Сахарный босяк

Тут слишком темно. Темно на столько, что не видно не мимо проходящих людей, которые так старательно не замечают тебя, как будто им и в правду делать нечего до тебя, многие из них, уткнулись в свой шарф, другие были настолько погружены в свой виртуальный мир гаджетом, что могли не заметить мимо проходящего человека, или рядом стоящий фонарный столб, каждый видел тебя, каждому было жаль, но не каждый останавливался и предлагал свою помощь, ведь что можно сделать, кроме того как посмотреть на твою сущность, увидеть человека у ободранной кофте, запачканной грязью и пылью асфальта, в джинсах повидавшие и падение с горной вершины, и утренние пробежки от полицейских, и многое другое, о чём не мог догадаться ни один прохожий, что можно было увидеть в его глазах, в которых так и просились слова и мольбы о помощи, о хоть маленьком подаянии, в которых читалась вся жизнь человека, чью жизнь взяли, и растоптали, стерев его с лица земли, но не до конца, ведь человек ещё сидит перед тобой. Темно настолько, что не видно не мимо проезжающих машин, в которых можно было бы увидеть то куда-то спешащую занятую даму, после какого-либо фитнес занятия, знаете таких дам чьё время постоянно занимает множество фитнес-занятий, чьи соц.сети кишат их фотографиями из спорт.зала, но когда они остаются наедине, или же приезжают домой, ведь кавалера у таких дам чаще всего не бывает, эта фито-няшка превращается в жор-обжора, и съедает всё на своём пути, ну или же спокойно и даже медленно движущегося по трассе мужчину, который наверняка устал после столько долго рабочего дня, можно было бы увидеть его лицо, такое поникшее что в гробу не пожелаешь узреть его, он как типичный офисный планктон, даже если ему не нравится его должность, даже если его уже тошнит от этой постоянно повторяющейся рутины, он не за что не поменяет свой мир, ведь он привык ко всему этому, будет говорить он, если вы спросите у него, почему же он до сих пор так живёт, хотя на самом деле всё довольно проще, он просто боится перемен, бояться что его выпрут с другой работы, бояться зажить хуже чем сейчас, ведь сейчас у него хотя бы есть средства для оплаты всех типичных потребностей для обитания в мегаполисе, я бы смог увидеть его лицо, если бы тут не было слишком темно. это темнота, съедала, проглатывала, прожёвывала и выплёвывала вас изнутри, оставляя от вас лишь вашу оболочку, вашу сущность — человека. в этой темноте, я нахожусь в полном одиночестве, лежа на асфальте в каком-то тихом переулке, который давно уже стал моим домом, но я до сих пор не привык к этому «дому», ведь боюсь лежать в кромешной тьме. думаю, нужно сказать, почему же я тут, а не как «нормальный человек» в своей квартире? вот и я думаю почему же? точнее вспоминаю. ведь на улице я порядком, стал завсегдатаем, так продолжается уже на протяжении двух месяц, и если постараться, я бы вспомнил почему я тут, но знаете, мне слишком лень. *** Утро, примерно 8 часов. Я как обычно, лежу на асфальте, рядом со мной лежит маленькая баночка, для того чтоб люди, которым искренне жаль меня, кинули туда не нужную им мелочь, и с чувством так сказать «выполненного долга», зашагали к себе на работу, или куда они там шли, мне если честно, было не важно. Единственное, что я смог выпросить у прохожих, причём только с помощью своего жалостливого вида, это небольшой блокнот для эскизов. Я помню тот день, когда некий парень, подошёл ко мне и сказал: — Извините меня, но я не могу вам дать ни цента, ведь я и сам не такой уж и «богатый», но я хочу отдать вам это — парень протянул мне блокнот с наброском меня, на первой странице — Я его недавно купил, но мне кажется он вам будет нужнее, и да, назад я его не принимаю. Доброго дня, вам. После этих слов парень довольно улыбнулся, и больше я его не видел, но я так чётко запомнил его лицо, его улыбку, его сверкающие глаза от переизбытка эмоций, что даже зарисовал их на следующей странице, хотя я давно позабыл, как это держать кисть в руках, но думаю, результат получился не самый плохой. Да, раньше у меня картины выходили лучше, в них чувствовалась жизнь, ну, а сейчас, как если во мне самом нет никакой крупинки «жизни», я бы смог написать живую картину. По правде говоря, хоть я раньше зарабатывал на продаже своих картин, это детище не доставляло мне никакого удовольствия, то ли дело музыка. Эх, помню, как однажды я сел за огромный рояль, хотя он был обычных размеров, но для меня он был огромный, и тут же, во мне проснулось неисчерпаемое желание, тыкать по всем этим клавишам, чтоб звуки выходящие из крышки создавали мелодию, под которую так и хотелось пуститься в пляс. Я очень много волновался, а вдруг не получиться, вдруг будет не так как он хочет, но всё же, попробовать стоит, и взяв свои предрассудки в кулак, выбросив их на помойку, я сел поудобнее и начал перебирать пальцами клавиши рояля. То что я слышал, то что я создал, было настолько великолепно для первого раза, что мои родители услышав эту мелодию, потеряли дар речи. Для них было запредельным шоком, что их семилетний сыночек играл впервые настолько превосходно, что даже 40-летний пианист со стажем не сравнился бы с этой игрой, с этой манерой, через которую чувствовалась вся душа маленького мальчика, такая чистая, такая невинная, что хотелось не то чтобы танцевать, хотелось просто сидеть, и рыдать под эту мелодию. Закончив играть, я обратил внимание на своих родных, мать стояла в обнимку с отцом и ревела ему в плечо, сам же отец был настолько поражён, что не смог выронить не слова больше чем: — Превосходно, сын. Это были последние слова, которые я услышал от него, ведь через несколько недель, его постигла страшная болезнь, парализовав все конечности, он не мог проронить не слова, но по его глазам, по взгляду, было видно, на сколько он нас любил, и как хотел остаться с нами хотя бы ещё на часок. Через пять месяцев, он скончался, у матери на руках. После этого, я больше никогда не садился за рояль, ведь как только сяду, всегда вспомнился отец, и его слова. Я был маленьким и глупым ребёнком, что считал корнем проблемы, ту игру на рояле, что считал, если сяду ещё раз, матери не станет, но когда я понял, что во многом ошибался, было поздно, мы продали инструмент, из-за недостатка финансов, как же я сожалею об этом сейчас. Когда я вырос, как я уже говорил, решил продавать свои картины, но я знал, что это не моё. Главная цель продажи картин была покупка синтезатора, и каждый цент что я получал, я откладывал, на свою мечту. Но по каким-то причинам, я нахожусь сейчас тут, на улице, и ни имея ни цента в кармане, ни того самого синтезатора, который я так и не купил. Сегодня было довольно солнечно, для начала марта, ведь тогда, таял снег, и погода была шальная, то +5 и солнце за окном танцевала танец маленьких лебедей, то -10 и снег за окном описывал каждый угол городских улиц. Я как обычно, сидел на асфальте, и дремал рядом со своей «финансовой баночкой», как ко мне подошёл парень, на вид ему был лет 20, может чуть больше. Не сильно обратив на него своё внимание, я продолжил погружаться в мир морфея, как вдруг я услышал чей-то голос, который обращался ко мне, скорее всего это был голос того парня, но я так и не поняв, немного привстал и посмотрел на носителя голоса с недоумеваще-сонным видом. — Ой, извините, я наверное вас разбудил — сказал тот парень, поклонившись извиняясь, и смущаясь одновременно. В ответ же он получил ещё один недоумевающий взгляд, который был откровенно поражён тем, что кто-то перед НИМ извиняется. — Парень, если посмеяться решил, у тебя это не вышло, а сейчас проваливай, и дай мне поспать Конечно, он ожидал, что этот бродяга может быть грубым, но не настолько. Парень был откровенно возмущён его словами, и решил объяснить всё ситуацию. — Слушайте, я не глумился над вами, я хотел спросить, не вы ли тот человек, которого очень сильно мне напоминаете. — Хах, и кого же я тебе напоминаю, малыш? — Прекрасного художника, чьё имя: Мин Юнги.