stupid, sadistic and suicidal

Он вздрагивал от холода, ежился, делая тщетные попытки согреться еще теплым глинтвейном. Время не лето, а они зависают на одной из открытых крыш многоэтажки. Этажей десять, не меньше. Комаэда рядом смеется, называет это место особым, и Наэги только ломает голову, стараясь понять, почему. Закат они пропустили, но освещения улиц и квартир других домов хватало на то, чтобы различать, где кончается крыша и начинается пустота. Комаэда рядом заботливо предлагает ему свою куртку, видя, что Наэги дрожит, как осиновый лист, но тот только отнекивается. Он знает, что под теплой курткой только обтягивающая футболка, которую Комаэда самолично обрезал. Принесенного ими алкоголя хватит на то, чтобы Наэги передумал. — Это место особое, — повторяет Комаэда, как мантру. Он больше не улыбается и не смеется, только смотрит куда-то вдаль мутным взглядом. Хочется ответить, что с него уже достаточно алкоголя, но Наэги молчит. Неловкая тишина длится еще несколько минут. Вдали слышится собачий лай и его заглушает звонкий смех Комаэды. — Знаешь, я привожу сюда только тебя, Наэги-кун, — они встречаются взглядом. Наэги кажется, что зеленоватых глаз достаточно для того, чтобы согреться — щеки уж слишком пылают от смущения. Стоит повысить градус, и он сам попросит Комаэду раздеться. У него острые ключицы и красивые плечи. И Комаэда не скрывает это, выставляет напоказ. Макото не хочет спешить, потому что ждет, что парень продолжит говорить и этот монолог плавно приведет его к ответу на вопрос: «почему эта крыша такая особенная?» — Здесь красиво. Он не выдерживает. — И это все? — Комаэда не слышит в чужом голосе даже капли раздражения. Наэги терпелив, вежлив, практически трезв. — Ты никогда не спрашивал меня напрямую, словно ждешь чего-то. — Я спрашивал. Несколько раз. Но ты был слишком пьян и только отнекивался. — Вот как. Тишина между ними разбавляется лишь приглушенными голосами где-то внизу. Нагито протягивает ему бутылку чего-то спиртного, и Наэги уже даже не смотрит на этикетку. Топит свое смущение и робость в алкоголе. Главное — не переборщить, иначе они с Нагито поменяются местами, и задавать вопросы будет он. Макото слабо верит в то, что будет в состоянии что-то ответить. — Мне холодно, — глоток. Еще один. Горло обжигает неприятное пойло, и сразу становится чуточку теплее. Комаэда сразу понимает намек и расстегивает куртку, накидывая на чужие плечи. — Тебе будет плохо потом, — заботливо предупреждает его Комаэда насчет выпитого алкоголя. — Наверное. Не знаю. Тихий смешок в ответ. Нагито нащупывает чужую ладонь и сжимает в своей, согревает. — Ты расскажешь мне? — А ты хочешь? — Хочу. Комаэда садится еще ближе, словно собирается поделиться с ним каким-то очень важным секретом. Свободная рука ложится на чужое колено. Он гладит. Совсем невесомо, едва касаясь подушечками пальцев ткани джинсов. Но Макото прекрасно все чувствует. — Наэги-кун, мне трудно собраться с мыслями, — Макото ловит его растерянный взгляд, тянет на себя и целует. Губы у Нагито горькие от алкоголя. В минутной тишине он может расслышать, как быстро стучит чужое сердце. Или это его собственное. — Один очень близкий человек сказал мне, чтобы я нашел того, с кем я буду счастлив. Кого смогу полюбить, кем буду восхищаться. Того, кто поможет мне справиться со своими проблемами и даст понять, что я не такое ничтожество, каким считаю себя, — он приглушенно шептал и гладил чужое колено. Уже более уверенно, скользя на внутреннюю сторону бедер, вновь отчаянно прижимаясь своими губами к чужим. Наэги не сопротивляется, жмется ближе. — Наэги-кун, ты понимаешь, почему мне это важно? — Потому что тебе так кто-то сказал? Это все? — Это было его предсмертным желанием, Наэги-кун. Он сбросился прямо на моих глазах. Просто разбежался и прыгнул вниз. Я даже поймать его не успел. — Комаэда… — Те жалкие секунды, что он летел вниз, он улыбался. Улыбался, ты понимаешь? Потом его шея встретилась с асфальтом. Я слышал, как внизу кто-то кричал, но, когда я спустился вниз, его останки можно было только соскребать лопаткой. — Комаэда, ты можешь не продолжать. Нагито перед ним с трудом сдерживал слезы.