lay — Lose Control