Империя (Живые)

Глава первая «Марсово поле» Январь. 1917 год. Москва. Блестел паркетный пол, отражая в себе свет ярких ламп скрытых в хрустальных накидках, словно неведомые лучи, они переливались радужным светом. Громко и пронзительно играл пианист, едва касаясь длинными пальцами клавиш рояля, не глядя в причудливый изгиб нот, чуть прикрыв глаза, будто находясь не в ресторане, а на каком-то концерте, где собраны лишь ценители высокой музыки. Официанты в белых фраках, с белоснежными полотенцами, наброшенными на сгиб локтя до запястья, казалось, скользили по воздуху, лавируя между круглыми небольшими столиками принимая заказы и доставляя подносы с кушаньем. Негромко отворялись двери, входили галантные мужчины в дорогих енотовых пальто и меховых лисьих шапках, держа под руку своих прекрасных спутниц в лисьих шубах, под которыми струились шелковые платья. Отодвигались, с растворяемым в музыке скрипом, стулья с мягкой обивкой, на них опускались кокетливые дамы, обнажая белые, истомленные под перчатками и беличьими муфтами, руки в золотых кольцах, раздавались певучие женские и бархатные мужские голоса. Это был самый обыкновенный день, каких много, не праздник и не выходной, просто светлый зимний морозный день. За окном валил крупными хлопьями снег, и прежде чем войти внутрь ресторана, после поездки в открытом экипаже, хоть и с небольшим навесом, посетителям приходилось отряхиваться и стучать сапогами прямо перед входом. В этом ресторане три раза в неделю пела Эмма Блок, и в это самое время, когда по улице несся шумный экипаж с двумя офицерами, спешащими отпраздновать долгожданный отпуск одного из них, она готовилась к выходу на сцену. Девятнадцатилетняя хрупкая девушка с модной стрижкой – каре, уложенным волнами и скрепленным невидимыми заколками, она завернула свои плечи в соболье манто, и чуть ссутулившись, близоруко заглянула в свое зеркальное отражение. Капитан контрразведки барон Эккерман готов был потратить кругленькую сумму этим вечером, в любом ресторане, который бы приглянулся ему и его другу полицейскому Александру Понятовскому, ибо ехали они вместе, в серых офицерских шинелях. Они знали друг друга с детства, впрочем, Александр был младше Эккермана на шесть лет. Тридцатипятилетней барон с ослепительной улыбкой, приглаженными назад прямыми пепельно-каштановыми волосами и оживленными глазами, выглядел более уверенно, чем его друг, смотревший на мир несколько иным взглядом, взглядом жандарма, пытливо и скрытно, подчиняясь всегда и во всем такого принципа. Взгляд Эккермана остановился на ресторане с вывеской «Марсово поле», тут он попросил остановить экипаж и, спрыгнув с него, словно ступенек и дверцы вовсе не существовало, щедро бросил несколько монет в плату извозчику, следом за ним, уже обыкновенным способом, вышел, притворив за собой дверцу, Александр. Заняв столик у окна, и приказав «человеку» принести бутылку шампанского для начала и расстегаи на закуску, Макс Эккерман сбросил шинель, которую тотчас отнесли в гардероб, под ней, на кителе, были офицерские эполеты, весьма приходившиеся ему к лицу. Оглядев зал, он остановил взгляд на пустой небольшой сцене, где находился лишь одинокий пианист. Чего-то не хватало в этом отзвуке рояля, но сцена, на которой кроме пианиста был столик с бокалом красного вина и плетеный стул подле него, приковала взгляд молодого барона. Вскоре официант принес поднос с бутылкой шампанского и двумя бокалами, и, расставляя все на столе, загородил собой вид на сцену. В это время музыка изменилась, пианист стал резко бить по клавишам, мелодия начала напоминать нечто близкое к «танго», когда же официант отошел в сторону, Макс увидел Эмму Блок. Она вышла со стороны служебного входа, укутавшись в манто, закрывающее верхнюю часть синего шелкового платья касавшегося пола. Медленным шагом она взошла на сцену, бросив единственный вспыхнувший взгляд в зал. Сжав в руке бокал наполненный шампанским, Макс неотрывно смотрел на незнакомку. Она запела, но слов её романса он так и не смог разобрать, её голос, необыкновенно мягкий и чуткий не давал барону Эккерману хоть на миг оторваться от её чудесного почти кукольного лица. Александра Эмма ничуть не очаровала, он отвлеченно смотрел в окно, что-то говоря о своей службе, обращаясь естественно к Максу, не подозревая о том, что друг не расслышал из его рассказа ни единого слова. Между строками своего романса, Эмма садилась на плетеный стул и отпивала немного вина из своего бокала, не глядя в зал. Она была слишком увлечена пением, впрочем, Эмма имела привычку никогда не смотреть в зал, не разглядывать посетителей и представлять себе какое-нибудь более красивое место, нежели ресторан. Она мечтала о большой сцене, о сотнях поклонников и тысячах аплодисментов, но пока это было настолько далеко и недоступно, что оставалось лишь рисовать желанные картины силами своей фантазии. Повернувшись к другу, Александр заметил, что тот заворожено, словно окаменевшая статуя смотрит на певицу, а шампанское в бокале так и осталось нетронутым. - Макс, что это с тобой? – громко спросил Понятовский. – Да, в самом деле, что с тобой?! - Что? – обернувшись, оторвав нехотя взгляд от Эммы, удивленно вскинув брови, вопросом ответил Эккерман. - Хорошенькая барышня, но тебе не кажется, что она слишком молода? – глядя на бокал шампанского, усмехнулся Александр. - Вот что, я сейчас вернусь, - резко встав, и тем самым обратив на себя внимание Эммы, Макс залпом выпил шампанское, и, поставив пустой бокал на стол, стремительно направился к двери. Он не взял из гардероба шинель, вышел так, в кителе, который не мог спасти его от московского мороза. Кажется, весь ресторан замер в охватившем каждого любопытстве, возвращение офицера было неизбежным, по известным обстоятельствам. Пока его не было, Эмма, подавив изумление, исполнила ещё две песни, и тогда, он вернулся, с букетом белых роз, с трудом разысканные на заснеженной улице, в крохотном, почти незаметном цветочном магазинчике. Плечи и волосы Макса были покрыты снегом, он подошел прямо к сцене и бросил букет на пол, перед Эммой. Ей дарили цветы, не часто, но дарили, но никто так не бросал их к ногам юной Эммы. Она опустила глаза, и подняла один цветок, только один, взяв его, она спустилась со сцены, перешагнув через рассыпавшийся букет, и протянула руку Максу. - Благодарю вас за букет, - мягко улыбнувшись, сказала она. – Но я не люблю цветы, впрочем, это не имеет значения. - Вы не любите розы? – несколько растерянно спросил Макс, оглядываясь на букет. - Нет, я вообще не люблю цветы, никакие цветы, - пожала она плечами, затем снисходительно усмехнувшись. – Но, как я уже сказала, это не имеет никакого значения. Признаться, Макс ещё никогда не встречал женщину, которая не любила бы цветов, и вообще не представлял, что такое возможно. Былая уверенность исчезла, и он, кажется, оробел. Глаза его приобрели не свойственный оттенок вопрошания, он исподлобья смотрел на Эмму, пытаясь угадать, что лучше сказать ей, о чем спросить, стоит ли приглашать за столик, не обидит ли это её, не сочтет ли она подобный жест за пошлость или что-то в этом роде. Он не хотел так просто отпускать её, не хотел, чтобы странное начало их знакомства стало и концом. Склонив голову на бок, держа розу у лица, позволяя лепесткам касаться щеки, Эмма рассматривала Макса, не проявляя в своем лице никаких эмоций, словно их у неё и вовсе не было. На первый взгляд она показалась наблюдающему за ними Александру холодной и безразличной, как снег за окном. - Я не стану вас торопить, но, быть может, вы назоветесь? – вдруг будто ожив, Эмма смахнула с его плеча начавший таять снег. - Простите, - опомнился Макс, распрямив плечи, он вскинул голову и отрекомендовался так, будто перед ним был не иначе как генерал от инфантерии. – Капитан, барон Макс фон Эккерман. - Эмма Блок… - смахивая снег с другого его плеча, сказала просто она. – Вы загадали мне загадку. - Загадку? – сглотнув, переспросил он, наблюдая за тем, как она стряхивает с его кителя снег своей легкой рукой. - Назвались так официально, что я, право, не знаю, как вас величать, толи господин барон, толи Ваше благородие, толи Ваше высокоблагородие, - пожала она плечами, отняв руку. - Я думаю достаточно одного имени, - и без того растерянно сказал он, Эмма не переставала его удивлять, но сдаваться Макс не собирался. Своим поведением, манерами, словами и всем, что в ней было, Эмма Блок все больше и больше притягивала его. И он все-таки предложил ей сесть за столик, при этом испытав крайнюю взволнованность, однако Эмма согласилась, но предупредила, что время её ограниченно. Она нисколько не слукавила, говоря о спешке, ибо через каких-то полтора часа ей следовало уже выйти на сцену другого ресторана. Тот, находящийся на Тверской ресторан, где она выступала всего два раза в неделю, был гораздо больше «Марсового поля» и всегда заполнен посетителями, а хозяин не терпел опозданий. Кликнув официанта, Макс приказал ему принести ещё один бокал и бутылку красного вина, того, которое назвала Эмма. Обратив внимание на Александра, после того, как он представился ей, Эмма отметила про себя, некоторую простоватость черт его лица, в противоположность Максу, в котором все говорило о высоком происхождении. В Москве Эмма жила на съемной квартире, весьма неплохие апартаменты в две комнаты, их ей хватало. Она привыкла ни в чем себе не отказывать. Происходила она из рода обедневших дворян, живущих в Пскове, несколько лет назад приехала в Москву одна, к своей тетушке, обещавшей помочь ей с обучением, но вместо курсов Эмма выбрала пение. Её красота и голос позволили ей устроиться и вскоре съехать от тетушки, которой, впрочем, она была благодарна за теплый прием. За столом, в компании Макса и Александра, Эмма говорила в основном о своих музыкальных пристрастиях, но очень мало, и больше слушала внезапно разговорившегося барона. Он, верно, хотел произвести на неё впечатление, были мгновения, когда он замолкал и смотрел в её холодные глаза, выражавшие лишь любопытство. Эмма была слишком молода, чтобы придавать этому знакомству серьезное значение, она любила одиночество, а потому все поклонники оставались на почтительной дистанции, и она никогда не позволяла им переходить её. Компания, в которой она оказалась, была приятна Эмме, она не пыталась уйти раньше времени, сославшись на какой-нибудь пустяк, и покинула двух друзей только, когда действительно пришло время. Макс тут же вызвался её провожать, но она отказала ему, однако сообщила о том, что завтра будет петь в этом же ресторане вечером, после чего у неё, быть может, останется свободное время. Макс не мог не понравиться Эмме, он был слишком красив, чтобы не произвести впечатления, к тому же, не влюблен в себя, а при такой внешности это большая редкость и она хорошо об этом знала. Оставшись в компании с другом, как и планировалось изначально, Макс сперва задумчиво молчал, вероятно, думая о предстоящей встрече, но затем, и это было в его характере, искренне признался Александру в своем восхищении Эммой. Она ушла, а в воздухе ещё веяло её духами, легкий, но запоминающийся аромат лета был так не похож на её холодный образ, казалось, Эмма состояла из одних противоречий. - Она не любит цветы! Может ли такое быть?! – воскликнул Макс, глядя на тот стул, где ещё несколько минут сидела Эмма. - Отчего же не может? Ты всегда подходишь ко всему с присущим тебе восхищением. Говорю тебе, не торопись. Она певица, к тому же ресторанная, - поспешил остудить его пыл Александр. - А! Брось, Алекс! – махнул рукой на это барон. – Она прекрасна и в этом меня не сможет переубедить даже сам Государь. Завтра я приду в этот ресторан и встречу её. Мой отпуск оканчивается через неделю, и меня снова откомандируют на фронт, мне хотелось бы провести это время с ней, кто знает, что ждет меня там…. - Что я слышу, это малодушие? – прищурившись, иронично заметил Понятовский. - Нет, дорогой друг. Обстоятельства наши таковы, что впору бояться не немцев, а русских, самая страшная беда этой войны - агитаторы, они повсюду, а власти с ними играют, или попросту не воспринимают всерьез. Но вот что я скажу, если бы я имел такое право, то живо расправился без угрызений совести с этими проходимцами. Война идет, люди гибнут, а тут ещё эти болтуны, от них вся беда в России, - серьезно заговорил Эккерман, лицо его приобрело строгость и бескомпромиссность. Он провел слишком много времени на передовой и видел все своими глазами, он хотел и был в состоянии разделаться с агитаторами так, как то и следовало сделать. По своей натуре Макс Эккерман был человеком достаточно жестоким и решительным, но вместе с тем открытым и справедливым. Исполнял свой долг честно, на его решения и суждения не возможно было никому повлиять, поэтому некоторые офицеры его опасались и старались не сталкиваться по службе лишний раз. Высшее руководство ценило стойкость Эккермана, он был на хорошем счету, и, тем не менее, не обходилось без конфликтов. Часто Максу приходилось отстаивать свою позицию в тех или иных вопросах, касающихся его службы, он всегда оказывался прав, но это стоило ему дорогого. - Их и у нас хватает, в Петербур… тьфу ты, в Петрограде, никак не могу привыкнуть, и агитаторы, и большевики, и Керенский. В России стало неспокойно, особенно в столице, - вздохнул Александр. – Того и гляди из всего этого песка поднимется буря, и тогда только держись…. - Все верно. В Москве несколько спокойнее, но это только пока. Скажи-ка, надолго ли ты к нам? - Завтра уезжаю, поручение я исполнил, пакет мне порученный доставил, и обратно. Стало быть, свидимся не скоро, быть может, летом в Тарусе, как обычно. Выпьем за встречу? – подняв бокал, предложил Александр. У Понятовкого в Тарусе была дача, куда частенько летом, в отпуск, приезжал Макс со своим отцом, старым бароном, так было прежде, до войны, но с 1914 года обстоятельства переменились. На несколько дней прошлым летом Макс успел вырваться с фронта в Москву и тут же отправился в Тарусу с отцом, где их уже ждал Александр, которому было несколько легче решить вопрос с отпуском даже в такое непокойное время. Январская вьюга На следующий день Эмма вновь вышла на сцену ресторана «Марсово поле», но, подняв намеренно глаза и пристально вглядываясь в посетителей, не увидела в зале Макса. Она была уверенна, что он прийдет, а потому его отсутствие поразило Эмму, такого ещё никогда не случалось, поклонники всегда сдерживали свои слова. Она пела и голос её ничуть не дрогнул, хотя в мыслях Эмма задавала себе вопрос, отчего он не пришел, и не находила ответа, все это казалось её довольно престранным. Эмма забыла и о своих мечтах, о большой и настоящей сцене, её волновало только отсутствие Макса Эккермана, а образ назойливо стоял перед глазами, не давая ей покоя. Опустившись на стул, антураж сцены всегда был для неё неизменен, Эмма повернулась в сторону пианиста, и сделала легкий жест рукой в знак перемены мелодии. В запасе у Эммы было около десяти разных песен, она решала, что исполнять уже во время выступления, и аккомпаниатор ждал только знака. Ей было грустно и она, увы, не могла скрыть этого, голос покрывал даже веселые песни печалью, она ещё несколько раз поднимала глаза и пыталась найти Макса в зале, но вскоре оставила все попытки. Закончив, Эмма сошла со сцены и зашла в помещение для прислуги, где ей отводилась одна небольшая комнатка с туалетным столиком и зеркалом. Там она могла переодеться, поправить прическу и косметику. Конечно, этой комнаткой пользовалась не одна Эмма, но и другие артисты, выходящие на сцену ресторана, но ей все нравилось. Сбросив меховое манто, Эмма сняла с рук золотые кольца и, надев поверх серебряного цвета платья теплую вязаную кофту, которую прислали ей родители перед новым годом, села перед зеркалом. Признаться, она все ещё надеялась на то, что Макс придет, хотя бы сюда, в эту комнатку, как-нибудь выспросит официантов, узнает, что она до сих пор здесь, и извинится за опоздание. Но он все не приходил, Эмма начала собираться домой, у неё было теплое зимнее пальто, доходившее до колен, оно шло и к длинным юбкам и к несколько укороченным, впрочем, она предпочитала обыкновенную классическую длину, какую носила большая часть московских дам. Застегнув пальто на все пуговицы, Эмма довершила свой образ шляпкой с поднятой вуалеткой, она никогда не опускала вуаль на глаза, это считалось признаком дурного тона. Опускали вуаль, как правило, женщины легкого поведения, особенно днем, по вечерам же можно было опускать вуаль и приличным женщинам, но это делалось крайне редко. Выйдя на улицу, держа за ручку небольшую сумочку, в которой только и всего лежали её золотые украшения, она вышла из главного входа и отправилась домой. Жила Эмма недалеко, ей было удобно добираться до дома, и она всегда ходила пешком. Поднялась белая вьюга, она кружила по улицам, не давая никому прохода, пыталась сбить с ног, сталкивала прохожих лицом к лицу, смеялась и свистела вслед кокетливым барышням и озорным детишкам, чьи глаза сверкали при виде витрин кондитерских магазинов. Эмме нравился снег, он гармонично отражался в её голубых ледяных глазах смотрящих на мир из-под полуопущенных ресниц, она шла не торопясь, не спеша, в отличие от других, стремящихся как можно скорее забежать в дом, спрятаться от снежной лавины, такой обыкновенной для январского вечера. Дойдя до своего дома, она остановилась и поправила шляпку. Сняв с руки перчатку, Эмма вытянула ладонь вперед, и на её горячую кожу опустилось несколько снежинок, они мягко легли и тут же растаяли. Снег кружил под самым фонарем, он играл или даже танцевал, зимний черный вечер скрывал снежную бурю, и только фонари слегка приоткрывали завесу, позволяя желающим увидеть частичку этого магического таинства. - Эмма! – окликнул её Макс. Она вздрогнула, так неожиданно он настиг её, Эмма не могла и предположить, что встретит его у своего дома. - Позвольте, вы здесь? – повернувшись на его голос, Эмма в изумлении обратила к нему широко распахнутые глаза. Он стоял позади неё, очень близко, так, что даже вьюга не помешала им увидеть друг друга. - В прошлый раз вы не дали возможности мне проводить вас, и я решил непременно узнать ваш адрес сегодня, - усмехнулся он. Не дожидаясь реакции Эммы, он взял её руку без перчатки и прижал к своим губам. - Однако…. Я не слышу извинений за такой дерзкий поступок, - рассеянно пробормотала она, не отнимая руки. - Их не будет, - подняв на неё глаза, твердо ответил Макс. Судорожно вдохнув воздух, Эмма попыталась отстраниться, сделать движение назад, но оборвала сама себя на полужесте, оставшись стоять на месте. Что-то подвело её. Уверенный голос Макса звучал с вызовом, но как ни пыталась она прочесть в нем скрытую угрозу, у неё положительно ничего не выходило. Вслед за растерянностью и испугом Эмма почувствовала некую удовлетворенность, она ждала его, и он все же пришел, а значит, её самолюбие могло и дальше почивать на лаврах победительницы. Не смотря на столь невероятный и наглый поступок, Макс продолжал ей нравиться, и его уверенность пришлась Эмме по вкусу, когда она трезвым взглядом оценила этот жест. Макс Эккерман произвел то впечатление на Эмму, какое и рассчитывал. - И что вы собираетесь делать дальше? – смахнув с ресниц снежинки, спросила Эмма, смирившись с таким положением вещей. - Я не напрашиваюсь к вам в квартиру, если вы об этом. Вероятней всего вы сами решите, что мне делать, - опустив руки в карманы шинели, пожал он плечами. - Что вам делать? – задумалась она, на мгновение, приблизив свое лицо к его лицу. – Вы долго дожидались меня на морозе. Вы замерзли…. Прощайте. Резко повернувшись к входу в дом, она ничего не сказав больше, не задерживаясь, скрылась в парадной, исчезла, не дав ему желанного ответа. Эмма нетерпеливо поднялась по ступенькам и открыла дверь в квартиру, сбросив пальто, она включила в гостиной свет, и остановилась у окна, не трогая штору. Окна выходили во двор, фонари кое-как освещали его, Эмма могла разглядеть статный силуэт в серой шинели, но не спешила. Войдя в кухню, Эмма поставила на плиту чайник, она совершенно не умела ничего делать по-хозяйству. Два раза в неделю к ней приходила горничная, она покупала продукты, убирала и относила вещи в прачечную. Обедала Эмма в ресторанах, где выступала, впрочем, её гонораров хватало на безбедное существование, а подарки поклонников вдобавок скрашивали его. Ей так нетерпелось выглянуть в окно, но она медлила. Сняв кофту, она спрятала её в шкаф, переобулась из сапог в туфли, и только тогда подойдя к окну, чуть приоткрыла занавеску. Макс смотрел в её окно, он не мог точно знать, что оно принадлежало Эмме, но, тем не менее, не сводил глаз именно с него. Набросив на плечи теплый платок, Эмма выбежала из дома и, распахнув дверь в парадную, остановилась на пороге. - Вы выиграли…. – сказала она, улыбнувшись. – Я позволила вам выиграть. Проходите. - Хорошо, - согласился он, будто ничего иного и не ожидал услышать. Он прошел мимо неё в дом, и, обождав её на лестнице, а она не торопилась, отправился следом к квартире. Закрыв дверь на замок, Эмма села в гостиной на обитый коричневой кожей диван с большими круглыми подлокотниками и взглянула на часы. Она не ждала гостей, а горничная убирала в квартире три дня назад, однако ей было безразлично, что подумает о легком беспорядке Макс. Но он и не замечал ничего, кроме Эммы, в домашней обстановке она казалась ему такой непринужденной, немного простой, без лишнего блеска, мешавшего её красоте. Он снял шинель и остановился у ширмы, в гостиной, на ней висело вчерашнее синее шелковое платье Эммы, которое она забыла положить в шкаф. В комнате, кроме дивана, шкафа и ширмы, стоял большой комод, на нем вышитая ришелье скатерть и пустая ваза, у окна был белый круглый столик с двумя небольшими стульями, на нем лежали ноты. На стенах не было ничего, кроме одной единственной картины, с изображенной на ней сидящей в парке женщиной склонившей голову над книгой, свободной рукой державшей зонтик от солнца. - Я могу предложить вам чай, впрочем, вы этого не заслуживаете. Ни один из моих поклонников не преследовал меня до самого дома, вы не находите это экстраординарным? – с усмешкой, гордо вскинув плечи, заговорила она, свои стены придавали Эмме уверенность, недостающей ей прежде в присутствии этого человека. - Вы полагаете, я один из ваших поклонников? – заложив руки за спину, Макс подошел к дивану, остановившись перед Эммой. - Хотите, чтобы я думала иначе. Так и есть, - устало проговорила она, не в силах опровергнуть его слова. – Я впустила вас, надеюсь, вы будете вести себя благоразумно. - Я могу уйти, - вдруг предложил довольно резко он. - Нет! – воскликнула Эмма, сама не понимая, как это вышло, и взволнованно опустила глаза. - Нет? – повторил он, без какого-либо победного окраса. - Останьтесь, - мягко сказала она, не оставляя себе права на молчание, тем более, что оно могло быть понятно неверно. Эмма встала и, ломая руки, обошла Макса, остановившись позади. – Вы совсем меня запутали. Вам должно быть стыдно. - Ничуть, - повернувшись к ней, Макс увидел в юном лице Эммы детскую досаду и это его невероятно растрогало. – У меня и в мыслях не было запутать вас. Вы просто мне очень нравитесь, Эмма. - Мой голос, вам нравится мой голос…. - Что за вздор, мне нравитесь вы, а не ваш голос. А я вам…. Вот видите, ничего не запуталось, - он взял её руку в свои руки. – Это вы вчера, слово чести, запутали меня, не любите цветов, боитесь…. - Нет! Я ничего не боюсь, - не дав ему закончить, сказала она. – И никого…. - Пусть так, я не настаиваю на своей правоте. Но ты же хотела меня сегодня увидеть. А теперь я действительно оставлю тебя, - коротко поцеловав её руку, Макс поспешно вышел из гостиной и, надев шинель, сам открыл замок. - Макс, - когда он уже был на лестнице, окликнула его Эмма, – приходите ко мне, я буду вас ждать. Да, думаю, что буду…. Остановившись, он безмолвно кивнул и, надев перчатки, скрылся в глубине лестничного пролета. Закрыв за ним дверь, Эмма вернулась в гостиную и, сняв туфли, забралась на диван, поджав под себя ноги. Она ничего не знала о Максе Эккермане, оба их разговора были ни на что не похожи, странные, обрывистые, будто и не человеческие. Но она вспоминала о них с каким-то не свойственным ей трепетом. Положив голову на подлокотник дивана, Эмма подняла голубые глаза к потолку. Она редко улыбалась, если говорить о настоящей улыбке, всегда полуусмешки или ирония. Даже сейчас она смотрела в белое полотно побелки совершенно безразлично, будто оно могло выдать её секреты кому-нибудь недопустимому. Нет, с уходом Макса ей не стало одиноко, она не грустила, а наоборот была рада тому, как все вышло. Его приход, весьма неожиданный и несколько пугающий был одним из лучших появлений в жизни Эммы, она будто открыла книгу и исчезла в ней, став главной героиней. Ей нравилось вспоминать об этом снова и снова, в неподвижных глазах происходило целое действо, которое она продолжала сама, придумывая то, что возможно произойдет дальше. Эмма была мечтательницей, она любила погружаться в сладкие раздумья, и ей не нужны были ни подруги, ни развлечения, чтобы стать счастливой, её оживляла тишина. Она непременно хотела увидеть его вновь, и знала, что скоро это произойдет, Макс постучит в её дверь и новая встреча принесет ей ещё большее счастье. Но Эмма не смотрела на него всерьез и после второй встречи, это была часть её характера, часть избранного ею пути. Она не думала о том, что возможно ей придется вскоре сбросить прочь туманную вуаль легкомысленности, услышать свой голос совсем по-другому и увидеть свое изменившееся отражение в грязном зеркале. Макс приехал к Эмме на следующий день в полдень, он застал её дома и они отправились кататься по Москве. Эмма была с ним ласкова и добра, она спрашивала о службе, преимущественно её интересовали вопросы о том, как обстоят дела на фронте и скоро ли закончится война. Но закончился день, было выпито вино, Макс запомнил сорт, который она любила, и Эмма без лишних жестов призналась ему, что не воспринимает эти ухаживания как нечто особенное. Она говорила просто и немного снисходительно, так словно боялась его обидеть, но Макс никогда не поддавался отчаянью, считая подобное уделом малодушных. Тогда он решил взять эту крепость осадой, дал себе слово. Он не приходил на другой день, только послал солдата со свертком, в котором Эмма нашла коробку французских конфет с помадкой и бутылку шампанского, с привязанной к горлышку золотой ниткой запиской: « Будьте уверенны, я не пришлю вам цветов. Макс». Так продолжалось пять дней, он присылал одного и того же солдата с разными подарками, иногда это были французские дорогие книги в искусных переплетах, стихи или романы, иногда кондитерские изделия, пирожные в красивых коробочках, конфеты, даже леденцы, она любила их больше всего. И вот, перед отъездом в штаб на линию фронта, он приехал к ней сам. Эмма ждала снова его солдата, но открыв дверь после утренней ванной, увидела на пороге Макса. Их разговор был очень коротким, в несколько минут. Он передал ей номер своего телефона и обещал приехать через месяц, объяснив причину своего отъезда. О том, что отпуск длится всего неделю, он ни словом не обмолвился Эмме, и эта новость застала её врасплох, впрочем, она не дала ему увидеть своего огорчения и только пожелала скорейшего возвращения, взяв при этом номер телефона. - Сегодня метель, как в тот вечер, когда я окликнул тебя у дома, - надев фуражку, поправив козырек, сказал с легкой усмешкой Макс. - Да, январь близится к концу, - держа в руках записку с номером телефона, кивнула она. – Последняя метель. - Эмма, ты позволишь мне написать? – после некоторого сомнения, спросил Макс нахмурившись. - Зачем? Не надо этого, я не люблю всю эту глупость, письма и раздумья, - виновато проговорила она. Ей хотелось сказать иначе, и разрешить написать или самой спросить об этом, но Эмма боялась, что может случайно влюбиться и тогда, кто знает, к чему приведет их переписка на фоне войны. Она была предназначена самой себе, одна, без присмотра, без посторонней помощи, в таком юном возрасте и не хотела прибавлять себе проблем душевными муками и страданиями, без которых не может обойтись любовь. В тот же миг, когда Макс захлопнул за собой дверь, не дожидаясь, пока она сделает это сама, Эмма пожалела о сказанном. Никто не закрывал перед ней дверь в такой горячке, никто не заставлял её испытывать такие смешанные чувства, нахлынувшие так внезапно и болезненно, что ей стало трудно дышать. В смятении, она проходила весь день, молчаливая и сумрачная, в обед к ней заходила подруга, такая же, как и она, певица, они сошлись в ресторане, где обе пели, но даже она не смогла разговорить Эмму. Натали Розен хвасталась Эмме свои рубиновым перстнем, который подарил ей новый ухажер, какой-то картежник. Рубин сверкал под электрическим светом, четыре золотых клыка держали камень в оправе, совершенно не искажая весь его облик. Эмма только бросила на него беглый взгляд и отмахнулась, ей не было никакого дела до этой безделушки, ровным счетом ничего не стоящей для самой Натали. Несостоявшееся помешательство Эмма стояла у окна, смотря на дворников, сметающих разметавшиеся, прилипшие к дороге плакаты, обрывки красных флагов и бантов. Ясное мартовское утро скупо освещало зачинавшийся день, было только семь часов утра, но шаркающие дворники разбудили Эмму, не дали хорошенько выспаться, как она любила, хотя бы до десяти часов утра. Москва оживала, открывались магазины, рестораны, театры и синема. Эмме снова было куда идти, где петь, она радостно и покойно взирала, как метелки очищают улицы от революционного хлама. В сердце Империи возвращался мир, закончились все волнения, Император вернулся в Петроград, и снова можно было дышать. Восстания были задушены, едва только зародившись, царь остался на троне, и теперь ему приходилось возвращать все на круги своя, но ничего ещё не кончилось, впрочем, Эмме не было никакого дела до политики. Держа в руке записку Макса, с его номером телефона, Эмма подошла к пепельнице и присев на диван, положила её на хрустальное днище. Чиркнув спичкой, она подожгла край записки, и бумажка полыхнула огнем. Ей вовсе не хотелось вновь встречаться с Максом, и она нисколько не сомневалась, что его злость не спала. Что ж, пусть так. Одним поклонником меньше. Он был слишком хорош и горд, как и любой офицер, сколько она их перевидала на своем коротком веку и сколько их ещё будет, не счесть. Поначалу ей было жаль, что они так расстались, но отчего он решил, будто его ухаживания покорят сердце Эммы? Пережив первую февральскую бурю и волнения, Эмма вспомнила о Максе с каким-то безразличием, и сердце её не вздрогнуло, когда она представила его образ. Она по-прежнему хотела, чтоб он вернулся домой живым и невредимым после войны, но, то была забота и беспокойство о знакомом ей человеке и ничего большего. Ей некогда было раздумывать о любви, к ней уже приходил Черутти, управляющий из ресторана и приглашал петь. А посему она заняла все свои мысли выбором платья для выступления и уже мысленно представляла, что споет после революционной бури. Хотелось чего-нибудь веселого и бодрого, чтоб поскорее забыть все печали. К обеду к Эмме заглянула Натали, она, бойкая, но немного глупая девушка с короткими каштановыми волосами, в черной длинной шубе, с тортом в картонной коробке и бутылкой шампанского зашла в квартиру и, расцеловав подругу, принялась рассказывать ей о своем новом ухажере. Натали была стройной и привлекательной девушкой с чудной фигурой, вот только увлекалась она революционными поэтами, сходила с ума от Маяковского и зачитывалась модными поэтами. Ни один из её поклонников не мог задержаться в сердце кокотки дольше месяца, а тот, даритель рубинового перстня, вскоре был ею успешно забыт, и на его месте появился какой-то любитель истории и кажется студент. Ей был всего двадцать один год, впрочем, она была глупей и простодушнее Эммы, хотя и мечтала о большой сцене и большой любви, вот только ни один из поклонников не подходил ей по заданным критериям. Родилась она в Петербурге, всю жизнь прожила на Литейном, а в четырнадцатом году собиралась и уехала покорять Москву, отчего-то невзлюбив родной город. Сбросив шубку, она, оставшись в длинном розовом шелковом платье и крупной золотой цепочке, она прошла в гостиную и, поставив торт на стол, достала из сумочки портсигар. Серебряный с выгравированными на нем инициалами Натали портсигар был очередным из подарков одного поклонника, имя коего она давно позабыла. - Звонил Черутти, - сообщила Натали, вставляя папиросу в мундштук. – Тебе верно тоже? Я немного расстроена, что революция так скоро закончилась, опять наступит скука. Ужасно! Но, это неважно, я познакомилась с одним милейшим студентом, ему двадцать пять лет и он собирается повести меня на курсы истории древнего мира. Может мне и понравится, как думаешь, стоит идти? - Пойди, конечно, - развязывая бечевку на коробке с тортом, отозвалась безмятежно Эмма. – История довольно увлекательный предмет. К тому же, познавательно. - Как бы и там не заскучать. А что… лекцию читает какой-то старый немец, послушаю, если не усну прямо в аудитории, - покатившись со смеху, представив себе немца, Натали свалилась на диван и, задрав ноги кверху, сбросила лаковые туфли, подбитые мехом. – Надо бы и тебе кого-то найти… - Вот уж нет! – сняв коробку, Эмма обернулась к подруге. – Мне никто не нужен. Тошнит от поклонников, все они на одно лицо, розы да золото. Вот они-то и наводят скуку. Впрочем, был один, но и с ним ничего не вышло, уж слишком он порывистый оказался, да и характер не для меня. - Однако у тебя запросы как у принцессы, или тебе пастух нужен? Эмма, Эмма, ты не понимаешь всю прелесть отношений, вот взять офицера, он тебе и подарки, и страстные поцелуи и томные взгляды, а ещё подраться ради тебя готов будет, может на дуэль кого вызовет. Глупышка… ведь это презабавно, - покачав головой, мечтательно вздохнула Натали. Эмма, порезав торт, положив два кусочка на блюдца, поставила их на журнальный столик и, сбросив ноги подруги с дивана, присела, уперлась локтем в подлокотник. Она вовсе не горела желанием страстных поцелуев или дуэлей, не мечтала никого встретить, а обыкновенные офицеры казались ей слишком простыми, их поступки она легко предугадывала и ненавидела красные розы. Раз уж офицер, так непременно с красными розами. Зеленый китель и красные розы – отвратительное сочетание. Да и походить на Натали она ничуть не хотела. Все, что ей хотелось, выступать в Императорских театрах, покорять публику своим голосом, ловить восхищенные взгляды, но быть в стороне от пылких губ поклонников и взирать на них как бы со стороны, не подпуская слишком близко. Но сколько она не объясняла этого подруге, Натали никак не могла понять её и часто насмехалась и пыталась уличить в лицемерии. А Эмма ничуть не лицемерила. Семья страшила Эмму, она боялась, что замужество и рождение детей погубят её карьеру. А ей хотелось самостоятельности. Она попросту не верила, что есть на свете такой мужчина, который бы не вмешивался в её карьеру и не пытался бы после свадьбы превратить свою супругу в обыкновенную мещанку погрязшую в домашних хлопотах. Позавтракав тортом и запив его французским шампанским, Эмма с Натали отправились гулять. Они шли под руку, обращая на себя восхищенные мужские взгляды от мала до велика. На дорогах вновь появились городовые, кутаясь в теплые шинели они, как и прежде, следили за порядком с непроницаемыми лицами, спрятанными за густыми усами и бородами. Добрые и простые их глаза взирали на прохожих и дворников, под их присмотром заканчивающих с мусором. - Что не говори, Натали, а хорошо, когда у нас мир, так спокойно… А в феврале было страшно, правда очень страшно, - вздохнула Эмма и обернувшись к городовому ласково улыбнулась ему. Поправив фуражку, городовой приставил к ней ладонь и отдал честь проходящим мимо барышнях, а его хмурые усы разошлись в улыбке. Эмма знала, что многие городовые пострадали во время февральских волнений и некоторые даже погибли. Россия отходила от потрясения едва не закончившегося крахом Империи и гибелью Царской Династии. Став свидетельницей второй революции Эмма всерьез стала думать о своей жизни и о том, что любая случайность, любая человеческая глупость вполне могла разрушить устоявшееся государство, а оно по её мнению было не таким уж и плохим. Она не доверяла агитации и пропаганде революционеров, понимая, что это пустые слова, и сила только в том, что они были способны зародить в не менее пустых головах ложные сомнения, а за ними и ненависть, и стремление к разрушению. Ленин призывал избивать и убивать городовых, но Эмма никогда не видела ничего плохого в полицейских, а теперь и знала одного – Понятовского, да и этот на улице вызывал только приятную улыбку. В феврале городовые исчезли с улиц, подверглись нападениям, и без них выходить даже в магазин было страшно. Но вот городовые заняли свои места и страх Эммы исчез. А Ленин сидел в Петропавловской крепости, дожидаясь своей участи, и Эмма всем сердцем надеялась, что он будет казнен. Она вовсе не была жестока, вот только считала справедливым человека забравшего чью-то невинную жизнь приготовить к смерти. Смерть за смерть – таково было её непреложное убеждение. А Ленин был виновником сотен смертей. Какое же счастье было, что революционеры не открыли, как планировали, тюрьмы, во время появились военные, а Император, вняв словам генерала Алексеева, выдвинулся на Петроград со своим войском. У Эммы холодело все внутри при мысли, что революционеры могли победить… - Когда-нибудь, может и в этом году, закончится война и тогда мы совсем хорошо заживем, - проговорила Эмма. – Что ни говори, а я люблю Россию, только ей не нужно никаких потрясений, пусть она пребывает в покое. Я хочу чувствовать себя защищенной и не бояться, что из тюрем сбегут уголовники или те матросы, что приезжали в Москву, снова возвратятся, нет, не хочу этого. - Да ты трусиха! – толкнув её в бок, шепнула Натали. – Всего боишься, ну подумаешь матросы и уголовники, так даже забавно. - Ничего забавного. Не хочу, чтоб полицейских избивали, они ни в чем не виноваты, а с ними спокойнее, - отстранившись от Натали, серьезно и обиженно произнесла Эмма. – Ты просто дура! Тебе бы все забавиться, а ты не понимаешь, что это люди, жизни и нельзя так просто покушаться на жизнь. Ты надоела мне, хватит. Оставив её, Эмма пошла прочь, опустив руки в карманы пальто. Натали растерянно смотрела ей вслед, не понимая, что такого сказала, но спохватившись, побежала догонять подругу. Она вовсе не хотела её обидеть и не задумывалась о собственных словах, говорила так, ради веселья, сами же она никогда бы не стала революционеркой, а тем более убийцей. Натали ещё никогда не видела Эмму столь серьезной и рассерженной и поспешила тотчас, догнав её, извиниться. Эмма приняла извинения, снисходительно выслушав их от подруги. Они расстались к вечеру, Эмма заглянула в «Марсово поле» и, поужинав, собралась идти домой. Что-то в ней изменилось после февральских событий, она, кажется, стала более серьезной и задумчивой. Выйдя на улицу, она заметила на перекрестке городового с перевязанной рукой, а под светом фонаря, увидела, что у него разбита скула, следы побоев, видимо от матросов. Городовому было лет сорок, он был с небольшими, но густыми черными усами, в шинели и теплой шапке. Эмма ничуть не боялась военных, подошла к нему. - Что-нибудь случилось, барышня? – спросил учтиво он, повернувшись к ней. - Ничего, - пожала она плечами и неловко произнесла: – Хотела только спросить, как вы себя чувствуете? Вам от них досталось… - Пустяки, барышня. Такая у нас служба, - улыбнулся он ей в ответ. – Что уж поделать. Вы домой, барышня, ступайте, темнота-то какая. - Сейчас пойду, - согласно кивнула Эмма и, положив свою ладонь на перевязанную руку городового, добавила: - Поправляйтесь, Ваше благородие, поправляйтесь. - Благодарствую, милая барышня, - растроганно пробормотал он. Оставив его, Эмма неспешным шагом, прогуливаясь, пошла к дому. На улицах зажигались фонари, ехали пролетки, реже автомобили. В ресторанах играла музыка, из окон по тротуарам рассеивалась апельсиновое электричество, соединяясь с лунным отвесным свечением. Поэты спешили на собственные выступления, а за ними и публика, вздорные и крикливые девицы, пьяные и стройные студенты и Эмма встречала их с привычной усмешкой. Привычность… сколько в этом покоя и обыкновенности. Эмма не была прочь каких-нибудь приключений, но не опасных, не разрушительных, а сейчас и вовсе решила, что, возможно, вот такая привычность и покой часть вечного и необъяснимого счастья, где нет месту потрясениям и беспочвенным убийствам. Лекция Сговорившись со своим поклонником, по имени Алексей, Натали вынуждено, хотя и не без бодрящего любопытства, проснулась рано. Впервые она шла на лекцию, да ещё и по истории, впрочем, ей всегда нравилось все новое. Надев закрытое, коричневое платье без декольте, с отложным воротничком, она уложила каштановые волосы в высокую прическу, однако губы все же накрасила темно-красной помадой, как всегда любила. Ясное мартовское утро холодными солнечными лучами вторгалось в небольшую гостиную Натали. Она жила неподалеку от Эммы и снимала квартирку поменьше. Гостиная была выдержана в серых цветах, выкрашенные стены и потолок, двери и даже подоконник. Возле окна стояло кожаное кресло, и чтоб немного разбавить серость и скуку Натали набросила на него красную бархатную накидку, обеденный же стол она застелила не обыкновенной белой скатертью, а терракотовой, с красно-зеленой вышивкой на ней, как-то приметив её на рынке. Бордовый абажур с коричневой бахромой нисколько не портил немного деревенской, но все же занятной обстановки. Ничто в гостиной не указывало на то, что хозяйкой квартиры была особа из самого Петербурга. Но Натали не придавала особого значения своей гостиной, её святилищем была спальня. Светлая, с двумя окнами, просторная спальня, оклеенная розовыми шелковыми обоями, всегда заставленная свежими букетами цветов, разливалась дурманящим ароматом по всей квартире. Огромная кровать, застеленная желтым шелковым бельем, занимала большую часть спальни, рядом, слева, на расстоянии вытянутой руки, стоял дубовый туалетный столик с тремя высокими готическими зеркалами вплетенные в серебряный узор. На столике было несколько резных, покрытых лаком шкатулочек со всевозможными украшениями, верно полученными от состоятельных поклонников. Все шкатулочки были открыты, а на их крышках, подбитых мягкими подушечками, висело по нескольку золотых цепочек с гранатовыми и изумрудными кулонами. В разброс на самом столике, сверху плетенных крючком салфеток, лежали и камеи, и перстни, и кольца и серьги, все, что только может подарить красавице пылкий воздыхатель. Флаконы с духами стояли отдельно, с другой стороны столика, ближе к постели, с ним же в ряд и румяна и помады. Справа от постели стояла тумбочка на тоненьких крючковатых ножках, на ней всегда был свежий букет белых лилий, не зависимо от времени года. Натали обожала лилии, впрочем, и другие цветы тоже приходились ей по вкусу. У ног постели стоял журнальный столик, а уж на нем помещалось сразу три вазы, вечно заполненные розами, а в осенние месяцы, слегка разбавленные гладиолусами. На полу было ещё несколько больших ваз, и для них зачастую находились цветы. У стены, с того же правого края, стояла ширма для переодеваний, а за ней шкаф, туго набитый, будто портмоне у купца, платьями. Натали до того любила всяческие наряды, что могла менять за день три туалета к ряду. Особую страсть она питала к перчаткам и шляпкам, и тех и других у неё было около сотни, все под цвет платьев, туфель и сумочек. Зимой Натали носила теплые кожаные перчатки, хотя порой терзала себя шелком. В морозные деньки, если уж предстояло важное свидание, она надевала поверх шелковых перчаток перстни, а руки прикрывала муфтой, в цвет шубки. Сапоги Натали ненавидела всем сердцем, а потому, если идти было недалеко, надевала туфли, даже если за окном было до пятнадцати градусов мороза. Но, не так давно она выдумала для себя выход, и по её собственному крою, сапожник подбил её несколько пар туфель из крепкой кожи и замши, заячьим мехом. Вот уж Натали всласть потешилась своей выдумке и могла напрочь забыть о сапогах. А уж до чего она любила шляпки! И меховые, и летние с широкими загнутыми вверх полями, и узкие полями, опущенные колокольчиком к низу, украшенные разноцветными страусиными перьями, всевозможными заколками, шифоновыми цветками, шелковыми лентами. У неё даже была шляпка украшенная настоящим чучелом голубя, правда она никогда её не надевала и в одиночку боялась вытаскивать из коробки, но при случае хвастала подругам. Эту шляпку подарил ей один страстный охотник, он клялся, что самолично застрелил бедную птичку, чтоб украсить ею французскую соломенную шляпку из последней коллекции, присланной в самом начале войны в Российскую Империю. Подарок польстил Натали, но носить такую шляпку было уж слишком вызывающе даже для неё и к тому же очень трудно. Шляпка весила не меньше двух килограмм, конечно, иные модницы шли и на большие жертвы, но Натали сразу же отказалась от этой идеи. Надев золотую цепочку с подвеской в виде скрипки, Натали достала из круглой коробки зимнюю меховую шляпку, украшенную черно-белой камеей сбоку и аккуратно надев её, чтоб не примять прическу, посмотрелась в зеркало. Натали, должно сказать, знала о своей красоте и всякий раз любовалась собственным отражением, втайне думая, что однажды сделает одного из мужчин этого мира самым большим счастливцем. И с каким восхищением и гордостью этот человек будет представлять её всем своим знакомым и друзьям. Натали считала себя гораздо красивее Эммы, и не очень-то любила блондинок. Не понимала, отчего мужчинам больше нравятся белокурые женщины, когда брюнетки гораздо милее и красивее. Выглянув в окно, она заметила, что её влюбленный студент давно уже дежурит у подъезда и чтоб больше не томить его, надела шубку и вышла из дому. Огромная темно-коричневая аудитория, в которую привел её этот самый студент, была битком набита слушателями, но местечко все же нашлось. Алексей был не слишком красив, носил с собой книжки, и больше денег тратил на них, чем на свой внешний вид. Одевался он просто, только пальто его было новым и дорогим, видимо стараниями заботливых родителей пошитое у какого-нибудь семейного портного. Сев за стол и сняв перчатки, Натали скосила взгляд на пустующую кафедру. И она уже было начала скучать, как в аудиторию вошел невысокий седой мужчина в черном костюме. - Кто это? – шепотом спросила Натали у своего ухажера. - Профессор Эккерман, - отозвался тот, раскрыв одну из своих книг. – Густав Карлович. - Густав Карлович… - повторила она, заинтересованно разглядывая лектора. Это был отец Макса, старый профессор, барон, много лет назад избравший для себя Россию навсегда переехав из Германии. Некогда он занимался издательским делом, но после, продав свое дело, он полностью посвятил себя истории. Для своего возраста, а ему пятьдесят шесть лет, он был довольно неплохо сложен и ухожен. Однако лицо его тронули морщины, хотя совершенно не лишили его привлекательности. Студенты его любили, особенно им нравились лекции по истории древнего мира, к тому же он частенько пускался в разговоры и терпеливо выслушивал мысли своих слушателей, пускаясь вместе с ними в размышления. - Господа, сегодня мы поговорим о пантеоне богов Шумер. Ни для кого из вас не секрет, что древние обожествляли силы природы, - мягким, слегка бархатистым, голосом начал Густав Карлович. Зайдя на кафедру, он вышел вперед и, скрестив руки на груди, прислонился спиной к столу. Натали никогда прежде не слышала о шумерах, а уж тем более об их богах. Она с нескрываемым интересом слушала лекцию, начисто позабыв о своем поклоннике. Подперев подбородок кулаком, она не упускала из виду Густава Карловича, не в силах оторваться толи от его рассказа, толи от него самого. Прежде она считала, что всякий профессор и вообще преподаватель представляет собой нечто до смерти нудное и безынтересное, а тут даже не заметила, как пронеслась лекция и все вокруг стали собираться уходить. - Натали, пойдемте, - тронув её за руку, проговорил Алексей. - Да, - поспешно поднявшись и несколько разочарованно окинув взглядом своего студента, вздохнула Натали, но тут загорелась: - Нет! Вы ступайте, а я ещё хочу кое-что спросить у Густава Карловича. Ну ступайте, ступайте! Рассеяно отмахнувшись от него, Натали спустилась по ступенькам вниз, на кафедру, в то время как Густав Карлович собирался уходить. Заметив, что к нему направляется слушательница, он задержался, и положил свои бумаги с лекциями обратно на стол. - Простите, а можно у вас спросить… - остановившись, Натали сняла шляпку и заглянула в его бумаги. - Спрашивайте, барышня, буду рад вам помочь, - одарив её ласковой улыбкой, кивнул барон. - Я не студентка, пришла с одним знакомым, но меня очень увлекла ваша лекция. Меня зовут Натали… Наталья Розанова, - протянув ему руку без перчатки, проговорила как-то робко она. – Вы не могли бы ещё что-нибудь рассказать? - Отчего же нет, - взяв её руку в свою, Густав Карлович поцеловал её и предложил зайти в кабинет. Натали, довольная собой, с торжеством и странной никогда не приходившей к ней робостью, послушно последовала в кабинет старого барона. Густав Карлович предложил ей чаю и она, даже не подумав, что где-то в университетском коридоре её терпеливо ждет тот самый Алексей. Она и не собиралась к нему идти. Сняв шубу и расположившись на небольшом диванчике, она слушала Густава Карловича и с интересом заглядывала в книжные рисунки, которые он показывал её в подкрепление своим словам. То были фотографии и рисунки древних статуй, таблиц и фресок, о существовании коих она никогда в жизни не подозревала. Густав Карлович был польщен таким вниманием к себе молодой барышни, да ещё и вовсе не студентки, ибо тогда бы он понял вполне естественный интерес к его предмету. А главное, она не скрывала своих пробелов в знаниях и частенько переспрашивала его, морщила лоб и терла переносицу, когда не понимала о чем он говорит, и это было презабавно. Большие кофейные глаза Натали то и дело округлялись от удивления, когда она слышала какое-то новое для неё слово или имя. Она искренне и громко смеялась его профессорским, порой не всем понятным, шуткам, и восхищалась его познаниями. - Вот уж странное имя Энлиль, ни в жизнь бы не подумала, что такие имена существуют, - говорила она, листая предложенные книги. – Вы столько всего знаете, мне ввек не запомнить! Как жаль, что нигде не училась, кроме музыки. - Вы занимаетесь музыкой? – присев на диванчик рядом с ней, спросил Густав Карлович, ему уже наскучил собственный монолог, и он хотел больше узнать о своей новой знакомой. - Пою в ресторанах. А в детстве училась вокалу, игре на пианино и скрипке, правда скрипку я так и не освоила, - простодушно призналась она, и куда пропала её напускная неприступность! - Вы поете?! Ах, это очаровательно! – воскликнул барон Эккерман. – И вам нравится история? - С сегодняшнего дня. Но, пока я ещё не разобралась, толи история толи преподаватель, - склонив голову набок, проговорила кокетливо Натали. Густав Карлович вдруг залился краской и опустил глаза. Ему сразу понравилась Натали, но от неё он никак не мог ожидать такого признания, к тому же столь скорого и откровенного. Он был довольно скромным человеком, не таким темпераментным как его сын, гораздо проще и скупее на слова в обыкновенном разговоре. Это на лекциях он блистал красноречием, а вот в жизни порой терялся и мог пускаться в разговоры только с очень хорошо знакомыми и близкими людьми. Его покойная жена, Ольга Александровна, мать Макса, была женщиной бойкой, и этим-то пленила сердце тогда ещё молодого только приехавшего в Россию барона. Много лет он был вдовцом, и жениться не собирался, да и подходящих женщин на роль супруги не видел. А в женской компании всегда робел и терялся. Но вот рядом с ним сидела молодая особа, чем-то напоминающая по характеру его покойную супругу и это не могло оставить Густава Карловича безразличным. Глава вторая Домик в Тарусе Лето. Москва. 1918 год. Надев на шею, поверх розового шелкового платья, достающего до щиколоток, нитку жемчужных бус, Эмма обернулась к Натали, нетерпеливо дожидающейся её, прислонившись к подоконнику. Внизу ждал экипаж. Летний светлый день без единого облачка манил девушек на улицу, скорее в Тарусу. А там праздник, шампанское рекой, Густав Карлович, Макс Эккерман и его лучший друг Александр Понятовский уже ждали гостей, чтоб отметить окончание долгой войны. Заговорщики дожидались Высочайшего решения Императора, а вся Россия, затаив дыхание, следила за последними известиями, с жадностью выхватывая из рук газетчиков свежие издания. Стало известно, каким же образом был арестован Ленин. Арест был произведен тайными агентами русской контрразведки в Швейцарии, оттуда он ещё в начале марта семнадцатого года был перевезен в Россию. Однако Император вот уже полтора года не выносил никакого приговора, суд затягивался, и это воодушевляло революционеров на новую борьбу. Арестован был и генерал Рузский, и Гучков, и Родзянко, их всех содержали в Петропавловской крепости по всем законам и приличиям, в довольно неплохой обстановке. Натали Розен стала интересоваться не только историей, но и политикой, делясь своими мыслями с Густавом Карловичем. Каково же было удивление Эммы, когда подруга рассказала о своей влюбленности в старого барона. Каждый день Натали, откладывая все свои дела, ходила слушать его лекции, да и сам барон Эккерман приметил хорошенькую девушку, как-то воспрянул и точно помолодел. Да и разве могло случиться иначе? Переливающиеся на солнце каштановые волосы Натали, тонкие черные брови, карие глаза и прелестный голосок просто восхитили Густава Карловича. Первым делом, когда кончилась война, на радостях он пошил себе новый костюм, истратив на него целых двести рублей, и купил бриллиантовый перстень, чтобы в Тарусе сделать Натали предложение. С сыном он, конечно, посоветовался, с тем дожидаясь его с фронта, чтоб испросить согласие на столь молодую мачеху. Макс не был против, хотя все ещё немного обижался на Эмму и как-то невзлюбил певиц после этого случая, но мешать счастью отца не стал. Да и у него как-то вдруг завязались отношения с вдовой офицера Громова, погибшего в средине семнадцатого года на фронте. Александра Владимировна Громова с дочерью Татьяной переехала жить к сестре, и как-то раз встретилась с Максом в подъезде, они разговорились. Макс счел своим долгом позаботиться о вдове, да и в деньгах у него проблем не возникало, жалование, ценные бумаги отца продолжали приносить прибыль, хоть немного и упали в цене из-за войны. Натали в предчувствии помолвки надела самое лучшее платье с большим декольте, но в виду серьезности своего будущего жениха набросила на плечи легкую шаль. Она собралась рано утром, и заехала к Эмме, но та не торопилась, и они ещё успели поболтать, пока экипаж присланный Густавом Карловичем не подъехал к дому. - Поторопись, Эмма, - поглядывая в окошко, вздохнула Натали. – Не хочу заставлять милого Густава ждать. - Прежде тебя не волновали поклонники, и ты с удовольствием заставляла их томиться в нетерпении под стенами ресторана, - поправляя прическу, равнодушно заметила Эмма. - Но их-то я не любила. А вот Густав, он не такой как другие, он столько всего знает, и про императоров разных и про философов. Его так интересно слушать, ты не представляешь. Жаль, что ты не сошлась с Максом, мы бы жили в одном доме и встречались бы каждое утро в столовой, вообрази? – подпрыгнув, Натали схватила Эмму за плечи, но зацепила рукой нитку бус и они с треском рассыпались по полу. - Вот спасибо, - сердито поглядев на подругу, Эмма, переступив через бусинки, подошла к туалетному столику и извлекла из небольшой шкатулки серебряную цепочку с подвеской в виде маленького купидончика. – Теперь придется идти в серебре, как будто я нищая. - Надень золото. Тот кулон с цепочкой, - предложила виновато Натали. - Золото не идет к этому тону шелка! – вспыхнула Эмма, но вдруг поспешно надела серебряную цепочку и опустилась в кресло. – Как странно... - Что с тобой? – заметив в подруге такую резкую перемену, Натали подошла к креслу и присела на корточки напротив неё. - Никогда бы не подумала, что ты первая станешь невестой, да ещё и отца Макса. А я одна… Мне бы тоже хотелось влюбиться, стать женой. Что это я, поехали, - опомнившись, Эмма улыбнулась, скрыв нахлынувшую грусть. – Не будем заставлять твоего барона тосковать, а ту вдруг передумает и предложит руку и сердце своей горничной. - Ты что! – рассмеялась Натали. – Видела бы ты эту горничную. Такая толстая и глупая, а меня сразу невзлюбила, ну вот только стану хозяйкой, я ей покажу! Заливаясь смехом, под руку Эмма с Натали, держа маленькие чемоданчики, выбежали из дома, и не успел извозчик открыть им дверцу, как они сами ввалились в экипаж, и обе закинув ногу на ногу, махнув рукой, воскликнули: - Трогай! Экипаж понесся по Москве, минуя строгих прохожих с завистью окидывающих взглядом веселых барышень. Переваливаясь с бока на бок, шли в церковь мещанки, мимоходом читая нотации своим несчастным мужьям, не забывая грозить кулаком. Мужья, покорно кивая, уже задумывались о новой попойке, а повод-то, повод такой, что и не отвертишься и не запретишь: Победа! Мальчишки бойко торговали газетами, раздавая их серьезным господам в черных цилиндрах и меланхоличным красотками, обмахивающимися веерами из страусиных перьев. Навстречу экипажу катились пролетки с краснощекими купчихами и их тощими дочерьми жалобно поглядывающими на мамаш. Дворники дочиста выметали дорожки, вдохновившись победой русского воинства, и даже не гоняли ребятишек игравших наперегонки. До Тарусы ехать было четыре часа, но, ни Эмму, ни Натали нисколько не пугало расстояние. Миновав Москву, обе они с наслаждением любовались летним пейзажем, вырастающими из-под земли яблочными садами, колосистыми пшеничными полями, и пригородной жизнью. Со столь неожиданным замужеством Натали, Эмма всерьез начала подумывать о том, чтобы и самой обзавестись семьей. Впрочем, она по-прежнему думала о карьере и Императорском театре, но уже без особого азарта. Ни в одном из своих поклонников она не видела кандидата в мужья, хотя любой из них счел бы за счастье повести такую красотку под венец. И даже если бы сам Макс Эккерман попросил бы её руки, она бы, не раздумывая, отказала. Её ничуть не расстроила весть о том, что он собирается жениться на какой-то вдове, напротив, её эта новость чрезвычайно обрадовала. Женитьба Макса означала, что он уже позабыл об Эмме и их весьма неприятном расставании. Но что говорить, то была минутная интрижка без всяких обязательств. * Петроград. Дмитрий Печков стоял у зеркала, застегивая китель. Из кухни доносился запах пирогов. Василиса Никитична, мама, пекла ему в дорогу. Поезд из Петрограда в Москву уходил в полдень. Выглаженная белоснежная рубашка как нельзя лучше подчеркивала стройную фигуру молодого капитана. Темно-зеленый китель с красными кантами пришелся впору, новые погоны с аксельбантами чрезвычайно бодрили, предавали уверенности. Все по чину, брюки на выпуск, черные лакированные штиблеты, белые замшевые перчатки на столе, револьвер в черной кожаной кобуре. Причесавшись, Дмитрий обернулся к двери, Василиса Никитична невысокая блондинка с едва заметной проседью, никак не могла наглядеться на своего сына. Так хорошо ему было в новой форме, и он наконец-то снял чудовищную кепку, в которой ходил в банде, и надел фуражку, поправив блестящий козырек. Дело обстояло в том, что несколько лет назад, Александр Понятовский, друг Макса, отправил тогда молодого двадцати четырехлетнего в банду некого вора, по кличке Фокусник, промышлявшего квартирными кражами. Вор и впрямь был фокусником, все кражи он проворачивал как нельзя лучше, и поймать его было практически невозможно. О его неуловимости ходили легенды, но силами полиции, а главным образом самого Дмитрия, Фокусник был пойман и арестован. На его поимку и досье ушло без малого два года, а прежней зимой Дмитрию удалось обставить последний налет на мещанскую квартирку таким образом, что Фокусник со всей честной компанией попался прямо в руки полиции. Сам же Дмитрий, исполнив свой долг, немедленно вернулся в полицию и тотчас отправился на курсы в школу полицейской стражи, в виду своих прежних заслуг он пробыл там шесть месяцев. С тем он получил возможность работать не где-нибудь, а в восьмом делопроизводстве, тобишь в сыске. Назначение о произведении его в чин капитана с задержкой из-за войны пришло лишь к лету, но это нисколько не расстроило Дмитрия. Теперь ему было двадцать семь лет, он был необычаянно хорош собой, новые погоны немного старили его, впрочем, на благо. А как гордилась им мать, уж и не описать! Собирался Дмитрий в Тарусу, Понятовский пригласил его отметить назначение, и отказы не принимались. Признаться, он немного робел в больших компаниях, но ему хотелось увидеть Макса, так он им некогда восхитился при первой встрече. В спальне Дмитрия было мало вещей, письменный стол, стул, кровать, фотография отца на стене, над кроватью, небольшой диван обитый красным бархатом и дубовый шкаф. Отдернув рукава кителя, он подошел к кровати и пристально посмотрел на черно-белый снимок. Казалось, он сделал все как хотел, стал полицейским, исполнил свой долг и арестовал Фокусника с его бандой налетчиков, но всеми силами пытался повлиять на следствие, чтобы Ефима Григорьевича не наказывали по всей строгости. И в этом он немного сомневался, стыдился своих усилий, жалости к вору, но чувствовал себя его другом, однако же, предавшим дружбу. Он успокаивал себя только тем, что выполнял свой долг перед Отечеством, и это действовало. Но попыток помочь Фокуснику оставлять он не собирался. Василиса Никитична подошла к сыну и тоже взглянула на фотокарточку мужа. Всхлипнула, достала из кармана фаевого платья черный кружевной платочек, вытерла уголки глаз и погладила сына по спине. - Он гордится тобой, Митенька, - ласково произнесла она. - Да, - кивнул он, и, взглянув на часы, не торопясь поцеловал руки матери. – Мне надо ехать. - Пирожки я тебе в саквояж положила, ты уж поешь. Сам-то ты о себе никогда не заботишься, а в поезде окно не открывай, простудишься, и китель не расстегивай, - поспешно заговорила она. - Конечно. Кто же обо мне позаботится кроме тебя. К концу недели вернусь, не скучай, - выходя в коридор, с доброй улыбкой произнес он. - Сыночек, запамятовала сказать, тут нынче Прокопьевы вернулись, - уже у дверей проговорила как-то нехотя Василиса Никитична. - И что же? – развернувшись к матери, с сомнением спросил Дмитрий. – Ты же знаешь, с Дашей у меня все кончено. Какое мне дело до их возвращения? - И правильно, Митенька, вздорная она девушка, эмансипе или как там бишь, правильно, - закивала с радостным согласием женщина. – Я так, к слову, вспомнила, ну мало ли что. Надев белые перчатки, и нисколько не медля, Дмитрий взял черный саквояж. - Телеграфируй из Москвы, как доедешь, непременно телеграфируй, - настоятельно попросила Василиса Никитична. – Ну с Богом. Открыв дверь, Дмитрий вышел из квартиры. Спустился по лестнице, поздоровался с соседями, живущими этажом выше, как водится, по-офицерски. Взял извозчика недалеко от дома и велел ехать на вокзал. С семейством купцов Прокопьевых Дмитрий состоял в длительном знакомстве. Жили они напротив его дома, в десяти комнатах, на широкую ногу. Сам купец Прокопьев был человеком обстоятельным, но уж больно занятым и на дочь внимания не обращал, а та росла в салонной среде и увлекалась революционными взглядами, в шестнадцать лет остригла свои волосы и всегда носила в знак протеста короткую почти мальчишечью стрижку. Брак она не признавала, и вообще не любила ничего связанного с русскими традициями, а уж тем более с церковными. Некоторое время она была в отношениях с Дмитрием, пока отец не увез её за границу в шестнадцатом году, подальше от революции. Она особенно и не сопротивлялась отъезду, в надежде сыскать в европейских кругах прогрессивной молодежи новые знакомства с более приятной и развитой публикой. Дмитрий её отъезду не возражал, и когда она уехала, не испытал даже легкой грусти. С ней у него всегда были сложные отношения, она часто не понимала, о чем он говорит, не признавала служения Отечеству и вообще открыто презирала всякие формы власти, а уж тем более полицию. Что их связывало? Детская влюбленность, влечение, не больше. Даша была очень красива, вот только глаза у неё были злые и какие-то всегда воспаленные, она любила абсент и несколько раз покупала кокаин, как дань моде. Дмитрий же не пил совершенно, разве что вино или шампанское, а кокаин считал уделом проституток из самых дешевых борделей и неудавшихся поэтов, которые в виду отсутствия таланта, употребляли его дабы призвать искусственное вдохновение. * Таруса. Эмму и Натали встретил Густав Карлович и Макс. Обе барышни вышли из экипажа, держась за руки своих кавалеров. Макс в белом костюме, без банта или галстука, с расстегнутой на две верхние пуговицы рубашкой, сам подал Эмме руку. Прямо перед усадьбой нанятые на лето слуги, накрыли стол, белую скатерть по краю чуть трепал ветер, но блюда с кушаньями не давали ей сорваться. Неподалеку от стола Танечка устанавливала мольберт, Александра Владимировна держала коробку с красками, помогая дочери. Эмма подняла глаза на Макса и по-детски улыбнулась, опасаясь, что он все ещё гневается на неё. Но он поцеловал её руку, и они вместе пошли к столу, оставив Натали и Густава Карловича вдвоем. Посмотрев на Александру, та была одета просто, в длинном старосветском хлопковом зеленом платье, рыжие волосы были уложены в высокую прическу, напоминавшую распустившийся цветок неизвестной породы, Эмма перевела взгляд на Макса. - Ваша невеста, господин капитан? – с лукавой улыбкой спросила она. - Господин подполковник, - не без щегольства поправил он её. – И да, возможно, невеста. - Подполковник. Поздравляю вас с новым званием. Надеюсь, вы простили меня? У вас милая невеста, вы ничего не потеряли, а вот я, кажется, прогадала, - кокетливо произнесла Эмма, опустив ресницы. - Я догадывался, что певицы слишком ветрены. Но я рад видеть вас в своей усадьбе, правда. Вы прекрасны, Эмма, как всегда и надеюсь, в качестве поощрения мы услышим ваше пение, сегодня вечером? Я аккомпанирую, - легко приобняв Эмму за плечо, спросил он. - В качестве поощрения… - согласилась она. Из дома вышел Понятовский, на ходу открывая бутылку вина. Выстрелив пробкой в сторону, он разлил пенистый напиток по бокалам. Эмма подняла бокал и обернулась к Натали, так и стоявшей у экипажа с Густавом Карловичем. Старый барон, опустившись на одно колено, достал из кармана сюртука коробочку с кольцом и протянул Натали. В смятении Натали стояла перед ним, протянув правую руку для кольца, и безмолвно кивала в ответ на его слова. Было ясно, чем кончится его предложение, и Эмма с довольной улыбкой отвела от них взгляд. Не смотря на огромную разницу в возрасте, юная Натали неплохо смотрелась рядом с бароном Эккерманом, да и ему влюбленность пошла на пользу, этого уж никак нельзя было отрицать. Александра подойдя к столу, взяла бокал и посмотрела на Макса, ожидая от него речи. - Господа, - начал Макс. – Выпьем за нашу победу, она досталась нам нелегко, мы многое пережили, но остались живы и защитили свое Отечество. А те, кто погиб… - он поднял зеленые глаза на Александру и обернулся к Танечке, застывшей напротив мольберта с кистью в руке, - Те, кто погиб, навсегда останутся в нашей памяти, и потомки будут с гордостью вспоминать о том, как их предки до последней капли крови исполняли свой долг. И дай Бог, чтобы больше никогда нам не довелось пережить подобное. Выпьем, господа! Александра поднесла бокал к бокалу Макса, зазвенел хрусталь. Эмма прижала бокал к губам и сделала глоток, а после допила остаток залпом. Понятовский с Максом опустошив бокалы, бросили их на землю, разбив вдребезги. А вечером, как Эмма и обещала, она вместе с Натали спела несколько романсов. Густав Карлович с гордостью смотрел на свою невесту и не переставал восхищаться её красотой и талантом. Он сидел в высоком готическом кресле в центре зала. В углу был белый рояль, за которым играл Макс, Эмма с Натали стояли рядом с ним. Горели свечи в тройных канделябрах, Густав Карлович решил не включать электричества, чтоб не испортить обстановку. Слуги подавали кофе, сквозь открытые окна веяло летней прохладой. Расположившись на диване, рядом с мамой, в коричневом блокноте делала зарисовку Танечка. Вот из-под её пера появлялись очертания рояля, а вот пианист, и две певицы подле. Понятовский стоя в углу, напротив рояля пил кофе и его пытливый взгляд подмечал, как украдкой Макс заглядывает в ноты. * Проснувшись вместе с рассветом, Эмма надела поверх белой шелковой ночной рубашки легкий голубой халат с кружевной драпировкой. Не причесавшись, думая, что все ещё спят, она вышла на балкон и, сложив руки на перилах, опустила взгляд вниз. Издали послышался стук копыт, Эмма с любопытством посмотрела на дорогу и увидела недалеко бричку. В ней, кроме сонного извозчика, сидел молодой офицер. Проехав мимо других домов, он остановился у усадьбы, и, заплатив извозчику, отпустил бричку. - Доброе утро, - крикнула ему Эмма, приветливо помахав рукой, Услышав голос, Дмитрий поднял глаза к балкону и, увидев белокурую девушку, снял фуражку. - Честь имею, милая барышня, - негромко произнес он, заботясь о том, чтобы никого не разбудить. – А я к вам… Эмма тотчас скрылась в комнате и через минуту вышла из дому. Дмитрий к тому времени уже подошел к усадьбе и, поставив саквояж на прибранный стол, спешно снял перчатки. Потерев глаза обеими руками, Эмма окинула взглядом приезжего офицера и, спохватившись, запахнула халат. - Так вы к нам. Меня зовут Эмма, а вас? – протянув ему руку, произнесла весело она. - Дмитрий Печков, капитан полиции, - коснувшись губами её руки, робко ответил он. - Простите, что встречаю вас в таком виде, я сейчас переоденусь, Дмитрий, - оглядев себя, вдруг заволновавшись, какое впечатление она может произвести в таком убранстве, вздохнула виновато Эмма. - Нет-нет, не торопитесь, вы и так выглядите божественно. Более прекрасной женщины я не встречал. Вы позволите выпить с вами кофе прямо сейчас? – спросил он, кротко смотря на Эмму. - С удовольствием, но слуги ещё спят, - пожала она плечами. - Ничего страшного, я сам сварю кофе, но что-то мне подсказывает, что вы любите какао. Это правда? – оставив саквояж на столе, он открыл дверь, в дом, пропуская Эмму вперед. - Правда, - остановившись в дверях, улыбнулась Эмма. – Откуда вы узнали? - Догадался, - легко качнув головой, усмехнулся Дмитрий. Дверь на кухню была открыта. На часах оказалось половина шестого утра. Эмма села за стол, а Дмитрий тем временем принялся варить кофе. Наблюдая за ним, Эмма заметила, как просто все у него выходит, кофе он готовил так, словно делал это всю жизнь. Впрочем, она ничего о нем не знала и вообще видела впервые, но то, что семейство Эккерманов пригласило его в свой дом, уже служило положительным отзывом. Достав из серванта две расписные чашечки, Дмитрий поставил их на блюдца, на кухонном столе и наполнил их кипящим кофе из турки. - Значит вы полицейский? Арестовываете преступников? – спросила Эмма, заглянув в чашку с черным напитком. - Арестовываю, приходится. Зимой раскрыл одну банду налетчиков, а до этого долго работал в ней тайным агентом. Макс Густавович и Александр Львович отправили меня к ним в самое логово. А вы, наверное, только что с Олимпа спустились? – взяв двумя пальцами чашку за ручку, начал Дмитрий. - Почти. Я пою в ресторане «Марсово поле» в Москве. Вы никогда там не были? - Нет. Я живу в Петрограде, да и по ресторанам не хожу, то есть, хожу, но очень редко. Меня недавно произвели в капитана, а на жалование поручика в рестораны ходить не с руки. Но я обязательно приду к вам. - Я там познакомилась с Максом и его другом. - Значит вы с Максом, вы его невеста? – мгновенно потускнев, спросил мрачно Дмитрий. - Нет, я тут с подругой, а вот она как раз невеста, но не Макса, а его отца. А у меня одни поклонники с букетами роз после выступлений, ничего серьезного. Но, кажется, такая жизнь не слишком-то хороша, как я думала прежде, - повертев чашечку, Эмма опустила глаза. – Я мечтала о сцене, не скрою, мне нравится выступать, но однообразие так наскучило, хочется чего-то большего. - Понимаю, - кивнул сдержанно он и несмело протянул руку к Эмме через весь стол. – Выходите за меня замуж, Эмма. Ему захотелось, во что бы то ни стало, удержать Эмму, с первых же мгновений их знакомства он почувствовал что-то сильное в своей груди, что-то особенное, и откуда-то взялась совершенно не присущая ему в амурных делах смелость. Он смотрел в её голубые глаза с какой-то вдохновенной надеждой, и она, взглянув в его серо-голубые большие глаза, не смогла отвести взгляда. - Замуж? – изумленно повторила она, не заметив, как её ладонь легла в руку Дмитрия. - Вот так новость! – входя на кухню в домашнем махровом халате, воскликнул Макс. – Сразу и к делу! Дмитрий, вы меня ошеломили. С приездом, капитан! А Эмма как побледнела… - Я, пойду, переоденусь, - поспешно встав из-за стола, посмотрев на Макса, Эмма усмехнулась его слишком одомашненному виду. – Милый халатик. Дмитрий остался за столом. Обернувшись к двери, за которой скрылась Эмма, он, глубоко вздохнув уперевшись локтем в стол, приложил ладонь к щеке. Слыша, как Макс достает из шкафа бутылку коньяка, он только печально улыбнулся сам себе. Впервые он набрался смелости в разговоре с понравившейся ему женщиной, хотел показать решительным, но Макс все разрушил. А Эмма показалась Дмитрию без всякой иронии и преувеличения самой необыкновенной женщиной на свете, и он готов был вот так, ничего толком о ней не зная, упасть к её ногам. Максу видно его предложение показалось несерьезным, шуткой, а потому он, без зазрения совести отвесив пару саркастических фраз, налил коньяк в свой бокал и хотел подлить немного Дмитрию в кофе, но тот закрыл чашку рукой. - За звание, - удивленно пробормотал Макс. - Я по утрам алкоголь не пью. Это вредно… - без всякого раздражения, спокойно ответил Дмитрий. – Лучше кофе. - Ну как знаешь, старик, кофе так кофе, - убрав бутылку под стол, Макс нахмурившись, взглянул на гостя. – Понравилась Эмма? Скажу я тебе, пустой номер, я сам за ней волочился, а она ни в какую, крепость. Это тебе не австрияки, что ты. Холодная и неприступная, как айсберг. Задумавшись, Дмитрий все-таки выпил коньяку. Все его надежды так и рухнули, он прекрасно осознавал, что раз Макс потерпел фиаско, то ему недавнему поручику тут и делать нечего. И он уже был как-то рад, что Макс пришел вовремя, и ему не довелось услышать в ответ насмешку. По крайней мере, со слов Макса, именно этим все и могло закончиться. Поднявшись в спальню, Эмма достала из чемоданчика шелковое красное платье, его она хотела надеть к вечеру, но передумала. К вечеру могло случиться что угодно, а платье как нельзя лучше сидело на её фигуре и к нему не требовалось надевать какое-то особенное украшение. Причесавшись, уложив свое каре, острыми уголками вперед, она накрасила губы, и тихо пройдя по коридору, держа в руках туфли на каблуках, заглянула в спальню Натали. Но с подругой поговорить так и не смогла, поскольку новоявленная невеста была не одна. Неслышно затворив дверь, Эмма спустилась вниз, слуги уже ходили по дому, на кухне кроме них никого не оказалось. В гостином зале листала альбом с репродукциями Боттичелли Танечка, Эмма присела рядом, чтоб надеть туфли. - Доброе утро, Эмма Францевна, - оторвавшись от своего занятия, сказала Танечка. - Доброе. Что сегодня делает наша маленькая художница? Пейзаж, портрет или натюрморт? – поинтересовалась Эмма. - Пока ещё не решила, - деловито ответила девочка. – А вы кого-то ищите? - Может быть. Ты не видела такого молодого офицера? – приложив палец к губам, спросила она. - А как же, он пошел в сад, такой грустный и смешной, может его и нарисую. Как вам моя идея? – достав из-за спины альбом для набросков, прищурившись, припоминая лицо Дмитрия, пространно произнесла художница. - Идея отличная. Пойду, поищу печального офицера и обязательно скажу ему об этом, - надев туфли, Эмма поднялась на ноги, и, обойдя кухню, вышла на веранду, оттуда дверь вела прямо в сад. Густые заросли яблочных и вишневых деревьев опускали ветви под тяжестью плодов прямо на дорожку, ведущую прямо к реке. Эмма, отгибая ветки, пошла по тропинке, желая поскорее отыскать нового знакомого, так странно сделавшего ей предложение, в первые пять минут знакомства. Он стоял у самого обрыва, откуда открывался чудный вид на реку, на солнце она искрилась, переливалась лазурью, и казалось было не одно небо над головой, а ещё и второе – внизу. В руке Дмитрий держал спелое яблоко. Эмма, подойдя к нему, остановилась рядом, у обрыва, и опустила глаза вниз. Повернувшись к ней, Дмитрий замер, не скрывая восторга. Стройная высокая на своих каблуках Эмма была похожа на античную богиню. И если бы существовала Галатея, то она непременно бы повторяла тонкие черты Эммы, её гордый профиль, её изящные запястья, гибкий стан и беззащитные покатые плечи. Невольно ему захотелось прикоснуться к её коже, но он только крепче сжал в руке яблоко. - Я полагала, вы меня дождетесь. Вам не хочется услышать ответ на свой вопрос? – с улыбкой произнесла Эмма. - Вы хотите ответить? Я готов к любому вашему ответу, - с выдержкой проговорил он, однако сердце его заколотилось, в ожидании насмешки или чего-то в этом роде, как и говорил Макс. - А я думала, вы возьмете свои слова обратно или переведете в шутку. Совершенно потрясающе. Вы кажитесь серьезным человеком, но каким-то несмелым, и это очень трогательно. Я такого человека как вы ещё не видела, - без тени иронии заговорила Эмма. – А теперь берегитесь, Дмитрий, я согласна стать вашей женой. - Согласны? – разжав ладонь, он выронил яблоко. - Да. Вы удивлены, но рады… Вы рады, Дмитрий! – склонив голову набок, прошептала Эмма. Она засмеялась, и он не смог сдержать улыбки. На краю обрыва они стояли ещё долго, о чем-то говорили, смотрели на дальний берег, заслоняя руками от солнца глаза. Эмма все пыталась рассмотреть девушку, сидящую на камне на том берегу, но яркий свет мешал ей. Тогда Дмитрий снял фуражку, и надел ей на голову. Эмма, надвинув козырек на глаза, спряталась от солнечного водопада и смогла рассмотреть тот берег получше. Коротко стриженая девушка, с такой же прической как у Эммы, в цветастом платье, поднялась с камня и помахала им рукой. Эмма в ответ замахала ей и прокричала дружественное приветствие. Сбросив туфли, Эмма, придерживая платье, побежала с обрыва к воде, и, зайдя в реку по колена, повернулась к Дмитрию. Сняв китель, оставив его в саду, он спустился к Эмме. Зайдя в воду, не разуваясь, не закатав брюки, Дмитрий остановился напротив неё. Он нисколько не сомневался, что эта странная девушка с сияющей улыбкой станет его женой. Сняв с неё фуражку и отбросив в сторону, Дмитрий коснулся ладонью щеки Эммы, солнце ослепляло его, щурясь, он приблизился к ней и решительно поцеловал. Отстранившись от него после поцелуя, Эмма, озадачено покачав головой, вернулась на траву и села, проложив фуражку на свои согнутые острые коленки. Дмитрий обернулся к ней и, заложив руки за спину, окинул Эмму нежным взором. Он хотел что-то сказать, но не находил слов, так прекрасна и отчаянно решительна была эта девушка. Казалось, протяни руку вперед, в эфир и хрустальная блестящая картина в мир изойдется осколками, рассыплется и не останется ни следа, но Эмма не исчезала. Мог ли он поверить её словам? Певица, окруженная сотнями поклонников, отказавшая красавцу Максу Эккерману, да и к тому же барону, согласилась стать женой простого полицейского, не шутка? О, Дмитрий боялся, что она шутит, пусть и дала себя поцеловать, а прежняя уверенность, что она станет его женой, исчезла, и вместо неё появился страх. Он полюбил её с первого мгновений, с первой секунды, там на балконе, сонную и растрепанную маленькую блондинку в голубом халате, и как только она, не прошло и часу, стала смыслом всей его жизни. А прежде? Был ли прежде какой-то смысл в его существовании? Лишь только служение Отечеству, в память о своем отце, полицейском погибшем в девятьсот пятом году во время стачки. Но хватило бы этого смысла на всю человеческую жизнь? А сейчас, не в силах оторвать от Эммы взгляд, он не видел ни своего прошлого, ни будущего, только её и от неё одной зависела его жизнь. Под его взглядом Эмма посерьезнела и положила ладонь на траву, приглашая его сесть. Он вышел из воды в промокших по колена брюках, и опустился на траву. - Стало быть, вы полицейский, офицер, - заговорила со всей серьезностью она. – Вы создаете впечатление серьезного человека, наверняка у вас строгие родители? - У меня только мать, отец погиб в первую революцию. Почему вы спрашиваете? – пасмурно ответил он, повернув к ней голову. - Ещё в детстве я мечтала быть певицей, такая мечта была. А потом, за неимением другого, я решила следовать этой мечте. Но боюсь, что ресторанная певица не слишком-то достойная партия для приличного человека, а таким вы мне кажетесь. Впрочем, век меняется, люди становятся проще… - заговорила с печалью Эмма. – Неужели это я говорю. Несостоявшаяся революция заставила меня думать, пожалуй, что так. Что бы вам Макс ни сказал, не слушайте его. Это разное… - Но вы же дали мне согласие, - с волнением он схватил её руку, опасаясь запоздалого, но все-таки возможного отказа. - А может, я боюсь, что вы мне откажете потом, подумав лучше, - улыбнулась она. – Не торопитесь, Дмитрий. Вы и так пробудили во мне небывалые чувства, я испытывала влюбленность, хотя бы в Макса, а к вам я ощущаю что-то другое… Клянусь, что это так. Эмма встала и, не вернув ему фуражку, отправилась к усадьбе. В душе её наступил нежданный покой, ещё прошлым утром она волновалась, что Натали выходит замуж, а она так и остается в полном одиночестве. А ведь могла от этого одиночества выйти за любого офицера, за любого своего поклонника и, пожалуй что нашелся бы среди них и достойный, но Эмма хотела любви. И любовь настигла её, в Тарусе, в чужой усадьбе, среди чужих людей, Эмма не смогла от неё укрыться. Сердце её было открыто и не затянуто никакими переживаниями и потерями, она ясно увидела этот бесплотный дух созданий Афродитой или Венерой, увидела этот дух в глазах молодого капитана полиции. Она не укрывалась от него и не страшилась, что ей придется распрощаться с карьерой, с прежней жизнью, ибо ничего этого не случилось бы. Из глаз Дмитрия на неё смотрела родная, близкая душа, все разумеющая без слов, и с осознанием этого величайшего события, покой Эммы превратился в счастье. Фрейлина Её Императорского Высочества Спустя несколько дней, Понятовский покинул веселую компанию, его вызывали в полицию, а он не имел привычки манкировать своими обязанностями. Дмитрия же он оставил в Тарусе, дав ему немного времени, заметив, как стремительно развивается его с Эммой роман. Надев свою форму Александр Львович прибыл в пятницу в Петроград, было раннее утро и он решил прогуляться по городу. Закурив папиросу, он, заложив одну руку за спину, пошел в сторону Зимнего дворца. Мимо, по дороге ехала пролетка, и остановилась она как раз у дворцовых ворот. - Милостивый государь, - окликнул его женский голос, обернувшись, Понятовский увидел совсем юную хорошенькую девушку с черной копной вьющихся волос. Она, запутавшись в платье, пыталась сойти с пролетки вниз, но пола за что-то зацепилась и ей никак не удавалось. - Милостивый государь, я это вам говорю. Вы же полицейский, помогите мне, - настойчиво воскликнула она, мучительно дергая платье. - Сию минуту, - бросив папиросу, он точно мальчишка бросился на подмогу. С горем пополам он отцепил её платье и помог барышне спуститься на землю. Она деловито оглядывала юбку платья, так словно сейчас должна была явиться на торжественный прием или бал, но все же не упускала из виду своего спасителя, которого, впрочем, сама окликнула и заставила помочь. - Разрешите представиться, Понятовский Александр Львович, - не отпуская её руку, отчеканил он. - Марина, между прочим, фрейлина Их Высочества, - ответила, усмехаясь, она. – Марина Николаевна Ливанова. - Для меня это честь, Марина Николаевна, - нисколько не потерявшись, сказал Понятовский. - Не сомневаюсь. Может, вы отпустите мою руку? Меня ждут во дворце… - неторопливо промолвила Марина. - Только при одном условии, я могу вас проводить домой вечером? - нашелся мгновенно он. - Разве можно отказать такому настойчивому офицеру? – пожала она плечами, и когда Понятовский разжал ладонь, Марина задержала на несколько секунд свою руку в его руке. Она выпрямилась и оглядела его с головы до ног, точно приценивалась к покупке какой-нибудь ткани для нового туалета. Понятовский был молод и достаточно красив, но она рассматривала его так не из праздного любопытства. Он кого-то ей напомнил, но Марина никак не могла разобрать кого именно. Слишком уж далекими, хотя и приятными, были те, совершенно детские воспоминания. Молодая восемнадцатилетняя фрейлина Великой княжны, она всегда приезжала к дворцу вовремя, но сегодня могла опоздать, а ведь ещё минуту назад так отчаянно торопилась, что едва не порвала платье. Прозрачные серые глаза Марины остановились на погонах Понятовского, ей не составило труда понять, в каком он звании. До Зимнего дворца оставалось всего несколько шагов, однако часов при себе Марина не имела, а спросить время у Понятовского, она как-то не догадалась. - Если ж вы хотите встретиться со мной, то в пять часов вечера я отправляюсь домой, - произнесла уже более женственно и мягко Марина. - Я буду вас ждать на этом же месте, сударыня, - поклонившись ей, Понятовский сделал шаг назад и с улыбкой, поправив фуражку, развернулся на каблуках назад. Марина подняла на него глаза с каким-то небывалым изумлением, за эти годы он ничуть не изменился. Тот самый милый поручик, подавший ей, тогда ещё совсем ребенку, потерянный колокольчик. Вот и тогда, с колокольчиком в руке, влюбленная в престранного незнакомца, маленькая Марина стояла посреди зала и смотрела на его удаляющийся силуэт. Много времени она мечтала о встрече с ним, вспоминала его на сон грядущий, но все-таки забыла, детские грезы и новые знакомства отдалили образ молодого офицера, сделав его лишь призраком. А теперь призрак вернулся к ней во плоти, и снова, как тогда, пришел на помощь, но уже не с колокольчиком, а с юбкой, запутавшейся в ступеньках пролетки. Марина была поражена этой встрече, и, зайдя за ворота дворца, скрывшись в цветочной аллее, она долго не могла прийти в себя. И уж конечно опоздала, заставив Её Высочество Татьяну ждать. Но, строгая Татьяна, самая любимая и заботливая дочь Александры и Николая, нисколько не досадовала, она никогда не теряла времени даром и, достав краски, принялась рисовать. Татьяна Николаевна обожала рисование, но у неё выходило не так хорошо, как у Марины, а оттого Великая княжна прибегала к её советам и усидчиво выслушивала критику и подсказки своей фрейлины, на этом они и сошлись четыре года назад, познакомившись на приеме. Тогда Марина со своими родителями приехала в Ливадию, и, Вырубова, хорошо знакомая с семейством Ливановых, пригласила на обед, по случаю дня рождения Татьяны. Никакого празднества, даже званого ужина не было и вовсе. Император весь день провел со старшей дочерью Ольгой, вместе они ездили на панихиду по Петру Шереметьеву, а Татьяна вместо того гуляла с ещё четырнадцатилетней Мариной и живо интересовалась её успехами в рисовании. Марина пришла в полный восторг от княжны, та была не избалованной, крайне серьезной и какой-то особенно величественной в свои семнадцать лет. Казалось, будто никакая она не принцесса, а самая настоящая царица. В её лице, в осанке, в неторопливых жестах и размеренной речи, было что-то царственное, не поддающееся обычному человеческому восприятию. В мистику Марина верила отчасти, но глядя на Татьяну, тут же сама себе и решила, что именно её и никого больше, Господь создал для царствования и продолжения рода великой династии. Служить Великой княжне было для Марины не только честью, но и высшим счастьем, она посвятила ей всю себя, словно бы та была её сестрой. Они всегда были равны друг другу, Татьяна в личной беседе говорила просто и всячески презирала высокомерность, порой присущую титулованным особам. Она, впрочем, соблюдала все традиции и требовала, чтобы окружающие были учтивы и обращались к ней по статусу, ежели, конечно, речь шла о беседе или какой-нибудь прогулке, где участвовали более двух человек. Один на один, Татьяна разрешала общаться к ней по имени, без всяких условностей, но только близким и доверенным людям. Со слугами она была добра и ласкова, как любящая мать со своими детьми, а если и бранила за какую-нибудь оплошность, то в том же материнском тоне. Марина видела внутреннюю силу Татьяны и хотела, мечтала на неё походить, да и разве можно остаться безразличной к этой юной княжне… И Марина всегда делилась с ней всеми своими секретами и тайными помыслами. Вот только в этот день, после встречи с Понятовским, не спешила все рассказывать. Она и сама толком-то не понимала, что выйдет из их уговоренной встречи, да и придет ли он. Но ей хотелось встретиться с Понятовским вновь, хотелось узнать, помнит ли он о той девочке с колокольчиком. Заметив, что Марина порой как-то теряется, погружается в свои мысли на несколько секунд, Татьяна не стала её расспрашивать. Княжна и сама частенько уходила в свои грезы о Малама, своем возлюбленном, он приходил во дворец каждый день, на час, на полчаса, а иногда на несколько минут, только чтоб полюбоваться ею. С нетерпением дождавшись пяти часов, Марина простилась с Великой княжной и, поправив прическу, вышла из дворца. На улице было людно, дорогу заполонили пролетки, смешавшись с машинами, шли и спешили, каждый по своим делам, торговцы, курсистки, студенты и важные дамы, возвращались со своих служб мелкие чиновники, расклейщики покрывали столбы для афиш новыми объявлениями. Марина не заглядывала в афиши, она стояла у закрытых за нею ворот дворца, держа в руке крохотную сумочку из бисера, на тонкой цепочке, но взглядом никого не искала, и вообще не смотрела по сторонам. - Марина Николаевна, - произнес Понятовский, подойдя к ней с левой стороны. В руке он держал небольшой букет белых роз и был чрезвычайно спокоен, но не самоуверен, а как-то выдержан. - Вы пришли вовремя, - подняв на него глаза, Марина протянула руку к букету. – Спасибо за цветы, они мне нравятся. - Ну слава Богу, а то я знаю одну барышню, которая цветы терпеть не может, представляете? – с усмешкой произнес Понятовский и предложил ей свою руку. - Неужели такие женщины бывают? Вы меня не разыгрываете? – спросила она, взяв его под руку. - Нисколько. Это знакомая моего лучшего друга, барона Эккермана, она певица, но высшей степени порядочная, только вот слегка… экзальтированная. - Певица, тогда это вдвойне странно, а как же поклонники, что же они ей дарят вместо цветов? Женщины должны любить цветы, розы, да какие угодно, - пожала плечами Марина. – Скажите, Александр Львович, а вы… не помните один бал, давно, и девочку обронившую колокольчик, только не смейтесь над моим вопросом, - с волнением сказала Марина и, поднеся букет к лицу, медленно, для собственного успокоения вдохнула душистый запах роз. - Отчего же не помню. Премилая была девочка, волосы у неё были такие же вьющиеся как у вас. Она стояла у дверей в большой зал и, кажется, немного испугалась такого наплыва людей. Крохотная, а вокруг все высокие, большие, - с ностальгической усмешкой произнес Понятовский, но опомнившись, повернул голову к Марине. – Погодите, не вы ли эта девочка? - Я. Я вас почти сразу узнала сегодня, как же я в детстве, после одной только с вами встречи, мечтала выйти за вас замуж. Вы мне представлялись эдаким рыцарем, - смело призналась Марина. - Некоторые мечты вполне могут сбыться, Марина Николаевна, - слегка потрясенный её откровенностью, вздохнув, ответил Понятовский. – Надеюсь, что вы не изменили своим мечтам? Не ответив, Марина только смущенно рассмеялась и этим очень воодушевила Понятовского. Вместе они шли по людной улице, пока не свернули к Александровскому саду. Марина положительно ему нравилась, а после смерти жены, это была первая женщина не оставившая его безразличным. Он не говорил Марине о том, что вдовец, боялся, что это оттолкнет девушку или опечалит. Они так весело болтали, позабыв обо всем на свете, что обрывать разговор грустными признаниями было бы бестактно, да и сам Понятовский хотел поскорее забыть прежнюю жизнь, начать все заново. Прошло уже шесть лет, как его супруга умерла от чахотки, он уже стал её забывать, война заняла все мысли, но вот она кончилась, а вслед за ней настало время провести черту, отделить себя от прошлого и, наконец, без страха шагнуть вперед. Погода была теплой, солнце опускалось за горизонт, и ближе подступала прохлада. А в парке, под великодушными кронами деревьев, в тени ото всех и всего, можно было спокойно встретить закат. Понятовский предложил сесть на скамейку, Марина, согласившись, попросила его купить мороженого. Неподалеку, она знала, было кафе, да и торговцев был полно, они ходили повсюду с мороженым и лимонадом, с пряниками и сушками, с леденцами и горячими пирожками с десятком самых разнообразных начинок. Понятовский оставив Марину на несколько мгновений, в кафе взял вазочку с мороженым. Он не знал, чем можно было произвести на Марину впечатлением, впрочем, её рассказ о колокольчике уже говорил о том, что она смотрела на него не просто как на знакомого. И пусть это было много лет назад, не судьба ли сводила их вместе теперь? Марина, помешивая мороженое ложечкой, спрашивала Понятовского о его службе, о революционерах, интересовалась его мнением и беспокоилась, не случиться ли нового восстания. Понятовский успокаивал её, считая, что революция больше невозможна, и не упустил возможности, задать один из самых острых и часто обсуждаемых в любых обществах вопросов: - Что же там было с Распутиным, правда ли что он творил чудеса? Марина смерила Понятовского строгим взглядом, ей были ненавистны все эти мещанские сплетни, но по его глазам она поняла, что ничего дурного он и не думал. И спросил не ради смеха, а, возможно, чтоб убедиться в собственных мыслях, уж точно не имеющих ничего общего с суждением толпы. - Чудеса это или нет, я не знаю. Мальчику становилось лучше это так. Я хорошо знаю Анну Вырубову, а она боготворила Григория Ефимовича. Что бы там ни говорили, какие бы наветы не возводили на неё, на Императрицу и на Распутина, все это ложь. Не верю, чтобы дар, а тем более дар целительства давался злым людям. А у Распутина был дар, был… - отставив мисочку с мороженным в сторону, сказала Марина. – Вы видели фотокарточки Распутина? Видели его глаза? Такие просветленные и мудрые. Знаете, ведь не нужно много книжных знаний, чтоб быть мудрецом, он не знал грамоты, писал как ребенок, но всегда приходил на помощь тем, кто в ней нуждался и словом и делом. Переезд Простившись с гостеприимным Густавом Карловичем и с Натали, Эмма с Дмитрием отправились в Москву. Оттуда Дмитрий в тот же день собирался выехать в Петроград, а там уж приступить к делам. Извозчик поднял складную крышу ландо, так летняя жара казалась более сносной. Да и ехать четыре часа под палящим солнцем было опасно, особенно для особы женского пола, впрочем, Эмма была выносливой, за всю дорогу она ни разу не раскрыла веера. Дмитрий сидел подле неё, положив свои белые перчатки на колени и расстегнув верхние пуговицы кителя. Он не хотел, чтоб дорога кончалась, тогда бы вскоре пришлось разлучиться с Эммой. Как нелепо это было, она пела в Москве, а он служил в Петрограде и никак не мог оставить свою службу. Эмма думала об этом и была молчалива, её и саму печалила мысль о расставании. Всего несколько дней они провели вместе в Тарусе, но она и помыслить не могла, что ей придется вернуться в свою пустую квартиру и продолжить жить без него. За эти дни они только и делали, что разговаривали, вместе бродили у реки, обедали сидя не друг напротив друга, а рука об руку. Эмма больше не смотрела на безмятежный пейзаж, как это было по дороге в Тарусу с Натали, она упрямо глядела на свои руки и мысленно молила извозчика не торопиться, но тот отчего-то гнал лошадь. Вслух просить об этом она не решалась, её слова прозвучали бы смешно и глупо. О, как она хотела, чтоб этот день никогда не заканчивался, чтоб Дмитрий задержался в Москве или позвал её за собой в Петроград. Разве она думала, отправляясь в Тарусу, что вернется оттуда до того измененной, до того иной, без прежних пустых мечтаний о карьере, о поклонниках и обо всем, о чем мечтают девушки в двадцать лет? Она смотрела на острый профиль Дмитрия, оттеняемый навесом ландо, блестящий, чуть взмокший от раскаленного воздуха, на его плотно сжатые губы и резко очерченный точеным изгибом подбородок, и готова была позабыть все условности этого мира и века. Эмма мечтала в эти мгновения припасть к его губам и целовать так, как никогда ещё она никого не целовала. Она желала без остатка отдать себя в его владение, умереть в его объятиях и ни о чем не думать, только бы ощущать его руки на своей коже не час, не день, а все века, отведенные человечеству. Знал ли он о её мыслях? А если бы узнал, что тогда бы он сказал, а что сделал бы? Как бы посмотрел на неё? Повернувшись к Эмме, Дмитрий заметил её взгляд, а она не попыталась увести глаза. Какой смелой стала она за последние дни, невероятно откровенной и в то же время такой чистой и простой, но только с ним. С Максом она, как и прежде сохраняла расстояние, обращаясь дружески, но с присущей ей обыкновенно кокетливой отстраненностью. - Я постараюсь приехать к вам как можно скорее, - проговорил он, подняв свою руку, ладонью вверх к ней и Эмма тотчас вложила в неё свою руку. – Хочу побывать в «Марсовом поле», услышать, как вы поете. - Дмитрий, а что если… если я… - начала она, как-то робко, сознавая, что идет на необыкновенную крайность и замолчала, рассеяно опустив взгляд на его перчатки. - Если вы? Смелее, Эмма, что вам от меня скрывать? Скажите то, что хотели, - мягко произнес он и, прижав её руку к своим губам, исподлобья с мальчишески восторженным взглядом заглянул в её лазурные глаза. - Как вы смотрите на меня, - смутившись, прошептала она. – Ни один мужчина, клянусь вам, не вгонял меня в краску. Ответьте первым вы, что вы ко мне чувствуете? Что? - Я вас люблю, - немного отстранив её руку от своих губ, произнес без всякой иронии и даже как-то болезненно Дмитрий. Его горячее дыхание обдало руку Эммы жаром и она, вздрогнув, испуганно ссутулила плечи и крепче сжала пальцами ладонь Дмитрия. Извозчик, невольно прислушавшись к их разговору, обернулся, но они его не заметили, да и до него им не было никакого дела. Лошадка чуть притормозила, замедлила ход и извозчик, вернувшись к ней, не стал подгонять. Спешить было некуда, а тревожить две возлюбленные души и вовсе безжалостно и жестоко. Сосредоточившись на дороге, и став, словно, невидимкой, извозчик старался не разбирать произносимых своими пассажирами слов, уж слишком они были личными, не для посторонних глаз и ушей. Эмма, преодолев все, вбитые ей в голову в детстве, моральные преграды, прижалась щекой к влажной щеке Дмитрия. Едва различимым с лиственным шелестом, обволакивающим дорогу, шепотом, заговорила: - За эти дни, нет, не так. В одно мгновение, только увидев там, на балконе, я полюбила вас, такой любовью, которая бывает на свете. Я готова приехать к вам в Петроград, как вы скажете. Но не судите меня строго, говорю так из одной любви, и кажется день, прожитый без вас, хуже всякой пытки. Она не слышала собственных слов, но до того взволновалась, до того извелась, что страшно побледнела и без сил уронила голову на его плечо. Вцепившись обеими руками в плечо Дмитрия, она только в такой близости чувствовала себя под защитой. От кого же она защищалась? От него самого? Она боялась, что не до конца его узнала и в её глазах, в глазах влюбленного человека, невольно создался ложный, слишком идеалистичный образ Дмитрия. Эмма ждала, будто казни, что он сочтет её слишком ветреной, несерьезной и охладеет, и из его глаз исчезнет восторг. А ей уже полюбился этот взгляд, с таким восторгом и любовью на неё никто не смотрел. Словно испуганная девочка, она, уткнувшись носом и губами в его плечо, в китель, затаенно поглядывала на него большими жалобными глазами. - Эмма, моя милая Эмма, - он, коснувшись пальцами её подбородка, поднял девичье лицо, обратив всю её к себе. – Как вы могли подумать, что я стану вас судить? Вы представить себе не можете, как я счастлив, вы сделали меня счастливым. И можно ли мне ещё чего-то хотеть от этой жизни, раз вы… вы, самая прекрасная, самая божественная женщина во всем мироздании признались мне в своей любви? Выдохнув, Эмма теперь уже спокойно опустила голову на его плечо. Больше не было никаких сомнений, она ясно решила ехать в Петроград, не сейчас, вместе с ним, а одной, к нему, вслед за ним. Ей ещё предстояло уладить множество дел в Москве, переговорить с Черутти и объяснить ему причину отъезда, возможно, выспросить несколько адресов Петроградских ресторанов, обзавестись рекомендациями, чтобы по приезде устроиться безо всяких сложностей. Эмма не посвящала Дмитрия в свои мысли, не хотелось его обременять, она привыкла полагаться на саму себя, и в этом преуспела, а потому ни словом не обмолвившись обо всех трудностях, заключавшихся в перемене места жительства, она пообещала приехать в ближайшие недели. Дмитрия взял с неё слово, что она уведомит его телеграфом сразу, как только возьмет билет на поезд, дабы он встретил её и отвез к себе домой. Эмма пообещала, но уже тогда, дав слово, знала, что не сдержит его. О каком доме могла идти речь? Он жил в трех комнатах с матерью и Эмма не представляла, как появится в его доме в образе недавней знакомой. Она уверилась, что мать Дмитрия, какой бы он замечательной её ни расписывал, не поверит в то, что несколько дней знакомства могли всерьез сделать Эмму его невестой. Нет, так прямо с вокзала, с вещами, невозможно было идти в приличный дом, тем более Дмитрий наверняка расскажет матери, что Эмма певица. А к певицам доверия нет. Дойдя с Дмитрием до перрона, а он купил билет в Петроград за двадцать минут до отправки, Эмма много-много раз успела пообещать, что непременно приедет. Она так крепко держала его руки, не отпуская ни на секунду, и ревниво поглядывала на поезд. Поезд вмиг сделался для неё разлучником, отрывающим и уносящим её любимого прочь, в город с запахом болота. Перед самой отправкой поезда, Дмитрий, крепко обняв Эмму, поцеловал её, запечатлев в поцелуе всю свою любовь. Порывисто он отшатнулся в сторону, не стерев со своих губ размытый след губной помады Эммы, и взбежал по ступенькам в вагон. Он не в силах был смотреть на неё, разделяемый прозрачным стеклом, отъезжая, а Эмма не искала его взглядом, она присела на лавочку, и поспешно достав из сумочки шелковой платочек, прижала его к глазам. Её печаль сменилась смехом, она подивилась самой себе, ведь причин для слез не было, а столь короткое расставание до того чудной повод! Но точно половину сердца оторвали, да-да, половина сердца поехала в Петроград, а другая осталась в Москве. Домой Дмитрий приехал задумчивый и уж слишком тихий, ему требовалось все обстоятельно обдумать. Он ни мгновения не сомневался, что вскоре женится, а значит, необходимо будет взять квартиру, рассчитать жалование, обдумать свадьбу. Но он был поистине рад, что у него появились такие мысли, что будет семья, со временем дети, и все устроится. Поставив саквояж в коридоре, он снял ботинки и, на ходу расстегивая китель, зашел в гостиную комнату. Василиса Никитична сидела в плетеном кресле-качалке за вязанием. Вязала она крючком и чаще всего большие салфетки, их у неё накопилось уже две полки. Вязать она начала после гибели мужа, чтоб отвлечься от дурных мыслей и занять себя в свободное время, а его у неё было предостаточно. Дмитрий, бывая дома, всегда все делал сам и убирал и готовил, так он проявлял свою заботу о своей любимой маменьке. Она одна составляла всю его семью, но теперь-то все изменилось, и в его сердце появился ещё один человек. Оторвавшись от вязания, Василиса Никитична подняла голову и ласково улыбнулась сыну, протянув к нему обе руки. Дмитрий подошел к матери и присев рядом, на стул, обнял её. - Как отдохнул, понравилось тебе в Тарусе, Митенька? – спросила она. Выглядывая из кругленьких пенсне на сына, она заботливо поправила рукой воротник его рубашки, выбившийся из-под стойки кителя. - Понравилось. Эккерманы очень милые люди, но я тебе уже об этом говорил. Был и Александр Львович, он уехал раньше меня, завтра в полиции встречусь с ним, - отвечал Дмитрий, сосредоточив взгляд на шкатулке с разноцветными клубочками ниток, стоящей на высокой, квадратной подставке для цветов. Проследив за его взглядом, Василиса Никитична как-то обеспокоилась, и, переложив вязание с колен в шкатулку, поднялась. Дмитрий и не заметил, как она встала. Мысленно он все ещё был с Эммой на перроне и не уставал вспоминать её белые локоны и растерянный взгляд, а особенно волнительным в памяти восставал их разговор в ландо. Он до того погрузился в воспоминания, что ощущал её прикосновение к своему плечу. - Митенька, что сделать тебе на обед? – проговорила, не скрывая в голосе беспокойства, Василиса Никитична. - Да, завтра… - кивнул он, даже не повернувшись к ней. – Отпуск только до понедельника. - Сынок, что это ты? – приложив ладонь к его лбу, инстинктивно, проверяя, нет ли жара, вкрадчиво проговорила женщина. – Ты Прокопьеву видел? - Кого? – рассеяно переспросил он, нахмурившись. – Нет, не видел. Ты знаешь, мама, я скоро женюсь, думаю осенью. - Женишься? – так и рухнув в кресло-качалку, пробормотала Василиса Никитична. – Как же это ты женишься? Разве ты влюблен в кого-то? - Нет, - качнув головой, он сфокусировал взгляд на матери и улыбнулся. – Я не влюблен. Я люблю. - Любишь? – пристально всматриваясь в лицо сына, с вдруг оживившейся улыбкой, сказала Василиса Никитична. – Ну если любишь, то женись. Может, поведаешь своей матери, как зовут твою любовь? Ах, сыночек, вижу, что любишь… и сильно любишь. - Её зовут Эмма. Она гостила у Эккерманов, поет в ресторанах, в Москве, собирается переезжать ко мне сюда, - признался он, но без смятения, спокойно и серьезно. Дмитрия не тревожило, одобрит ли мать такое скорое его решение, не упрекнет ли в любви к певице. - Певица? Вот так и собирается из Москвы к нам? Спустя три дня знакомства? С ума вы верно сошли. Ведь это столько забот, и поселить её у нас надо, и чтоб по всем правилам… - заволновалась Василиса Никитична. – Она-то хоть приличная? - Это лишний вопрос, - похолодев, отстраненно ответил он. – Я полагаю, что и все остальное решу сам. Мы будем жить отдельно, как только она приедет, я найму квартиру. - Ох, не нравится мне твоя затея, сыночек. Чем у нас-то плохо? Три комнаты и простор, и платить лишних денег не надо. Верно, она к роскоши привыкла, певица все-таки, а у них там совсем другие нравы. Апартаменты у ней видно не чета нашим. - Вздохнула с сомнением она. – Ты не горячись, сперва пусть приедет, познакомишь нас, а там видно будет. - Ты не понимаешь, я не спрашиваю твоего совета, а говорю то, что есть. Смирись с этим, больше от тебя ничего не требуется, - хладнокровно произнес он, хорошо зная свою мать. Будь он хоть сколько-нибудь мягче, она непременно бы продолжала свои домыслы и зашла бы в рассуждениях слишком далеко. Василиса Никитична была хоть и простой женщиной, но любила похозяйничать и поважничать, иногда доходя до предела, но сын всегда вовремя старался её осаждать, и она ничуть на него не гневаясь, затихала и с уважением относилась к любому его решению. Она заботилась о нем, беспокоилась, но сознавала, что её сын давно вырос, и у него не было надобности советоваться с ней в каждом вопросе, а зачастую Василиса Никитична и сама не могла толком-то ничего подсказать ему. Да и что может посоветовать обычная домашняя женщина, мать, а в том и вся её суть, в материнстве, полицейскому? А в семейных делах? Она всю жизнь полагалась на своего мужа, а потом на сына. Уже в пятнадцать лет он сам взял её под свою опеку, а не наоборот. Нет, она могла испечь вкусный торт или пирожки, отнести его туфли к сапожнику, чтоб поменять подошву, сходить за продуктами на рынок и в магазин, выбрать свежую рыбу или спелый арбуз, но на этом вся её деловитость и познания заканчивались. Ссора Проводив Дмитрия, Эмма вернулась домой. С этого самого дня она только и думала что о переезде. Ей поскорее хотелось собраться, договориться обо всем с Черутти, и покинуть Москву. Родителям в Псков она не писала, знала, что они не одобрят, да и с тетушкой не говорила. Она уезжала в тайне ото всех, самоотверженно и единственно полагаясь во всем на Дмитрия. Без него оставаться в Москве становилось все более невыносимо, она несколько раз выступала в «Марсовом поле», только из-за денег, чтоб хватило в Петрограде на первое время. У ней было около шестисот рублей наличных, этого вполне бы хватило, чтоб нанять хорошую квартиру, обосноваться как следует в незнакомых условиях. Да и драгоценности могли сгодиться, если уж понадобятся большие деньги. На этот счет Эмма была спокойна. Из Пскова она приехала в Москву с двадцатью рублями в кармане, правда тетушка взялась о ней позаботиться, но Дмитрий уже сейчас ей значительно ближе всех родственников. Не о чем было волноваться. Она ходила по своим комнатам, заламывая руки, и думала, что взять с собой, а что оставить как лишний багаж. Много ненужных платьев и юбок она решила не брать, но выбрасывать пожалела, все вещи были хорошие, вот только отчего-то не пришлись ей по вкусу тотчас после первой примерки. Их она собиралась отдать Натали на хранение, а некоторые просто подарить, чтоб не пропадали зря. Но Натали все ещё гостила в Тарусе, видимо размышляя обоюдно с Густавом Карловичем о предстоящей свадьбе. Черутти принял слова Эммы об отъезде чрезвычайно раздражительно, он не хотел терять такую певицу, а вместе с ней и часть посетителей «Марсового поля», многие приходили в ресторан только, чтобы насладиться её чудным голосом. Он отказался ей помогать с устройством в Петрограде и даже пригрозил, что свяжется с рестораторами, и они не примут её там. Но Эмму нисколько не напугали его слова, она хладнокровно выслушала все, что он сказал. Ей было как-то радостно понять, с каким мелочным и низким человеком она имела дело. Не испытав никакого сожаления, она попросту рассмеялась ему в лицо, сказав, что счастлива порвать с ним все коммерческие отношения. Эмма не терпела подлости и шла к Черутти с искренностью, рассказав все причины своего отъезда без утайки, надеясь на понимание, но вышло иначе. Нетерпеливо она дождалась Натали, та приехала окрыленная и без умолку стала нахваливать Густава Карловича, поведав, сколько денег он намеревался истратить на свадьбу. Он уже подыскал хорошую портниху для подвенечного платья Натали, заплатив ей полторы тысячи на первые расходы. Такая баснословная цифра поразила Эмму, она и не представляла, что можно выбросить столько денег на одно только платье, но Натали, верно, гордилась этим. Впрочем, свадьба-то была необычной, женился барон, на свадьбу обещали приехать брат и сестра Густава Карловича, и видно было, с каким размахом пройдет торжество. На пальце Натали сверкало бриллиантовое кольцо, она нарочно надела только его, сняв все остальные украшения, даже браслеты, чтоб её статус был заметен всем вокруг. Она деловито рассуждала о предстоящей свадьбе и медовом месяце в Грайфсвальде, представляла себя в замке и на приемах, так воодушевившись этим, что и не думала о выступлениях в ресторанах. Теперь ей было не до пения, и она собиралась учиться, посещать курсы, особенно те, что вел сам Густав Карлович. Её впечатлила история, она читала книги из библиотеки Эккерманов, проводя в кабинете своего жениха больше времени, чем он сам. Эмме нравились перемены в настроении подруги, она видела, как та становиться серьезнее и взрослее. - Завтра мы идем в театр, - рассматривая свое кольцо, сидя на диване, говорила Натали. – Помнишь мое темно-синее платье? Закрытое? Я его надену. - А я завтра уезжаю в Петроград, - робко произнесла Эмма, стоя у окна, прислонившись спиной к подоконнику. - Надолго? – не отрывая сосредоточенного взгляда от кольца, спросила Натали. - Навсегда. Я еду к Дмитрию, а потом мы поженимся. И я хотела попросить тебя… - Как это? Сколько времени ты его знаешь! – перебив подругу, воскликнула Натали, подскочив с дивана. – Нет, это решительно невозможно! Я росла с Димой в одном доме, правда он был старше, но даже после стольких лет знакомства… мне нечего о нем сказать. Он всегда был довольно закрытым человеком, молчаливым и задумчивым, а его служба в полиции вовсе не делает его благородным. - Я не буду брать с собой все вещи, хочу оставить у тебя половину, ты же не будешь против? – не обратив внимания на протесты, все так же спокойно и немного смущенно произнесла Эмма. - Нет, ты слышишь себя? О чем ты говоришь? А если он мошенник, какой-нибудь Дон Жуан, а ты вот так все бросаешь и уезжаешь. И это ты, Эмма! Ты всегда была сдержаннее и умнее меня, а сейчас так просто бросаешься сломя голову куда-то… - Наташ, я счастлива, не надо все портить. Пожалуйста, не говори со мной так, - Эмма с укором посмотрела на подругу и, покачав головой, зашла в спальню. Натали зашла следом за ней и, остановившись в дверях, увидела, два собранных чемодана, билет, на туалетном столике, до Петрограда и разбросанные по полу вещи. Эмма легла на кровать, заложив руки под голову и подняв глаза к потолку, таинственно усмехнулась. Она считала дни и выбросила отрывной календарь, он был слишком медлителен, а ей хотелось быстроты. Каждую ночь, ложась в постель, она принимала все усилия, чтобы поскорее уснуть, во сне часы превращались в едва уловимые мгновения, но сон приходил не сразу. А закрыв глаза, она видела перед собой затененный профиль Дмитрия, в ландо, словно картину, нарисованную самим Создателем. Мог ли человек создать такое волшебное видение? Только природа и высшие силы. Как упала тень на его лицо, как укрыла его и сделала его ещё прекраснее, чем он был. Эмма знала, что тот образ, те божественные секунды на всю жизнь запечалились в её сердце и на все бессмертие – в душе. Ну разве она могла все объяснить Натали, чтобы та поняла её? Простыми словами это невозможно было сделать. Конечно, и Эмма ясно сознавала, Натали не видит Дмитрия таким, как она. Что видела Натали? Мужчину среднего роста, хорошо сложенного, стройного и даже несколько худощавого, со светло-каштановыми волосами, зачесанными с пробором на левую сторону, и только. А прежде, худощавым подростком, здоровающимся с ней на лестничной площадке, всегда учтиво, но сухо и слишком сдержанно. Она не назвала бы его красивым, но тут дело было во вкусах. Натали была влюблена в Густава Карловича, а тот выглядел, да и был много старше Дмитрия, и сравнивать не с чем. Макс, вот истинный красавец, но Эмма видела душу Дмитрия, а она у него была прекрасной, родной, такой близкой и необыкновенно светлой и это она поняла лишь от одного взгляда, от встретившихся взоров. Дмитрий виделся ей божественно красивым, а вместе с тем и необходимым, словно воздух или кровь, текущая по венам, заставляющая сердце биться с новой, большей силой. Ни одно слово и увещевание не могло бы изменить её решения. Присев на кровать, Натали только подивилась очарованному выражению на лице Эммы. Как её можно было отговаривать? Она была похожа на блаженную и если существовали ангелы, то Эмма в своей любви походила на ангела. - Ты так влюбилась? Но, если что-то пойдет не так, ты вернешься? – обеспокоено спросила Натали, взяв подругу за руку. - Мы повенчаемся. Но ведь я католичка, а он, он же православный, - подняв голову, растерянно заговорила Эмма, но тут снова улыбнувшись, опустилась на подушку. – Это не важно. Теперь дозволяется венчаться с иноверцами, да и какая разница, что мне до религий… Ты тоже, однако, выходишь замуж за немецкого барона, он кто? - Лютеранин, - ответила Натали, видя, что любые её вопросы остаются без ответа. - Такая условность. Я не религиозна, ты тоже, думаю, что и Дмитрий… Я еду к нему завтра, мы никогда не расстанемся, будем вместе, ты же приедешь на наше венчание, - мечтательно прошептала Эмма, и резко сев на постели, обняла Натали. – Порадуйся же за меня, я встретила своего человека, понимаешь? Своего! Натали согласилась взять вещи Эммы к себе на хранение, она в скором времени намеревалась переехать в квартиру Эккерманов, а там целых одиннадцать комнат, и для гардероба места хватит. На вокзал она Эмму не провожала, та поехала сама, с двумя чемоданами и небольшим саквояжем, извозчик помог, за плату, донести все до самого купе, а там она собиралась взять носильщика до камеры хранения. Разместившись в купе, Эмма села на свой диванчик и положив руки на столик, выглянула в окно. Она полюбила Москву, но уезжала с легким сердцем, представляя встречу с Дмитрием и чувствовала себя самой настоящей женщиной, совершающей наисерьезнейший и обдуманный поступок в своей жизни. Невидящим взглядом, погруженная в сладостные думы, Эмма не замечала, как за окном кончается Москва, начинается пригород, леса, небольшие станции, складно одетые люди, снующие по перронам, поглядывающие на часы и крутящие головами туда-сюда, в поисках неизвестно чего. В сумочке её лежал небольшой блокнотик, где она записала адрес полицейского департамента, где служил Дмитрий, чтоб ненароком от волнения не забыть его. Но с утра, в тот самый день, когда поезд Эммы подъехал к Петрограду, на службу к Дмитрию пришла высокая стройная барышня в модном французском платье и небольшой шляпке с опущенными полями колокольчиком. Черноволосая, с короткой стрижкой, уложенной волнами, со строгими чертами лица, небольшими чуть раскосыми глазами, и презрительным изгибом чуть пухлых губ, девушка, была дочерью купца Прокопьева. Не заходя внутрь полицейского участка, она попросила одного из полицейских позвать Дмитрия Печкова, не забывая при этом держаться со снисходительным самодовольством. Ей и в голову не приходило, что за эти несколько лет у Дмитрия могла появиться другая женщина, он не был похож на увлекающегося мужчину, и в этом, по её мнению, была единственная его ценность. Стоя у здания, Дарья Аристарховна, а так её звали, лениво поглядывала на грузных теток в экипажах и жалела о том, что революция не случилась. А сколько прежде было у неё надежд вернуться в новую Россию, где не будет ни власти, ни закона и повсюду, в каждом городе, в каждом доме, воцарится вожделенная анархия. Но по мощеным камнем дорогам продолжали цокать холеные лошадки, запряженные в брички, пролетки, ландо и кареты. Прибавилось машин, их стали больше закупать за границей, да заводов открывалось все больше, в основном иностранцы, они запускали массовое производство автомобилей, и все было так размеренно, спокойно, что вызывало у Прокопьевой лишь раздражение. Ей хотелось взрыва, фейерверка из брызг крови, однако она сама ни разу не стреляла из револьвера, не участвовала в заговорах, и была только наблюдателем. Держа в руке небольшую мешковатую сумочку на шнурке, она перевела взгляд на открывшуюся дверь и, не изменив своей презрительной улыбке, с прищуром окинула взглядом Дмитрия. Он, нисколько не удивившись, подошел к Даше и, достав из кармана кителя простой жестяной портсигар, извлек из него папиросу. Курил Дмитрий папиросы «Медок», стоили они не дорого, до войны десять копеек за пачку, после – пятнадцать. - Хорошо выглядишь, - закурив, произнес безразлично, но с мягкой улыбкой он. - Спасибо, ты тоже неплохо. Как служба? Все ещё преследуешь честных людей? - Даш, а зачем ты пришла? Соскучилась? - Представь себе. А что я не могу соскучиться? – забрав из его пальцев папиросу, спросила она. – Я надеюсь, ты не обижаешься на меня за мой отъезд, это же было так давно… - Не обижаюсь, я даже рад, что ты уехала, - признался с иронией он. – Мы с тобой разные люди, до того разные, что нам и друзьями быть невозможно. - Однако ты стал дерзким. Что это на тебя нашло? Дим, ну что, я тебе совсем не интересна? – тронув его за руку, с беспокойством проговорила она. Он только усмехнулся и, взяв её руку в свою, склонился, чтоб поцеловать. Ему не хотелось обижать Дашу, она была чудаковатой, но в своей революционной восторженности почти ребенком, а отца её он уважал, и вовсе не хотел ссориться. Эмма, увидев Дмитрия в компании незнакомой женщины, остановилась неподалеку и, нахмурившись, ждала, когда он закончит с ней говорить, но этот поцелуй так огорчил её. Она в подавленном настроении подошла к ним, и Дмитрий тот час выпустил руку Даши из своей руки. - Эмма, вы должны были мне телеграфировать… - сперва растерявшись, пробормотал он. – Вы что же, уже уладили все в Москве? - Нет, - переведя беспокойный взгляд на Дашу, сказала она. – А вы кто? - Теперь мне все ясно! – рассмеявшись, воскликнула Даша. – Ты все-таки увлекся в мое отсутствие. Но я думала, ты более избирателен. Простовата… Белые волосы, яркие губы, ничего особенного, но вполне годится для кабаре. - Даша, замолчи, - спокойно, опустив глаза, проговорил Дмитрий. - Вы почти угадали с кабаре, я пою, - едва сдерживаясь, выговорила Эмма. – Но не беспокойтесь, никто ни кем не увлекался, я просто проходила мимо, и мне надо идти. А вы, Дмитрий, что-то напутали, я не обещала вам телеграфировать, прощайте. - Прощайте-прощайте, - кивнула ей Даша. - Эмма, постой! - Дмитрий хотел было схватить её за руку, но она, увернувшись, перебежала через дорогу, а там как-то затерялась в толпе, пропала. Он побежал следом за ней, но по дороге пронеслось сразу несколько пролеток, они задержали его и перекрыли видимость противоположной стороны улицы. Вернувшись к Даше, а она и не собиралась уходить, он поднял на неё взбешенный взгляд. Её довольная ухмылка, не сходящая с губ, доводила его до отчаяния. Где ему было искать Эмму? Она убежала и бродила где-нибудь одна в незнакомом городе, а может сразу поехала обратно на вокзал. Чего этим добилась Даша, на что рассчитывала? Прежде он ничего к ней не испытывал, а теперь возненавидел. - Не убивайся ты так, зачем тебе эта истеричка? – протянув к нему руки, проговорила ласково Даша. - Как ты посмела?! – он и сам не понял, как схватил Дашу за горло и прижал рукой к стене, у двери в участок. – Кто ты такая, чтоб лезть в мою жизнь! - Ты задушишь меня, дурак! – выронив сумочку, она попыталась разжать его руку, но без толку. – Я закричу! - Кричи! – крепче сдавливая её горло, проскрежетал он. Из полиции, завидев в окно сцену, выбежал молодой подпоручик. Он стал разнимать их, Дмитрий, опомнившись, выпустил Дашу и она, ни слова не произнося, подняв сумочку, словно исчезла. Расстегнув верхние пуговицы кителя, Дмитрий зашел в помещение. Не замечая ни одного лица кругом, лишь размытые силуэты, он прошел в свой кабинет и, захлопнув дверь, подошел к столу. Дрожащей рукой налив из графина воды в стакан, он сделал несколько глотков и опустился на стул. Никогда ещё он не поднимал руку на женщину, а сейчас едва не убил Дашу, он хотел её убить и сейчас, но с каким-то ужасом думал об этом, представляя, как его рука отпускает не живую, а мертвую. Эмма слишком много для него значила, и потерять её было равно потери собственной жизни, а может и выше, больше, значительней. Он не мог простить себе, что упустил её, и не знал как начать её искать, да и где? Звонить на вокзалы, или ехать туда самому? А если она осталась в городе, если взяла себе номер? Столько гостиниц! Наняла квартиру? Ещё больше адресов на поверку. Уперевшись локтями в стол, он опустил голову на руки, уставившись в пол. Отчаяние Эмма шла по улице, на ходу, в спешке стирая слезы. Ей до сих пор слышался презрительный смех той женщины, она была уверенна, что Дмитрий обманул её, ввел в заблуждение. Уехать, поскорее уехать обратно в Москву и никогда больше с ним не встречаться! Но даже в таком состоянии она с болью понимала, что любит его, не смотря ни на что, она заставляла себя идти вперед, не возвращаться к нему, не унижаться, не видеть этой женщины. Она так шла до тех пор пока не столкнулась у Зимнего дворца, как только забрела туда, с Понятовским. Остановив Эмму, он оглянулся к дворцу, Марина уже зашла за ворота, он провожал её каждый день после их первого свидания и был уже настолько влюблен, что подумывал о женитьбе. Эмма хотела пройти мимо, но он, видя её состояние, удержал заплаканную девушку, крепко взяв её за запястья. - Что с вами, Эмма? – спросил он, не давая ей пройти. – Вас кто-то обидел? - Я хочу уехать, скорее уехать, - блуждая глазами по его лицу, проговорила сдавленно она. – Но мне совсем некуда идти, я… я возьму извозчика, да… - Нет, вы решительно никуда не можете ехать в таком состоянии. Позвольте, я проведу вас, вы где-нибудь остановились? - Я приехала к Дмитрию, а он… у него другая, выходит он соврал мне. Мои вещи на вокзале, а мне надо купить билет, - она высвободила руки и сделала шаг к дороге, но оступилась, каблук завернулся между камней. Понятовский поддержав её, сам остановил извозчика, но вместо вокзала, назвал свой адрес. Хоть он и не сошелся коротко с Эммой, но оставлять е ё в городе, не важно где, на улице ли, на вокзале, он не собирался. Да и с Дмитрием вышла какая-то несуразная история, никакой другой женщины у него было, и верно Эмма что-то не так поняла. Он был уверен в том, что Дмитрий разыскивает Эмму и волнуется за неё, не такой он человек, чтоб бросать слова на ветер. Раз Эмма приехала к нему, значит, он сам её позвал. Расспрашивать Эмму в состоянии близком к истерике, он не осмелился и только пообещал ей, что сам поедет купить билет после того, как она успокоиться. Эмма ему не отвечала, она только вытирала слезы, но совладать с собой не могла, ей было душно и тоскливо. Ей не с кем было поговорить, Натали осталась в Москве, самая близкая и верная подруга, уж она-то наверняка нашла бы для неё слова и смогла бы утешить. Квартира у Понятовского была небольшой, съемной, все, что он мог позволить себе на жалование, чтобы немного откладывать на будущее. Небольшой коридорчик, справа дверь на кухню, прямо – спальня, ни кабинета, ни столовой. Он провел Эмму до спальни и вернулся в коридор, там был телефон, установленный полицией для экстренной связи. Капитану полиции невозможно было жить без телефона, а ну как что срочное! Эмма села на застеленную бархатным покрывалом постель, пытаясь отдышаться и сквозь поволоку слез огляделась. Коричневые стены, несколько картин, письменный стол у окна, с одного боку – большой сундук, накрытый салфеткой, видимо для вещей, вместо шкафа, с другого – черное лакированное бюро, плотно приставленное к стене. Эмма, бросив сумочку на пол, прилегла на постель, обняв подушку, совсем позабыв, что она в гостях. Понятовский не дозвонившись до Дмитрия, тот не брал трубку, заглянул в комнату и попросил Эмму никуда не уходить, его ничуть не смутило, что она лежит на его постели. Дождавшись её утвердительного ответа, он притворил дверь и вышел из квартиры. Добравшись до полиции, он прошел к кабинету Дмитрия и, резко распахнув дверь, вошел. Застав своего подчиненного в полном отчаянии, он не сразу стал говорить, да и тон не повышал, однако собирался, когда оставлял Эмму. Было ясно, что произошло какое-то ужасное недоразумение. И отчитывать Дмитрия было не за что. Сняв фуражку, Понятовский подошел к столу и хлопнул рукой по плечу Дмитрия. - Приведи себя в порядок, поедем ко мне домой. Эмма у меня, - просто сказал он. - У вас? Эмма у вас?! – горячо воскликнул Дмитрий. Он встал со стула так порывисто, что позади него упал стул. - Только не торопись, она расстроена и уверенна, что у тебя есть какая-то другая женщина. Надеюсь, что она ошиблась? Приехала к тебе, а ты… это не хорошо, - покачал головой Понятовский, впрочем, без осуждения. - Да, это ошибка, мы… ничего такого не было. У меня кроме неё никого нет. Я бы никогда не посмел её обидеть, я люблю её, - застегивая китель, говорил Дмитрий. Он даже помыслить боялся о том, какую боль причинил Эмме, не по своей вине, но ведь Даша была, в прошлом, и все-таки не будь её в жизни Дмитрия, ничего бы не произошло. С отвращением он теперь думал о Даше, как низко и мерзко она поступила, и как он мог быть с ней когда-то, как мог испытывать влюбленность и вообще состоять в знакомстве! Вместе с Понятовским он приехал за Эммой, а на лестнице, у квартиры, в это время стояла Марина. Она, облокотившись на перила, пристально смотрела в лестничный пролет, точно была чем-то расстроена или рассержена. Понятовский, подойдя к ней, остановился, вопросительно подняв брови. Ещё час назад она безмятежно шутила вместе с ним, идя к Зимнему дворцу, а тут молчала, даже не объяснила, отчего пришла так рано. - Марина, а… - хотел было спросить он её, но тут же получил пощечину. - Вы все не так поняли, - нашелся Дмитрий, сразу сообразив, что верно дверь ей открыла Эмма. – Александр Львович совершенно не имеет отношения к моей невесте. - Не имею, - пожал виновато плечами Понятовский, ошарашено глядя на Марину. – Клянусь честью. Марина, ты сейчас все узнаешь сама… - Эта женщина ваша невеста? – поглядев на Дмитрия, Марина приложила руку к губам и перевела извиняющийся взгляд на Понятовского. – Господи, мне так неловко… - Мы поссорились, и Александр Львович… взялся нас мирить, только и всего. А сейчас, я пойду, мне нужно поговорить с Эммой, - Дмитрий подошел к двери и Понятовский бросил ему связку ключей. Пройдя в квартиру, Дмитрий положил ключи на тумбочку в коридоре и неслышными шагами прошел к спальне. Эмма, увидев его, отвернулась и, положив голову на подушку, зажмурилась. Она бы и закрыла уши, но в глубине души она надеялась услышать от него что-то все объясняющее или хотя бы извинения. Дмитрий не садился на кровать, заплаканные, покрасневшие глаза Эммы заставили его поморщиться, словно от боли. Но он испытывал боль, почти физически ощущая её, ему сделалось до того плохо, что с трудом держался на ногах. Он бы опустился на колени, целовал бы её руки, лишь бы она простила, лишь бы не изводила себя. Но страх быть отвергнутым сдерживал его. Потерев указательным пальцем переносицу, он, было, опустил руки в карманы, но после, вытащив их, как-то нервно отдернул китель, прошелся по комнате и замер у изголовья постели. Эмма чувствовала его дыхание где-то поблизости, но глаза не открывала. - С Дашей я расстался два года назад, нас с ней с тех пор ничего не связывает. Она уехала во Францию, и после этого я видел её сегодня впервые, она сама пришла ко мне, мы только говорили. Эмма, я люблю тебя и знаю, что ты любишь меня… - заговорил дрожащим голосом он. – Ты приехала ко мне, ты… останешься, мы уйдем отсюда вместе. - Нет, - отрезала, но как-то не смело, она. - Мы уйдем вместе, - с нажимом произнес он. – Если ты уедешь, ты не можешь уехать, это… не повод. Эмма, мы же не можешь вот так все порвать. Эмма, почему ты не смотришь на меня? - Я не хочу тебя видеть, - только и ответила она, ресницы её дрогнули, но она не открывала глаз. - Не понимаю. Между мной и Дашей ничего нет. Не понимаю… - он как-то отрешенно обернулся к двери и сделал шаг назад. Казалось, заканчивается его жизнь. Он сделал лишь один, всего один шаг, но второй, следующий мог разрушить целых две жизни. Эмма открыла глаза и приподнялась на кровати, уперевшись в неё локтями. Ей стало особенно тревожно, она смотрела в его спину и не могла унять разрывающегося, гулкого сердцебиения. - Стой, - прошептала она, протянув к нему руку, точно стараясь ухватить какую-то невидимую нить, протянутую от Дмитрия к ней. - Эмма, - вздохнув, он возвратил к ней свой взгляд. - Ты говорил мне правду? – нерешительно спросила она и, дотянувшись до его руки, усадила рядом с собой на постель. - Зачем мне тебе лгать? Я люблю тебя, хочу, чтобы ты стала моей женой. И я не отпущу тебя в Москву, не отпущу обратно, пока жив, - прижавшись щекой к её шее, он обхватил Эмму за плечи. Марина с Понятовским стояла в коридоре, чтоб не мешать двум возлюбленным. Ей было неловко от пощечины и её извиняющийся взгляд с каждым словом Дмитрия и Эммы за стеной, становился все выразительней. Теперь уже ласково она коснулась чуть покрасневшей щеки Понятовского и поцеловала его коротко, невинно, в губы. Это был их первый поцелуй за все две недели. Сперва она хотела загладить свою вину этим, ни к чему не обязывающим, поцелуем, но потом поцеловала его снова, с чувством и он ответил ей. О, Понятовский готов был снести десяток таких пощечин, лишь бы удостоиться столь трепетного поцелуя. Эмма, в объятиях Дмитрия окончательно успокоившись, вспомнила, как сбежала от него, поверив в слова какой-то развязной девки, а ведь она могла и не встретить Понятовского, а вместе с тем и уехать. Слова незнакомки могли в один миг все разрушить! Она корила себя за излишнюю чувствительность, вовсе не присущую ей истеричность, и понимала, что не он, а она сама во всем виновата. Ей следовало бы остаться, не убегать, выслушать его, но она боялась оказаться обманутой, ощутить на себе предательство любимого человека. Как ей было возвращаться в Москву, после того разговора с Натали? Ведь она так пылко доказывала о возвышенности своей любви, о непогрешимости Дмитрия и тут такой удар. А его уход, когда он почти ушел, теперь за дверь, не сделанный второй шаг, что это означало? Эмма инстинктивно испугалась этого второго шага. Она испытала что-то вроде дурного предчувствия. Какие могут быть недопонимания и обиды, когда они смешны в противовес настоящей потере. Собственная её душа окатила несговорчивый разум водой, студеной или кипятком? Но Эмма все почувствовала, пробудилась от своих обид, и в ответ на объятия Дмитрия, сама так крепко обхватила его руками. Разумом она все ещё не понимала этого порыва, но душа успокоилось, а сердце одобрительно сбавило ритм. - Я не хотела ехать в твой дом, к твоей матери. А ты бы повез меня с вокзала прямо к ней. Вот и приехала так… - проговорила она, положив подбородок на его плечо. - Мы наймем квартиру, ты будешь в ней жить, а когда захочешь, познакомишься с мамой. Как захочешь, только больше не сбегай от меня, Эмма, - тяжело вздохнув, он чуть отстранился от неё и заглянул в глаза. – Не убежишь? - Не убегу. Когда мы наймем квартиру? – робко спросила она, отведя взгляд в сторону. - Сегодня, прямо сейчас. Ты будешь жить там до свадьбы, а потом… - он взял Эмму за обе руки, стараясь говорить спокойно, но голос по-прежнему выдавал его волнение. - Я не хочу жить одна в квартире. Ты мой… больше ничей, ты должен быть со мной, - сжав его руки, твердо произнесла Эмма. - Но не сомневайся во мне, ты поймешь, я только твоя. - Не говори, я знаю, что ты только моя. Знаю, все в твоих глазах, и мне не нужны слова, - прижав руки Эммы к своим губам, он долго целовал её пальцы, ладони, и смотрел исподлобья преданными глазами. Его глаза не могли ей соврать ни тогда, ни сейчас. Эмма зачаровано следила за ним, за тем, как он склонял к ней голову, с какой любовью смотрел, как касался губами её кожи. Так жрец склоняется в молитве к языческому алтарю, так склонялся к Эмме Дмитрий. Глава третья Занавески В тот день Понятовский позволил Дмитрию взять выходной, с тем, чтобы найти для Эммы квартиру. Сама она не знала Петрограда, да и для перевозки вещей ей нужна была помощь. Дмитрий быстро приискал квартиру, неподалеку от Литейного, на улице Чайковского. Хозяйка оказалась довольно сговорчивой и, видя, что много денег с полицейского не взять, запросила тридцать пять рублей в месяц за две комнаты. У Дмитрия были при себе наличные, он не брал денег у Эммы, и заплатил сразу за месяц. Хозяйка осталась довольна. Дело в том, что ей уже приходилось сдавать комнаты, и однажды попался какой-то революционер, заполонивший квартиру агит-листовками, полиция его арестовала, а хозяйке пришлось провести весь день в полиции, объясняя, что она не имеет к нему никакого отношения. С тех пор она с осторожностью относилась к своим жильцам и присматривалась к новым съемщикам. И какова была её радость, когда квартиру у неё попросил Дмитрий, мало того, что офицер, так ещё и полицейский в звании капитана. С ним-то уж никаких проблем быть не могло, а главное, случись что, можно обратиться к нему за помощью или консультацией. Да и Эмма показалась ей довольно приличной девушкой, хоть и, по её мнению, несколько фривольно накрашенной. Хозяйке было сорок с лишком лет, выглядела она немного старше, видно от всяческих семейных забот, детей у неё, как она поведала Дмитрию, было четверо. Жила она без мужа, и сдавала комнаты, доставшиеся ей в наследство от какой-то далекой родственницы, а ко всему эту самую двухкомнатную квартиру, где прежде жили её родители. Вида женщина была крупного, складная и привлекательная, но с усталыми глазами и дерганым ртом. Она - то пыталась улыбнуться, то хмурилась, изгибая губы, то как-то нервно кривилась, поглядывая на старую мебель, словно опасаясь, что обстановка не придется по вкусу Дмитрию и он в последний момент откажется нанимать квартиру. Он, недолго думая, только спросил мнения Эммы и она согласилась. Её нисколько не смущало отсутствие хорошей мебели. Достаточно было кровати, стола, нескольких стульев и шкафа для одежды. Оставив Эмму в квартире, Дмитрий поехал за её вещами. Она же, принялась рассматривать свои владения. Стены сплошь белые, без обоев, одна побелка, видны трещины, похожие на свежие морщины рано состарившейся женщины. На стенах ни фотографии, ни картины, одни крючки: в коридоре – для одежды, на кухне – для полотенец, в спальне для халатов. В гостиной посреди комнаты квадратный стол, без скатерти, дощатый, с небольшими зазорами, на четырех высоких обтесанных остроугольных ножках, со всех сторон по стулу. Стулья самые простые, твердые, с серыми на них суконными чехлами. Окна без занавесок, но чистые, вымытые. В кухне разделочный столик, печка и небольшой шкафчик, над разделочным столом. На кухне Эмма не задерживалась, она, миновав гостиную, открыла дверь в спальню. Надо сказать, что дверь в спальню выходила прямо из гостиной, в правой стене. Эмме такое расположение понравилось. Спальня нисколько её не расстроила, была просторной и светлой хоть и с одним окном. Двухместная кровать стояла не в средине, а у окна, боком. Свободное пространство же было заполнено шкафом, старым, облезлым, но вместительным. Ко всему в квартире было проведено электричество, а значит никаких тебе свечей, воска и вечных огарков. Правда ни одного зеркала, даже в ванной, Эмма не нашла, у неё было небольшое, в сумочке, и она намеревалась на следующий же день купить все недостающее в доме на рынке, чтоб не слишком тратиться. И все-таки, не смотря на массу недочетов и пугающую пустоту квартиры, Эмма была рада. Это была не обычная квартира, а её и Дмитрия, их вместе. Казалось, что детство кончилось, и так приятно было сознавать себя взрослой, уверенной в том, что вскоре начнется счастливая семейная жизнь. Дмитрий приехал через час, со всеми вещами, он сам занес чемоданы, без помощи извозчика и поставил их в спальне. Вот и у него появился собственный дом, а в нем любимая женщина. - А когда ты перевезешь свои вещи? – подойдя к Дмитрию, Эмма положила ладонь на его плечо, и коснулась губами щеки. - Завтра. Я скажу маме, что ты приехала и соберу вещи. Ты, правда, хочешь, чтобы я переехал сейчас? – он внимательно посмотрел на Эмму. - Хочу. Привези с собой шампанского, не забудь, - прошептала она, прижавшись к нему всем телом. – Это наш дом, неплохое начало… - Начало, я обещаю тебе, что это только начало. Мы будем жить в большой квартире, на Невском проспекте, у нас будут слуги, я буду покупать тебе самые дорогие, самые лучшие украшения и платья. Так будет, - произнес он, сжав руками её хрупкие плечи. В его руках Эмма испытывала какой-то небывалый прилив сил. Он давал ей силы, не своими обещаниями, а присутствием, теплотой рук, любящим взглядом, горячим дыханием и бьющимся сердцем. Сквозь ткань его рубашки она ощущала его биение, тихое, спокойное, размеренное – живое и ей было наплевать на все вокруг, лишь бы каждый день, каждое мгновение вместе, чувствовать этот приглушенный стук. Утром, она отправилась в город, чтоб немного украсить квартиру. Ей хотелось одомашнить новый приют, сделать его очагом, к которому всегда возвращаешься, если не телом, то мыслями. Она не умела ухаживать за домом, убирать и мыть полы, но любила постоянно что-то привносить в интерьер, а тут такое раздолье – голая квартира, ничего нет, словно белый холст, манящий к себе художника, вооружившегося красками и своей неистребимой фантазией. Дмитрий ушел вечером и с того же мгновения, когда за ним закрылась дверь, Эмма уже начала его ждать. Взяв сумочку и двести рублей, для начала этого было вполне достаточно, она отправилась на рынок. Там можно было присмотреть что-нибудь ручной работы, занавески или скатерти, старую, но интересную мебель, купить хороших продуктов, привезенных крестьянами из ближних деревень. На рынке, с деревянными рублеными прилавками, толпились люди, иные чтоб поглазеть, другие же приценивались, покупали по мелочи и вечно торговались. Солнце только начинало разгораться июльским жаром, остывшие площади за ночь жадно вбирали в себя горящие прозрачные лучи, подходя к наивысшему накалу. От человеческих тел, притирающихся друг о друга в тесноте и давке, исходил не самый приятный запах, весь рынок был пропитан несвежим духом и лишь изредка межевался со свежестью дамских духов, проскальзывающим бодрящим всплеском и мгновенно утопающим в всеохватывающем смраде. Торговцы шлепали о прилавок здоровенными кусками мяса: филе, вырезка, отбивная, все розовое, молодое, но солнце скоро поджаривало их, покрывая бурой коркой, тотчас позабыв о своих делах, налетали отовсюду мухи. Недовольные торговцы лениво отбивались от мух руками, газетами, капустными листками, чтоб не отвратить избирательного покупателя и продать все до обеда. Толстые девки с широкими бедрами, в цветастых блузах, с белыми косынками от солнцепека, разливали по бутылкам из огромной фляги белое пенистое молоко, и проходящие мимо невольно прислушивались к озорному, животворящему всплеску. Краснели, переливаясь, поблескивая помидоры, выставленные в тазах и ведрах на прилавки, а то и так, горкой, рядом наливались розоватой рябью яблоки, а над ними расстилался душистый запах абрикос – спелых, только пальцем надави, кожура с треском поддается, пробивается мякоть и течет оранжевый сок. Одиноко, в дали от всех, хладнокровно лежали кабачки, мало кто обращал на них заинтересованный взор, рядом с ними, за компанию, в рядок или так, кучкой приютились огурцы, а за ними и баклажаны-декаденты в своем ночном фиолетовом убранстве. Чуть дальше, от продовольственных рядов, продавали одежду и всякую бытовую утварь: новенькие скатерти с ришелье, узорчатые кружевные платочки, вышитые искусными рукодельницами, чернильницы, старые, но не пришедшие в негодность, плетеные корзинки, глиняные кувшины, самобытно расписанные деревенскими гончарами, тарелки, чашки, деревянные ложки и черпаки. Эмма ходила, проталкиваясь меж людей, и только поглядывала на все это изобилие, не решаясь на покупку. Она искала занавески, но вокруг было что угодно, лишь бы не они. Солнце уже освоилось на утреннем небе и никого не щадило. Собаки, дворняги, прятались под прилавками и впадали в дневную спячку, жара наводила на них сон и слабость. Бедные псы изредка только оживлялись, гоняя блох или проголодавшись, толкались у ног торговцев, поднимая на них большие добрые глаза, им всегда перепадало что-то от мясников и булочников. Достав из сумочки платочек, Эмма отерла лоб, и устало поглядела на прилавок, у которого остановилась. Ей понравились расписанные желто-красным узором, на черном фоне, ложки. Она, сговорившись с торговкой в коричневой кофте, купила шесть штук по двадцать копеек за каждую, и, за неимением большой сумки, сложила в свою, маленькую, плетеную бисером. Повернув голову влево, туда, где поджарая, загорелая, похожая на негритянку, торговка хвасталась своими скатертями, раскрывая их в один взмах, безупречно накрахмаленными полотнищами, Эмма приметила офицера с молоденькой барышней, почти ребенком. Они стояли, рассматривая скатерти и, поглядывая друг на друга, советовались, какую лучше выбрать. - У меня все хорошие, глядите-глядите! Лучше не сыщите, - бойко восклицала торговка, подмигивая барышне. – Никак для приданного! Берите, барышня, не прогадаете. Вот и Его благородие одобряет! Девушка обращала кроткий взор к своему возлюбленному и, держа его под руку, пыталась усмотреть то самое одобрение, о котором говорила торговка. Красавица, в белом платьице, в тонких белых перчатках, с милым невинным личиком, и большими черными глазами, глаз не отвести. А он и не отводил, только говорил как-то странно, что ей приходилось немного прищуриваться, сосредоточиваться, чтоб разобрать его слова. Эмма решила, что шум мешал им слышать друг друга, а у торговки-то глотка натренированная, её поди не услышь! Позади офицера остановился какой-то молодцеватый тип, в плоской бликом кепке, заломленной на бок, стройный, курчавый, с хитрецой, он становился на носки и делал вид, что заглядывает через плечо на прилавок, но рука его потянулась в карман к офицеру за бумажником. - Господин офицер, - не рассмотрев погон, крикнула Эмма. – Вас грабят! Офицер обернулся, но воришка уже выхватил бумажник и дал деру. Оставив свою невесту около прилавка, офицер погнался за вором, а Эмма как-то инстинктивно подошла к девушке. Та испуганно глядела вслед своему жениху, неуклюже опустив руки. - Спасибо вам, - вздохнув, сердечно проговорила девушка. - Не беспокойтесь, он скоро вернется, наверняка уже догнал этого негодника, - тронув девушку за руку, улыбнулась Эмма. Признаться, Эмма так и не узнала, чем все кончилось, она сразу купила понравившуюся скатерть с нежно-розовым узором, и пошла дальше. Занавески она нашла в магазине, там же продавались всяческие ткани на отрез, но она не выбрала из них ничего, гардероб её и так был набит до отказа. Вот только розовый шелк ей понравился, и она присмотрела его себе для подвенечного платья. Занавески были голубыми, легкими, воздушными, и Эмма представляла, как их будет раздувать ветер из открытого окна. Ко всему она подумывала о покупке новых стульев, но это было дорого, если брать хорошие, новые, и она стала прицениваться к самым простым, но обитым. Обедать на жестких стульях она не привыкла. Чтоб немного отдохнуть, Эмма зашла в кафе и попросила четверть бокала вина. Кафе было чистеньким, убранным, немноголюдным, за столиками, через один, сидели мужчины в сюртуках, раскуривая сигары и читая последние новости, газеты им подносили официанты с самым услужливым видом, в надежде получить хорошие чаевые. Эмма газет заказывать не стала, и, отпив немного вина, выглянула на улицу. Несколько минут спустя она отправилась на телеграф, сообщить о своей помолвке с Дмитрием родителям в Псков. Она написала всего несколько строчек и свой новый адрес, ей хотелось познакомить родителей с Дмитрием, поделиться своим счастьем. После, она сговорилась с одним торговцем о стульях, взяла четыре штуки по пять рублей. Простенькие, но с обивкой зеленого цвета. Взяла извозчика, он и снес стулья к ней прямо в квартиру. Осталось только расставить их, накрыть стол скатертью и повесить занавески. Не зная, что покупать из еды, обыкновенно такими покупками занималась горничная, приходившая пару раз в неделю, к ней на прежнюю квартиру, за небольшую плату, Эмма взяла абрикос, картошки и пирожных. На кухне была кое-какая посуда, несколько мисок и тарелок. Отодвинув старые стулья к стене, чтоб не мешались, Эмма расстелила скатерть, подивившись, как тотчас преобразилась вся комната и, помыв абрикосы, поставила миску с ними в средину стола. Взяв непотребный стул, Эмма подвинула его к окну, и, забравшись на него, повесила занавески, скрепив их слева и справа, чтоб не закрывали света. Точно такие же занавески она повесила и в спальне. Помалу дом начал оживать. Полицейские будни Прошлым вечером, Дмитрий сообщил своей матери, что переезжает. Она, поначалу протестовала, дескать, где это видано, чтоб без свадьбы, если девушка приличная, и в такой короткий срок знакомства, но Дмитрий только смерил мать строгим взглядом и она замолчала. Она уже жила одна, когда сын был в банде, и как-то привыкла, но в глубине души страшилась того, что её ребенок давно вырос. Переезд был делом обычным, да и не далеко, пешком дойти за пять минут, но Василиса Никитична никак не могла понять, что все это серьезно, и не как с Дашей. Она, впрочем, Эмму не видела, оттого видно и сомневалась, но попросила сына, чтоб он привел её познакомиться. Дмитрий обещал на следующий же день, как все уладиться с переездом, прийти с Эммой. За вечер он собрал все свои вещи, аккуратно уложил все в чемоданы, взял фотографию отца, несколько безделушек, книги и решил забрать все после службы. В полицию он пришел в отменном расположении духа, рассказал обо всем Понятовскому, тот только одобрительно похлопал его по плечу и принялся за работу. Дело ему поручили новое, о фальшивомонетчиках. После окончания войны снова разрешилось обменивать кредитные билеты, так называемые бумажные рубли, на золото. Курс был, как и прежде, один бумажный рубль приходился на шестьдесят четыре копейки золотом, но тут-то и нашлись дельцы. Печатались фальшивые купюры и разменивались у торговцев, в лавках, в ларьках, да где угодно, на золото да серебро, покупали менялы всякую дребедень за копейки, зато сбывали с рук фальшивки. Торговцы-то поздно хватались, как и банк или сами разглядывали поддельность, краски свежие, слишком яркие, или наоборот – тусклые, да много премудростей. А золотишко-то уже утекло, пропало, и кукуй, хоть где жалься, а что тебе полиция сделает? Запишет со слов все, примет к сведенью, да когда ж этих фальшивомонетчиков поймают? А главная беда-то не в обманутых торговцах, а в инфляции, тут уж дело государственное, политическое, и контрразведку подключили. На столе у Дмитрия лежало несколько купюр, для примера, и он, взяв лупу, стал их с любопытством рассматривать. В основном печатались пятидесяти рублевки, вроде и не много, а вроде, и поживиться есть чем от размена. Не прошло и часа, как в кабинет его вошел молодой подпоручик и доложил, что поймали одного воришку на базаре, хотели к Понятовскому, а тот, как на грех, уехал куда-то. Все остальные следователи заняты, в одних кабинетах люди с жалобами, в других допросы. - Вот-с, Выше высокоблагородие, куда деть незнаем, надоть все по чину оформить, а все заняты, - посетовал подпоручик, то и дело поглядывая на двери, как бы воришка не сбежал. - Ты его в стол приводов отправь, - положив на стол лупу, проговорил Дмитрий. – Или не так что с ним? - Деньги при нем были, не те, что у офицера украл, а в кармане, фальшивые… - Заводи, поглядим, что за птица, воришка этот, - нахмурившись, кивнул Дмитрий. Обрадовавшись скорому избавлению от надоевшего воришки, подпоручик скрылся за дверью и через мгновение завел того самого курчавого щипача, что пытался стащить бумажник на рынке у офицера. Усадив его на стул пред столом Дмитрия, подпоручик остался ждать исхода за дверью. Симпатичный, худой на лицо, но с заметными мешками под глазами от пьянства и ночных похождений, парень без всякой виноватости поднял лукавый взгляд на Печкова и, засунув руки в карманы, чуть ссутулился. Под глазом в воришки красовался свежий синяк, одна штанина на колене была порвана, видимо успел охватить ещё на улице, когда от офицера удирал. - Фамилия, - спросил для начала Дмитрий, внимательно посмотрев на воришку. - Ну Власюк, - хмуро пробормотал тот. - А без «ну»? Фамилия, имя, отчество. Не тяни, братец, - вздохнул Дмитрий, подперев кулаком подбородок. - Власюк Федор Петрович, девяносто третьего года рождения, - ещё более хмуро отозвался воришка, в такой позе он походил на обиженного ребенка, у которого отняли только что купленный леденец. - Подпоручик Синицын! – крикнул Дмитрий, тот высунулся из-за дверей, ожидая указаний: - Есть у нас что-то на Власюка Федора Петровича? - Так точно, дело есть, уже несут, - ответил подпоручик и снова закрыл дверь. - Хорошо, пока дело ваше несут, ответьте мне, откуда у вас фальшивые купюры? – вновь обратившись к Власюку, спросил Дмитрий. - А я почем знаю! Че было, то и спер, я ж не банк. Не мои это деньги, вы того лучше возьмите, что в борделе расплачивался, вот я у него и махнул, на себя чужой грех не возьму. Нешто у меня совсем башка не варит, деньги печатать, когда они и так на кажном углу валяются, ну из карманов-то торчат у зевак, - закричал Власюк, соображая, чем все может кончиться, если его начнут крутить как фальшивомонетчика. - Предположим, что деньги вы украли и они не ваши. В каком борделе вы их взяли? Сможете описать человека этого и обстоятельства? – достав чистый лист бумаги, Дмитрий протянул его Власюку и развернул в его сторону чернильницу. - Смогу, отчего ж нет. Одно дело кошельки подрезать, а другое деньги чеканить, - взяв ручку, Власюк придвинулся к столу и обмакнул её в чернила. Дверь кабинета открылась без стука, вошел Понятовский, держа в руке дело Власюка и переглянувшись с Дмитрием, засмеялся. Присев на край стола, он снял кепку с головы воришки и заглянул в его нахмуренное, обиженное лицо. - Ба! Старые знакомые! – воскликнул, заливаясь хохотом, Понятовский. – Живой, гад! Тебя же на фронт отправляли, ты смотри, как есть невредимый! Пули тебя, что ли, не берут? Что смотришь, Власюк, забыл меня? - Да как вас забудешь, вы ж отец родной! – отложив ручку, с усмешкой и признательностью посмотрел на него Власюк, надеясь, что тот по старой памяти не станет сажать его, а как в прошлый раз, даст две недели сроку в камере, на полном довольствии, и отпустит. - Ты смотри, помнит, черт! – довольно кивнул на него Дмитрию Понятовский. – Как же тебя угораздило, горе луковое? Мне тут докладывали, что у офицера кошелек стащил, а? Докатился до жизни такой, на кой дьявол ты к офицеру в карман полез? Это он тебе под глаз засветил? - Он, - поморщившись, ответил Власюк. – Как догнал, так и… А потом городовому сдал, ну и кошелек вернуть пришлось. - А колено где разбил? - Бежал-то от него, перецепился о бордюр, тут он меня и оприходовал. - Жалуется! – усмехнулся Понятовский, обращаясь к Дмитрию. – Я этого голубчика прихватил ещё до войны, тоже на базаре воровал. Тогда-то его случайно засекли, вот и снова встретились. У солдат, поди, тоже воровал, а, Федька? - У них поворуешь, как же, узнают, и зубов не сосчитаешь, - отвечал тот. - Поделом тебе! Ну ладно, что тут у него с фальшивыми купюрами-то? Его работа? – посерьезнел Понятовский и, достав из кителя часы на цепочке, посмотрел время. - Вряд ли, говорит, что в борделе кого-то ограбил, вот как раз писал…- проговорил Дмитрий, вновь протянув ручку Власюку. – Пиши-пиши! Только вот потом что с ним делать? Заявления офицера нет, городовой правда свидетелем пойдет, но… - Посмотрим, а пока, как закончишь с ним, в стол приводов сдай, пусть накормят, пару деньков подержим, проверим его показания, а там видно будет, - чуть подумав, сказал Понятовский. – Так и сделаем. - А насчет обеда? Я со вчерашнего дня не жрамши, - выводя корявым почерком буквы, пожалился Власюк. - Да накормят тебя, дубина! Сколько тебе уже лет? - Двадцать пятый год минул… - Нет, ты посмотри, Дим, двадцать пятый год минул… бездельник! – махнув рукой, Понятовский передал Дмитрию дело Власюка и, пожав ему руку, оставил воришку на его поруки. Закончив с Власюком и отправив его в камеру, при этом распорядившись, чтоб воришку накормили, Дмитрий, сделав от руки копию его показаний, отнес их в стол розыска. В департаменте стояла духота, окна кабинета Дмитрия выходили на солнечную сторону, и стены за ночь не остывали, а только поднималось солнце, как они впитывали в себя ещё больше жара и, накаляясь, превращали помещение в настоящую жаровню. Кабинет был небольшим, шагов в пять в длину, четыре в ширину, но на всем этом пространстве помещался большой шкаф с картотекой и всяческими документами, сейф с оружием, наручниками и прочим, стол, два стула, небольшой столик с графином воды и чашками для чая. Словом, почти негде развернуться, а главное окно большое, через него жар прямо на стол, прямо в лицо. Выйдя из-за стола, Дмитрий снял китель и, достав из кармана платок, намочил его водой, полив из графина. Отогнув воротник рубашки, он провел мокрым платком по шее и уперевшись ладонями в подоконник, выглянул в окно. Впереди оставалось половина рабочего дня, а все его мысли кружились возле Эммы. Он уже представлял, как заедет домой, возьмет вещи и войдет в квартиру, где его непременно ждет единственная, любимая и божественная Эмма. К вечеру стало ясно, что бордель, о котором говорил Власюк, частенько посещают поэты и революционеры. В подвале борделя был бильярд, картежные столы и, главное, рулетка, коих во всем Петрограде не сыскать. Притоном руководила бандерша Зойка, женщина в летах, для проститутки довольно преклонных, было ей пятьдесят два года, сама она клиентов не обслуживала, заведовала и игорными делами и девицами, лично их отбирая. Местечко это хорошо знала полиция, была там одна девица, Глашка, на особом счету. Доносила полицейским, рассказывала, что да как в подвале, кто приходит, о чем разговоры ведутся, словом, на два фронта работала. Дмитрий уже успел с ней познакомиться по долгу службы, с тех пор как ему поручили дело фальшивомонетчиков, расспросил об обстановке, и пытался вникнуть во все тонкости. А тут, подфартило, был, значит, клиент из нужных. После службы, Дмитрий, прежде чем заехать домой, отправился в бордель. Лицевой стороной дома был салон декадентских поэтов, а уж с черного входа и сам притон. Зашел он туда в обыкновенной одежде, оставив мундир в полиции, для таких визитов у него в кабинете был припасен костюм, не броский, серый, с длинным сюртуком до колен. Из дверей он сразу же попал во что-то наподобие бара, на европейский манер. За столиками сидели разукрашенные девицы, то и дело, обходя посетителей, подмигивая их и всячески стараясь приглянуться. Столики круглые, темно-коричневые, лакированные, без скатертей, вместо живой музыки патефон, хрустальные люстры над головой, официанты, старавшиеся не показываться без надобности из кухни, бармен за стойкой, в розовой жилетке и несколько женоподобный. Сразу за столиками, вглубь, лестница, наверх по ней номера для известных целей, с другой стороны, тотчас у входа, лестница в подвал, а там плотно запертая дверь, не всех и пропустят. В подвал Дмитрий спускаться не стал, он занял место за столиком и к нему, уже зная его в лицо, подошла Глашка. Девица лет двадцати пяти, с мушкой над верхней губой справа, в кружевном фиолетовом платье, больше похожем на пеньюар, с вычерненными глазами до самых бровей, напудренная, с распущенными длинными каштановыми волосами. Не успела она подойти и склониться над Дмитрием, за столиком, где он разместился, он встал и кивнул ей в сторону номеров. Под лестницей, в кресле сидела Зойка, прилично одетая, изрядно обданная морщинами, с глубоким декольте, некрасиво подчеркивающих дряблую кожу и две полоски морщин уходящие в углубление между грудей. Глашка повернулась к ней и та одобрительно кивнула, тогда-то девица и повела Дмитрия в номер. Номер, в начале коридора, состоял из одной только кровати с красными шелковыми простынями и ночного светильника, на прикроватной тумбочке. Закрыв номер на ключ изнутри, Глашка завалилась на кровать, сбросив туфли на высоких каблуках, от них у неё частенько болели ноги. Дмитрий сев на край кровати, достал из кармана небольшой блокнотик и, раскрыв его на страничке с описанием предполагаемого фальшивомонетчика, протянул его Глашке. Она лениво взяла блокнот и пробежалась по строчкам глазами. - С таким описанием знаете, сколько их тут? – усмехнулась она. – Кого-то напоминает, да вот только… подумать бы. - Я спешу, а ты до завтра подумай, как надумаешь, заходи, - в тот же манер ответил Дмитрий. - В полицию? Нет уж! – вернув ему блокнот, покачала она головой. - Ну вот что, я тебе свой адрес дам, приходи или утром или вечером, - подумав, нехотя произнес Дмитрий. – Поняла? Глашка понятливо кивнула, на что Дмитрий вытащил из кармана золотую монету в десять рублей и бросил ей поверх красного покрывала. То были не его личные деньги, а специально выделенные для таких нужд. А как же! Полицейскому надобного было всякие места посещать, и большинство из них не самые приятные, что только существовали в Империи. Накрыв монету ладонью, Глашка подняла голову и, захватив свою плату пальцами, засунула её в декольте. Поднявшись с постели, она привычно сбросила с неё подушки и смяла простынь, а затем вновь завалилась обратно. Пробыв в номере не больше пятнадцати минут, Дмитрий оставил Глашку, потратив на неё и так слишком много времени. Он немного жалел, что дал ей адрес квартиры Эммы, вернее уже общей с ним квартиры, но не сомневался, что сможет все объяснить своей возлюбленной и снискать в этом понимание. Желанный приют Эмма никак не решалась, что лучше надеть. Перемеряла несколько платьев, но ничего не подходило, все раздражало, тому причиной было излишнее волнение. Разбросав по кровати вещи, она вспомнила о том, что купила хорошее атласное покрывало, и, сбросив одежду на пол, застелила постель. Бросив рассеянный взгляд на раскрытый чемодан, Эмма, оглядевшись по сторонам, извлекла из него тот самый халатик и сорочку, в которой Дмитрий увидел её впервые в Тарусе. Переодевшись, она причесала волосы, уложив их волнами, и подкрасила губы. Сев за стол в гостиной, Эмма достала из миски абрикосу и стала вертеть её от скуки в пальцах. Она раздумывала, когда начать поиск ресторана, новой сцены для себя и пыталась угадать, стал ли Черутти связываться с рестораторами, чтоб досадить ей. А ещё хотелось встретиться с Натали, рассказать ей обо всем, что произошло, поделиться своим счастьем и убедить ее, наконец, в благородстве Дмитрия. Она представляла, как Натали с Густавом Карловичем, и, быть может, с Максом приедут на их с Дмитрием свадьбу, как пойдут в церковь и будут с умилением, а может и с завистью, смотреть на столь прекрасную пару. Дмитрия она представляла порой в парадном мундире, а порой в белоснежном костюме, непременно с цилиндром. Щелкнул замок, Эмма встала из-за стола и положила абрикосу обратно в миску. В коридоре послышался стук, Дмитрий поставил чемодан со своими вещами на пол у двери, а рядом с ним саквояж. Он так и не переоделся после борделя, остался в гражданском сюртуке. Выйдя в коридор, Эмма увидела в руке Дмитрия палаш в ножнах. - Это моего отца, парадный, - объяснил он. Окинув Эмму несколько смущенным, но вместе с тем и восхищенным, влюбленным взглядом, Дмитрий прислонил палаш к стене и сделал шаг вперед. - Повесим на стену, в спальне или в гостиной, места много, - тихо проговорила Эмма. – Я купила занавески, голубые… Она протянула руку к Дмитрию и повела его в гостиную. Остановившись перед столом, Эмма подняла глаза к окну и почувствовала, как руки Дмитрия плотно обхватили её талию. Он стоял позади и, не обращая никакого внимания на занавески, целовал шею Эммы. Нисколько не препятствуя его поцелуям, Эмма, подняв руку, завела свои длинные пальцы в волосы Дмитрия, не оборачиваясь к нему, она продолжала смотреть на занавески. С каждым его поцелуем, взгляд Эммы приобретал все большую уверенность и какую-то несгибаемую силу. У неё, в этой простой квартирке, с голубыми занавесками, было все, о чем можно только мечтать. Покой, необыкновенный уют и тот человек, в глаза которого она готова была смотреть всю свою жизнь. Она не думала, сколько продлиться её крохотное счастье, не смотрела вперед, вдаль, в будущее, но счастливее не было женщины на всем белом свете. Развернувшись к Дмитрию, она приложила ладонь к его щеке и чувственно коснулась его губ, он хотел ответить, но Эмма отстранилась и прижала указательный палец к своим губам. Обойдя Дмитрия, она сняла с его плеч сюртук, аккуратно повесила его на спинку новенького стула. Воздушным касанием она развязала белый бант на его рубашке и выпустила из пальцев в свободное падение. Положив руку на левое плечо Дмитрия, поверх прозрачной льняной рубашки, Эмма почувствовала тепло. Опустив руку ниже, к сердцу, она услышала стук. - Теперь это мое сердце, - проговорила она. – Мое? Словно слепая, незрячая, она стояла напротив Дмитрия, уйдя всеми своими чувствами в ладонь, подчинившись биению его сердца. - Твое, - осторожно взяв её руку, отняв от груди, он поцеловал хрупкое запястье Эммы. Она, вздрогнув, обхватила шею Дмитрия обеими руками и глубоко и сладко вздохнула, полностью отдавшись в его власть. Как она мечтала об этом дне, будто устала жить в собственном подчинении, полагаясь только на саму себя, точно без него во всей своей жизни была до того слабой, что кажется и не человек один, цельный, а лишь половина. А с ним, с ним она была цельной, заполненной недостающей своей частью, и он испытывал то же самое. Ни пробела, все доверху! И глаза стали смотреть иначе и дышаться стало на полную силу, а сердце так загрохотало, так застучало, будто сил вдвое приумножилось. И все от одной любви… Держа в руках откупоренную бутылку шампанского, завернувшись в белую простынь, с обнаженными плечами, со смазанной помадой и спутанными волосами, Эмма сидела на кровати, на коленях. С любопытством она рассматривала вещи Дмитрия. Он сидел на краю постели, перед раскрытыми чемоданами, в одних брюках и, доставая ту или иную вещицу, пытался вместе с Эммой выдумать, куда её пристроить. Эмму это забавляло, она веселилась как ребенок и, выхватывая из его рук какую-нибудь безделушку, сразу принималась внимательно её осматривать. В чемодане, помимо обычных вещей, у Дмитрия были патроны для нагана, несколько ножей, пригодившихся ему в банде Фокусника, небольшой револьвер раст-гассер, оттуда же, что и ножи. - А можно это будет мой револьвер? – перехватив из его рук раст-гассер, спросила Эмма. – Хочу свой револьвер! - Бери, - пожал он плечами с нежной улыбкой, радость Эммы доставляла ему огромное удовольствие. Он повернулся к ней и заправил выбившийся белый локон Эммы за ухо. - Правда? Возьму? Да! Спасибо! – закричала она, и, отбросив револьвер в сторону, схватив своего возлюбленного за плечи, забралась к нему на колени. – У меня есть револьвер! А в нем есть патроны? Он стреляет? - Конечно. Я тебе покажу, тут надо открыть дверцу к барабану, вот так, - с тем, он, взяв револьвер, отодвинул затвор, и Эмма увидела патроны. – Видишь, он полный. Хочешь, научу тебя стрелять? - Очень хочу. Когда? – погладив пальцем ручку револьвера, Эмма подняла глаза на Дмитрия. - На выходных, наверное, поведу тебя на стрельбища, - поцеловав Эмму в висок, Дмитрий резким движением руки захлопнул барабан револьвера. – Да… я хотел с тобой поговорить... На днях к нам может прийти одна… девушка легкого поведения. - Какая? Проститутка? – растерянно пробормотала Эмма. – Зачем? - Я был сегодня в одном притоне, по службе, - поспешил добавить он, заметив, как округлились глаза Эммы, что немного его насмешило, но он все же опасался, как бы она не поняла его неверно. – Эта проститутка наш осведомитель. Я работаю над делом фальшивомонетчиков, сегодня к нам привели одного вора, ограбил офицера на рынке, вот и у него нашлись купюры. Он и их украл, в борделе, у клиента, понимаешь? - И часто ты в бордели ходишь? – с сомнением произнесла Эмма. - Поверь, я туда хожу только по делу, клянусь. Да у меня просто нет таких денег, - в свое оправдание проговорил он. - Хорошее объяснение, - вдруг рассмеялась Эмма. – А твоего воришку я, кажется, знаю. Сегодня утром такого кудрявого, в кепке, видела, я крикнула офицеру, что его грабят, а так бы не заметил! - Точно, это он. Да ты сама как полицейский! – Дмитрий зарылся носом в её волосы, вдыхая аромат цветочных духов. - А расскажи мне о фальшивомонетчиках, - Эмма опустила взгляд в чемодан и, заметив почти на дне, завернутую в нижнюю рубашку, фотокарточку в застекленной рамке, Эмма, наклонившись, достала её. – Это твой отец? - Да, он погиб в девятьсот пятом году, я говорил… - поглядев на фотокарточку, ответил сникшим голосом Дмитрий. - Повесим около кровати. Ты поэтому пошел в полицию? – продолжая держать в руке фотокарточку, спросила тихо Эмма. - Да. Хотел продолжить его дело. Ничуть не жалею, служба по мне, - печально усмехнувшись, он положив фотокарточку обратно в чемодан и увлек Эмму за собой на постель. – Благодаря этому мы встретились, значит, судьба: и служба и ты… Откинув голову на подушку, расстелив по ней белые локоны, Эмма притянула к себе Дмитрия, приложив ладони к его щекам, касаясь кончиками холодных пальцев висков. На соседней подушке лежал раст-гассер, поблескивая под тусклым светом электричества чешуйчатой сталью рукояти. Была ночь, а лампа горела до самого рассвета, бледное утреннее солнце рассеяло и заглушило свет, все окна стали похожи друг на друга. Эмма спала в объятиях Дмитрия, с едва заметной улыбкой на лице, голова её лежала на его плече, рука – на груди, её не будил ни яркий, набирающий силу, свет, пробивающийся сквозь занавески, ни чириканье птиц за окном. Дмитрий не хотел её будить, но ему надо было вставать, служба не ждала. Он пытался аккуратно высвободиться из объятий Эммы, но она открыла глаза и сонно коснулась губами его плеча. Окончательно пробудившись, Эмма помогла Дмитрию найти в сумке бритву и отдала свое зеркальце. А когда он брился в ванной, она, покопавшись на кухне, отыскала молоток и несколько гвоздей. Ещё никогда Эмма не вбивала гвозди, но вспомнив о фотокарточке отца Дмитрия, решила сделать ему сюрприз. Выбрав место на стене, над кроватью, Эмма забралась на смятую постель ногами и, приложив острие гвоздя к выбранному на ней месту, ударила по шляпке. Она била не с размаху, опасаясь попасть по пальцам, а слегка, вбивая гвоздь неглубоко, когда же он вошел в стену на четверть, то, уже убрав руку, ударила с силой, одним махом вбив его более чем наполовину. Услышав стук, Дмитрий, вытерев лицо от мыльной пены полотенцем, зашел в спальню, где Эмма уже повесила фотокарточку на стену. Отойдя на край кровати, она оценивающе оглядела свою работу и удовлетворенно кивнула сама себе. Чтоб женщина вбивала гвоздь, да ещё и такая как Эмма, Дмитрий не сразу поверил своим глазам. Но, на постели лежал молоток, а фотография, посреди, ровно, не накренившись, ни в одну сторону, висела над ней. - Нравится? – обернувшись к Дмитрию, спросила с торжественным видом Эмма. - Да, - пожал он плечами, не найдясь, что сказать, таким он был ошеломленным. Положив руки на его плечи, Эмма спрыгнула с кровати и, потянувшись, потерлась носом о его шею, словно кошка, приветствующая своего хозяина. В двери постучали, никакого сомнения в том, что пришла Глашка, не было. Запахнув халат, Эмма пошла открывать, оставив Дмитрия одеваться. - Постой, - закидывая на плечи, поверх рубашки, подтяжки, окликнул её Дмитрий. – Вечером мы поедем к матери, она приглашала нас вдвоем. - Поедем, - развернувшись вполоборота, согласилась Эмма. – Я открою, как зовут нашу гостью? - Глаша. Пусть подождет меня в коридоре, - немного виновато проговорил Дмитрий. Он понимал, что впускать в дом проститутку Эмме было неприятно, и ни каком гостеприимстве речи и быть не могло. Но Эмма нисколько не тревожилась этим, она ясно сознавала за кого выходит замуж, и ей было даже любопытно увидеть своими глазами ту девицу. Открыв, совсем по-хозяйски дверь, Эмма, сдержанно улыбнувшись девушке, а Глашка пришла одетая довольно скромно, без косметики, пропустила её в гостиную. Закрыв дверь на замок, Эмма прошла следом за гостьей в гостиную и предложила ей сесть. Она заметила удивление Глаши, видно та не рассчитывала на довольно теплый прием и не знала как себя вести в приличном обществе. Отодвинув стул, Глаша с покорным видом присела на его краешек и, сцепив руки в замок, подняла голову на Эмму. Гладя на девушку, Эмме отчего-то вспомнился образ Сонечки Мармеладовой, но Глаша не смотря на свою растерянность, не была жертвой, кажется, свой выбор она осуществила сознательно. Глаша отлично знала кто она, как на неё смотрят в округе, как замечают на улицах бывшие клиенты и перешептываются со своими друзьями, или делают безразличный вид, если в это время идут со своими женами или матерями. И Дмитрий наверняка рассказал Эмме, кто она. Вот только Эмма не принимала осуждающе й и презренной позы, и это заставляло Глашу беспокоиться. - Ваше имя Глаша? Глафира? – спросила с деликатной улыбкой Эмма. - Да, Глаша, я к Дмитрию Матвеевичу, - ответила с готовностью девица. - Он сейчас выйдет. Меня зовут Эмма Францевна. Не робейте, я прекрасно знаю все обстоятельства ваших встреч. Чаю? - Благодарю, не стоит, - ещё более смутившись, пробормотала Глаша. – Вы очень любезны, Эмма Францевна. Эмма не успела ей ответить, из спальни вышел Дмитрий и, кивнув Глаше, сел за стол, в стороне от неё. Подойдя к нему, остановившись справа, Эмма положила руку на плечо возлюбленного, давая понять Глаше, что уходить она не собирается и можно приступать к разговору. Непреодолимое желание услышать все подробности о фальшивомонетчиках не оставляло Эмму в покое, Дмитрий рассказал ей все о Власюке ещё прошлой ночью и она горела от любопытства с трудом скрываемого под маской приличия надетой исключительно для Глаши. - Этот человек, которого вы описали-то, - начала Глаша. – Я вспомнила его, он поэт, революционный поэт, приходит к нам по средам и воскресеньям. Чаще сразу идет в подвал, ну а потом уж выбирает себе одну из нас. И у меня был. Нынче вторник, стало быть, завтра заявится, полупьяный как обычно… - Имя его знаешь? – черкнув в записной книжке несколько строк чернильным карандашом, уточнил Дмитрий. - Мне он не назывался, а так… вроде Феликс, - добавила, замявшись Глаша, припоминая, как его называли картежники. – Ваше высокоблагородие, а чего он сделал-то? Убил кого? - Может… - туманно произнес Дмитрий, всем своим видом показывая, что это неё ума дело. Глаша понятливо кивнула и, поднявшись со стула, собралась уходить. Эмма опомнившись, опередила её, чтоб открыть дверь. Она ещё никогда не присутствовала при разговоре с осведомителем, и хоть все произошло быстро, Эмма была довольна. Дмитрию и в голову не приходило скрывать от неё что-то, дескать, женщина, а значит, и впутывать не следует, у него не было никаких замашек ретрограда, ни капли домостроя. Он стремился разделить с ней все, чем была наполнена его жизнь, до самых мелочей, а служба занимала большую часть его времени, без неё не обойтись. Заперев за Глашей дверь, Эмма вернулась в гостиную. Дмитрий уже спрятал блокнот в сюртук и собирался пойти на кухню, что-нибудь приготовить на завтрак. - Ты пойдешь в среду в бордель? – с ироничной усмешкой поинтересовалась Эмма. - Скорее всего, отправлю туда одного из агентов. Сейчас слишком много желающих подорвать экономику государства, они не оставят попытки свергнуть Царя, революция ещё долго будет висеть мечом над всеми нами, - признался Дмитрий, положив руки, ладонями вниз, на стол. - Но ведь это невозможно? Невозможно свергнуть Царя? – опустившись на стул напротив него, спросила с беспокойством Эмма. – В феврале прошлого года было страшно, не хочу повторения. - Мы прикладываем все усилия, чтобы избежать революции. Казнь Ленина необходима, но Николай медлит, как, впрочем, и всегда. Он чего-то боится. А там, в Европе сейчас хватает революционеров, есть некий Бронштейн, сейчас он живет в Америке, он уже взял на себя все управление революционными обществами большевиков, они подчиняются ему. До Бронштейна пока не добраться, нет официальной возможности, у нас только косвенные улики. Я занимаюсь не этим, тут Макса не худо спросить, он у нас контрразведчик, - поведал ей Дмитрий, замечая не без удовольствия, с каким вниманием она его слушает. – Но, полагаю, что Бронштейн мог нелегально, по поддельным документам снова перебраться во Францию, его оттуда выслали два года назад, однако оттуда ближе всего к России, к русским. Эмма пыталась понять слова Дмитрия, но она многого не знала, в особенности о большевиках, на слуху были лишь эсеры, кадеты и октябристы. Ей хотелось как можно глубже вникнуть во все происходящее, она уже не была в стороне, увидев первые все сжигающие факелы революции, а соединив свою жизнь с полицейским оставаться безразличной и глупой барышней падающей в наигранный обморок от малейшей опасности она не могла, не того склада был её разум и душа. - Бронштейн это Троцкий, да-да, я слышала о нем. Но при чем тут большевики, революцию пыталась сделать совсем другие люди… Разве нет? - Другие, - согласился Дмитрий. – Но, с их легкой руки Империя потерпела бы крах монархии, того, что сдерживало веками русского человека, а там за большевиками дело не встало бы, уж поверь мне. Ленин большевик, от него все беды. Он только ждал момента, как все большевики, но они не главное звено в этой цепочке. - А кто же тогда? – нахмурившись, Эмма придвинулась на стуле ближе к столу и вдумчиво посмотрела на Дмитрия. - Иностранная агентура. Россия всегда была сильной Империей, и всегда её стремились ослабить другие государства. Сколько у нас территорий, сколько не освоенного, богатства… Им нужна наша земля, а ещё им нужна слабая Россия, чтоб диктовать условия, использовать её в собственных целях. Война ослабила Россию, благо революция не прошла, но в таком состоянии, когда у нас тяжелые потери в армии, недостаток оружия, весь ущерб от войны, они с новыми силами будут выкручивать нам жилы, - спокойно, без возмущения, даже как-то философски, время от времени усмехаясь, говорил Дмитрий. – Но они глупцы, и если бы им понять свою ошибку… Встав из-за стола, Дмитрий подошел к Эмме и, поцеловав её в макушку, пошел на кухню. Эмма не поняла, о какой ошибке шла речь, она, наморщив лоб, потерла переносицу пальцем и развернулась к открытой в кухню двери. - Что это за ошибка? – вздохнув, спросила с таинственностью она. - Все очень просто. Если бы большевики взяли власть в свои руки, они бы выбились из-под опеки Европы, рано или поздно это произошло бы. Думаю, началась бы гражданская война в России, а потом, когда остались бы одни кости, наши кости, и готовые жить в новом мире развращенные пустыми обещаниями люди, тогда бы большевики возвели новую Империю, Империю на крови. Этого монстра ни Германия, ни Англия не смогли бы держать в узде… - наливая в чайник воду, отозвался Дмитрий. Держа чайник под краном, он и сам на мгновение представил весь того несостоявшегося монстра, по спине его пробежала мелкая дрожь, точно повеяло из какой могилы, и он опомнился лишь когда вода стала переливаться через край. - Но мы… мы ведь этого не допустим? – тихо, босиком, подойдя к двери в кухню, шепотом с надеждой в глазах, проговорила Эмма. - Что ты, мы никогда такого не допустим, - поставив чайник на плиту, Дмитрий обернулся к Эмме. Прильнув к Дмитрию, Эмма уткнулась лицом в его плечо и прикрыла глаза. Что за глупые вопросы она задавала? Как можно было думать, что какие-то большевики, заседающие Бог знает где, свергнут Царя, или начнут гражданскую войну? Все страхи показались Эмме нелепыми и пустыми, а вот слова Дмитрия, его уверенность, были настоящим и единственно верным ответом. Он ничего не боялся и его бесстрашие, его спокойный, мерный тон, ласковая улыбка вселяли в Эмму веру в счастливое и ничем не омрачаемое будущее. Что ей было, в самом деле, до какого-то Бронштейна, трусливо прячущегося в Америке? А вот с фальшивомонетчиками, и она не сомневалась, Дмитрий непременно разберется, с его-то умом и талантами! Раз дело поручили ему, а прежде он раскрыл банду налетчиков и в свои двадцать семь лет уже был капитаном, да ещё и стажировался в школе сыска, значит бояться и вовсе нечего. «Империя в надежных руках», - крепче прижимаясь к Дмитрию, с гордостью и детским энтузиазмом подумала Эмма. Родственные связи Перед встречей с Василисой Никитичной Эмма не находила себе места. Она хотела понравиться будущей свекрови, но не знала как. Посему, сочтя самым лучшим способом одеться как можно скромнее и проще, выбрала длинное платье из малиновой тафты, пышное, чуть приподнятое сзади, в оборках, какие носили в конце прошлого века. Эмма любила такие наряды, и один из них пришелся кстати, для такого случая. Причесав волосы, она уложила их под сетку, оставив только два завитых локона. Украшений не надевала, боялась, что это будет лишним и вызывающим, оставила только серебряные сережки. Губы она слегка подкрасила розовой помадой. В отражении своего маленького зеркальца Эмма с разочарованием увидела слишком уж мещанское личико, но выряжаться при первой же встрече с матерью Дмитрия было бы слишком вызывающе. Да и мало ли, какие у той окажутся вкусы? Вдруг она ещё живет по домострою? Эмма знала, что ей совсем не идут приглаженные прически, с её-то узким к подбородку лицом, но накрути она волосы, как всегда, накрась губы алой помадой и кто знает, чем бы закончился весь ужин. Дмитрий пришел к шести, переодетый в белый летний полицейский мундир, с лайковыми перчатками, и с удивлением обнаружил перемену в облике Эммы. Она стояла у окна в гостиной, поправляя занавески, похожая на какую-то домовитую графиню, прожившую в Англии все детство и юность, в одном из тех поместий, где царят строгость и высшая нравственность. Нервно обернувшись к Дмитрию, Эмма, заметив, как изменился его взгляд, виновато пожала плечами и, шурша тафтой, прошла к нему через всю комнату. - Прическа ужасная, я знаю… - расстроено пробормотала она. – Но ты же меня не разлюбишь из-за этого? Не ответив ей, Дмитрий приложил руку, сложенную в кулак, в блестящей перчатке, к своему носу и опустил глаза, как-то странно улыбаясь. Эмма не могла понять, что вызывало в нем улыбку, и почему он молчал. Она подняла со стола свое зеркальце и ещё раз уже взволновано и испуганно попыталась разглядеть свое лицо и прическу. Но ничего не изменилось, прическа была аккуратно уложена, разделена ото лба на две части пробором, челка как обычно лежала прямо, а два локона не распрямились и нисколько не распушились. - Ты смеешься надо мной? – с сомнением произнесла Эмма, зажав тоненькими пальчиками зеркальце. – Я просто хочу понравиться твоей матери, только и всего! - Нет я… я не смеюсь, - подняв на неё лучистые глаза, ответил Дмитрий. – Ты выглядишь совсем иначе, и я подумал… подумал, что… Он замолчал и как-то смутился. Эмма уже не сердилась, но ей хотелось узнать, что же он подумал, да и чего ему смущаться? - Говори, что ты подумал? – заглянув в его глаза, настойчиво спросила Эмма. - Я знаю, что ты собираешься петь, и ничего не имею против этого, и мы не говорили, да и свадьбы ещё не было. Но свадьба обязательно будет. Ты будешь петь… - путано заговорил он, словно боясь произносить те самые слова, которые и пришли ему в голову при виде Эммы в столь странном убранстве. – И может когда-нибудь… когда ты захочешь, только тогда… Это платье, прическа, придают тебе такую строгость, ты совсем не похожа на милую юную девочку, и мне показалось, что… тебе бы пошло материнство, прости… Он потупил взгляд и прижал ладонь ко рту. Эмма не ожидала услышать от него такие слова, она и сама как-то смутилась, но не смогла сдержать улыбки. Дмитрий хоть и путался в словах, осторожно подбираясь к сути, чтоб ненароком не обидеть Эмму, но она поняла, о чем он говорит. Прическа и платье хоть немного и старили её, но в таком трогательном свете и слова Дмитрия и его извинения так приятно взволновали душу Эмму. Она вдруг представила, каким они счастливыми будут, родись у них дочь или сын, разве могла сцена, карьера стать на пути к этому? Что может быть лучше, чем рождение желанного ребенка от любимого мужчины? И чтобы ребенок был непременно похож на него, чтобы глядя в детское личико, она замечала родной взгляд, острый носик, кроткую улыбку. - Думаю, что моей карьере ничуть не помешает материнство, - взяв Дмитрия за руку, нежно прошептала Эмма. Подняв голову, Дмитрий сделал шаг к Эмме, и, поцеловав её руку, прижал ладонь к своей щеке. В его жизни, он чувствовал, свершались небывалые чудеса, точно кто-то с небес благословлял его любовь. В его сердце ещё никогда не было столь трепетного и в тоже время столь высокого чувства. То не бог любви пронзил его грудь стрелой, а вся любовь, что существовала в мироздании, через Эмму наполнила каждую клетку, каждую частичку его земного тела и бесконечную бездну души. Только с ней он казался сам себе мальчишкой, она приводила его в смущение, и он робел перед её божественным ликом. Ни с одной женщиной, никогда он не был таким, и сердце его билось в испуге, потерять сей дар, потерять её любовь, её светлый взор, наполняющий смыслом такую простую и смертную жизнь всего лишь человека. Только её он обожествлял, только она была его богом, и никакая друга вера не делила сердце, оно всецело было во власти Эммы. Исчезни она, растворись в эфире, а только так боги покидают людей, он бы умер в тот же миг, сердце бы не выдержало разлуки, а душа, покинув бренное тело, устремилась бы следом за ней ввысь, ибо там высоко, в манящем космосе вселенной было её место, рядом с самыми прекрасными созвездиями. А для Эммы он был не богом, нет, а источником силы, началом всех начал, тем, что выше всех божеств на свете. Выше света и тьмы, выше всех человеческих заблуждений, она верила в него, верила в каждое его слово, а серо-голубые глаза так похожие на небо перед грозой, разливали по её душе покой. Стоило ей только взглянуть в его глаза, только встретиться с ним взглядом, как уже ничто не беспокоило, не заботило Эмму, и она отправлялась в сладостное падение, тело приобретало воздушную легкость, и вот уже его руки крепко держали её не давая разбиться. Его голос, низкий бархатный, всегда тихий, неторопливый, сводил её с ума. Эмма и не знала, что на службе, этот голос бывает и порывистым, в громкости своей слегка гортанным, звучным и спешным. И если бы даже услышала, то и в этом нашла бы что-то особое. Каждую минуту она готова была говорить ему о своей любви, но её выдавало все, и голос и взгляд, и поцелуи, и прикосновения. И не сказанные так часто на слух слова приобретали мистическую силу, казалось, вырвись они с криком из её груди, планета бы накалилась и зажглась пожаром, охватившим и лунный мир. К Василисе Никитичне они отправились в небывалом доселе единении. Нет, они и прежде были близки, но теперь, после слов сказанных друг другу, их души сплотились так, что, ни одна сила не смогла бы их рассоединить. Они шли рука об руку, каждую минуту посматривая друг на друга с любовным очарованием. Василиса Никитична к их приходу стала готовиться с самого утра. Она прошлась по магазинам, купила к чаю конфет, пряников и баранок. Застелила новую скатерть, а вечером вскипятила самовар и заварила чай. Расставив чашки, поставив посреди стола самовар, она надела темно-синее платье, с отложным воротничком, заплела волосы в одну густую косу и обвязала её вокруг головы. Если бы не её простота во взгляде и в плечах, она бы сошла за какую-нибудь важную матрону. Ей и самой хотелось не только познакомиться с Эммой и подробно разузнать, что она за человек, но и произвести на неё хорошее впечатление. Счастье сына было для неё дороже собственного, и она надеялась отыскать в сердце Эммы понимание, а главное ответную любовь к Дмитрию. Певицы все же представлялись ей ветреными увлекающимися особами, и больше всего на свете она боялась, что Эмма окажется такой же как Даша. Но вот Дмитрий открыл дверь в квартиру своим ключом и, пропустив прежде себя Эмму, окликнул мать. Василиса Никитична вышла из гостиной и, остановившись в дверях, поглядела на избранницу своего сына. Эмма, несмело поглядев на неё слабо улыбнувшись, протянула руку, чтоб поздороваться. - Рада с вами познакомиться, Василиса Никитична, - проговорила несмело Эмма. - И я с вами, - пожав её руку, как-то слишком сухо произнесла женщина. – Проходите к столу. Огорченная таким холодным приемом, но, ни слова не сказав об этом, Эмма зашла в гостиную и села на стул у дверей. Она как-то стушевалась, побледнела и не заметила, как поставила локоть прямо на стол, подперев им подбородок раскрытой ладонью. Её не заинтересовала обстановка, она уставилась в белый узор скатерти и принялась высматривать в нем какие-то ассоциативные картинки, представляя не кружевные линии, а какое-то животное, зашифрованное в нем. Следом за ней, не разуваясь, только сняв перчатки, на это ушло не меньше минуты, так плотно они обхватывали руку и почти приклеились к коже, зашел Дмитрий. Он сел напротив Эммы, а Василиса Никитична, как всегда заняла место во главе стола. Заметив, как опечалилась Эмма, как она ушла в себя, Дмитрий легонько коснулся рукой её щеки. Она словно очнувшись, растерянно поглядев на него, попыталась ответить что-то непринужденное, но все выходило слишком искусственно. - В каком ресторане вы поете? – открыв краник на самоваре, Василиса Никитична стала наполнять чашки. - Ни в каком, уже, - вздохнув, сдавленно ответила Эмма. – Я уехала из Москвы, а пела я там. - Уехали… И бросили все? Верно, теперь жалеете? Там у вас были и доходы и поклонники, у певиц-то всегда поклонники, цветы, поди, каждый день свежие? – стараясь поддержать разговор, и вместе с тем, не переставая наблюдать за Эммой, спрашивала Василиса Никитична. - Я не жалею, что уехала. А цветы не люблю, - нахмурившись, ответила Эмма, пропустив вопрос о поклонниках. - Вот так невидаль! Неужто совсем не любите? – делано заинтересовалась женщина. – Сахару вам сколько класть? - Люблю живые цветы, но не люблю, когда дарят. Сахару не надо, - качнув головой, Эмма придвинула к себе чашку с налитым чаем. – Я вам не нравлюсь? Не нравлюсь. Эмме вдруг надоела пресная беседа, и она решила напрямик все выяснить, набравшись храбрости. Убрав локоть со стола, она сложила руки на коленях и с вызовом посмотрела на будущую свекровь. По глазам она видела, что застала Василису Никитичну врасплох, но Дмитрий не останавливал Эмму, его взор наполнился к ней восхищением. - Ну что вы, душечка, вовсе это не так, - взволнованно пробормотала Василиса Никитична, стараясь оправдаться. – Я вас совсем не знаю, как вы можете мне нравиться, или не нравиться. Вы ошибаетесь. - Вы вправе, как мать, подумать обо мне что угодно. Певица, живет с вашим сыном под одной крышей, после короткого знакомства, тут сам Бог велел найти в моем лице врага. Я не стану рассказывать о себе что-то в оправдание, - пожала плечами Эмма, и яркий румянец проступил на её щеках, но не от смущения, а от вызова: - Диму я люблю, поэтому поехала к нему бросив все, у меня никогда не было ни одного мужчины кроме него. Вы это хотели услышать? Я не гулящая девка… Отставив стул, Эмма вышла из-за стола и, не зная дома, зашла в первую попавшуюся дверь, это оказалась спальня Дмитрия. Она так разволновалась, что немного придя в себя, была рада, что оказалась не в комнате Василисы Никитичны. Подойдя к опустевшему после переезда письменному столу, она, поставив стул боком, лицом к двери, села на него, оправив платье. Восхищение Дмитрия сменилось испугом, он и не думал, что Эмма зайдет так далеко. Он боялся, не встанет ли этот разговор между ними, и тут же вскочив со своего места, хотел броситься следом, но Василиса Никитична подняв руку, заставила его сесть обратно. Она сама поднялась и пошла за Эммой. Приотворив дверь, Василиса Никитична без слов, одним взглядом спрашивала разрешения войти. Эмма только пожала плечами, не зная о чем ещё им можно говорить. Тогда Василиса Никитична зашла и присев на кровать, с улыбкой, но на сей раз не сухой, а теплой, поглядела на невестку. - Вы на меня не сердитесь, Эмма, я не со зла. Не хотела вас обидеть, в мыслях не было. Мне главное, чтоб сын был счастлив, а не как с Дашей. Я вас с ней вовсе не сравниваю, но была одна… пустая девушка, - призналась женщина. - Видела я её. Она к Диме приходила в полицию, злая, самовлюбленная дура, - неожиданно заговорила Эмма. – Бестолковая девица, в этом я с вами согласна. Но разве я похожа? При этом вы ставите меня в неловкое положение, ваша забота о сыне не знает меры, я это заметила. А ведь он взрослый мужчина, вы на него как на ребенка смотрите, боитесь чего-то… - Уже не боюсь. Вижу, что в надежных он руках, - усмехнулась Василиса Никитична. – Не сердитесь… - Я не сержусь. Да и зачем нам ссориться? Мы теперь с вами часто будем видеться, а скоро и родственниками станем. Из вежливости Эмма старалась говорить мягче, хотя её обуревало возмущение, но тут Василиса Никитична встала и, подойдя к ней, как-то неумело, однако сердечно, обняла Эмму и точно та была её дочерью, несколько раз поцеловала в обе щеки. Словно кукла Эмма сидела на стуле, позволяя Василисе Никитичне обнимать её и целовать, она не привыкла к таким проявлениям чувств. Мать Эммы, Катарина Оттовна, чистокровная немка, никогда не позволяла себе объятий и поцелуев, она всегда была скупа на эмоции, сдержанна и немного высокомерна, ровно, как и отец. Удивительно, как в их семье Эмма не утратила способность к любви и открытым чувствам, но они-то проявлялись лишь к одному Дмитрию. - Мы с вами непременно подружимся, душечка моя, - расцеловав Эмму и ещё крепче обняв её, так, что в тисках заныли плечи, прощебетала Василиса Никитична. – Я добрая, вот увидите, я добрая. Когда Эмма, вместе с Василисой Никитичной вышли из комнаты, Дмитрий тревожно курил папиросу, сбивая пепел в чайное блюдце. Ему стало казаться, что он зря оставил Эмму с матерью в одной комнате, что она (Эмма), никогда ему этого не простит. Но врываться и пытаться что-то сделать, после захлопнутой в комнату двери, было слишком поздно. Он и сам понимал, что мать поступает неправильно, с каким-то женским, материнским, эгоизмом, считая, что может сама руководить его жизнью, хотя это и самообман. Но в своем самообмане, на сей раз, она зашла слишком далеко. Эмма, так и не выпив чаю, деликатно простилась с Василисой Никитичной, та была довольна и радостна. Дмитрий, быстро погасив папиросу, не надевая перчатки, последовал за Эммой, бегло окрестив мать не самым приятным взглядом. - О чем вы говорили? – настойчиво спросил Дмитрий, спускаясь с Эммой по лестнице. - Она считает, что мы подружимся - пространно усмехнулась Эмма. – Пусть считает. Я пока не решила, как мне себя с ней вести, но она не против свадьбы. Однако зачем-то упомянула о Даше. Если бы я не встретила её у полиции, то это, наверное, меня расстроило. - Нет, она вовсе не для этого сказала, поверь, - тяжело вздохнув, Дмитрий поправил фуражку. – Я уверен, что ничего дурного у неё не было и в мыслях. - Знаю. Пойдем поскорее домой, на сегодня с меня хватит семейных сцен, - слабо улыбнувшись, Эмма взяла его под руку, нисколько не гневаясь. * Ложась спать, Эмма и не предполагала, что в это самое время в поезде из Пскова едет её отец. Как только Франц Кристианович получил телеграмму Эммы, он немедленно отправился на вокзал за билетом. Поезда ходили без перебоев и спустя час, он уже сидел в комфортном купе, обитом зеленым бархатом, и думал, как образумить дочь. Высокий, крепкий мужчина с густой белой бородой, в недорогом, но хорошем костюме, он служил в адвокатской конторе обыкновенным клерком, денег получал немного, но на жизнь хватало. У Блоков не было ни кухарки, ни горничной, хотя теперь, когда Эмма уехала, и у них появились свободные деньги, они вполне могли позволить себе нанять недорогую прислугу. Но, мать Эммы не могла решиться на такой шаг, да и подходящих кандидатур не находила, спрашивала у знакомых, а те лишь пожимали плечами. Педантичные немцы, привыкшие к чистоте и порядку, они не хотели видеть в доме постороннего человека, и следить за тем, чтобы все выполнялось строго, по их правилам. Тут нужен был проверенный человек, чтоб не воровал, исполнительный и вместе с тем расторопный. Ну где найти такого? Объявлениям в газетах они не доверяли. Франц Кристианович, ровно, как и Катарина Оттовна были шокированы телеграммой Эммы, и её переездом из Москвы, от тетушки, в Петроград. Сложно было представить, что их двадцатилетняя дочь собирается замуж, да и за кого? В телеграмме Эмма не сказала, кто её жених, кроме того что он прекрасный человек. И Франц Кристианович представлял себе какого-то картежника или выпивоху, какие таскаются по ресторанам, а он был уверен, что именно там она и нашла своего жениха. Всеми силами он настраивался на поучительную беседу и суровый тон, представляя себе, как должен говорить любой отец в такой ситуации. По характеру Франц Кристианович был весьма скромным и не скандальным человеком, никогда не вмешиваясь в жизнь дочери, и даже когда она решилась уехать из Пскова, скрепя сердце, отпустил её, всецело полагаясь на дальнюю родственницу. Но тетушка Эммы не смогла на неё повлиять и только по первой оказывала помощь, чтоб племянница получше обосновалась в Москве и привыкла к переменам. С собой Франц Кристианович не брал почти никаких вещей, надеясь в тот же день, только уже с Эммой, вернуться обратно в Псков. Он ничуть не сомневался, что Эмма уедет с ним. Утром, собираясь на службу, Дмитрий не стал будить Эмму, и тихонько притворив дверь в спальню, сварил ей кофе, оставив кофейник на столе, и поставил для неё чашку. Сам он, побрившись, надел китель но, не успев его застегнуть, услышал стук в дверь. Увидев в квартире дочери постороннего офицера, да ещё и в такой час, Франц Кристианович покраснел, точно его окунули в кипяток, белые густые брови поползли на лоб, и он попытался схватить Дмитрия за воротник кителя, но тот с силой оттолкнул престранного и верно опасного гостя к лестнице. - Мерзавец! – выпалил Франц Кристианович. - Забавное утро, - стоя в дверях, не сводя глаз с хулиганистого мужика, с иронией усмехнулся Дмитрий. – Ты пьяный? Ты хоть понимаешь, что врываешься в квартиру полицейского, дебошир? - Это квартира моей дочери, она здесь живет! – сжав руки в кулаки, выпалил Франц Кристианович. – А ты, ты…! - Дочери? А позвольте ваше имя? – сглотнув, перестав усмехаться, Дмитрий с осторожностью оглядел мужчину. - Франц Кристианович Блок! Вот теперь пришло время волноваться Дмитрию. Он с ужасом понял, что едва не столкнул с лестницы будущего тестя, и это не лучшим образом впоследствии отразилось бы на их взаимоотношениях. Но, все-таки, он не мог знать, кто этот незнакомец и ничего зазорного в таком приеме не было. Достав из кармана кителя платок, Дмитрий нервно отер им лоб, и пригласил Блока в квартиру. Франц Кристианович едва сдерживался, чтоб не наброситься на Дмитрия с кулаками, останавливало его и то, что преимущество в силе было не на его стороне. Он прошел мимо Дмитрия, ненавистно посмотрев на него из-под нахмуренных бровей и остановившись в гостиной, стукнул кулаком по столу. - Эмма! – взревел он. - Вы должно быть не так поняли. Я жених Эммы. Меня зовут Дмитрий, я служу в полиции, - спокойно проговорил Дмитрий, стараясь уладить недоразумение. – Присядьте, выпейте кофе, а я вам все объясню… - Не желаю слушать эдакого прохиндея! – отмахнулся от него, точно от мухи Франц Кристианович. – Затащил мою дочь в эту конуру, обесчестил, и собирается что-то объяснять, паршивец! - Смерьте тон, вы не на базаре, - на этот раз холодно и даже враждебно, точно приказывая, произнес Дмитрий. – Извольте говорить нормально. То, что мы почти родственники не дает вам право оскорблять меня! Услышав голос отца, Эмма, наспех одевшись, вышла из спальни в желтом шелковом платье, не успев причесаться. Оставив нервного отца с дочерью поговорить, Дмитрий отошел к окну и, застегнув китель до воротника, достал из кармана папиросы. Франц Кристианович произвел на него отталкивающее впечатление, но спорить с ним и продолжать непонятный скандал, у Дмитрия не было ни времени, ни желания. Его верно ждали на службе, а ещё предстояло отправить филера в бордель и все эти семейные дрязги расстраивали все планы. - Как ты посмела! – выпалил Франц Кристианович. – Совсем стыд потеряла, я как знал, что такая жизнь не доведет тебя до добра! - Не кричи, - спокойно произнесла Эмма и сев за стол, налила кофе. – Дмитрий мой жених, мы с ним обвенчаемся, так что ты зря беспокоишься, и вовсе не обязательно было приезжать, мы бы и сами потом… - Ах потом! Если вы сейчас уже живете в одной квартире, думаешь, он возьмет тебя в жены?! Да и кто он такой? Полицейский без рода и племени, мы потомственные немецкие дворяне, Эмма, не забывай! – не собираясь садиться, поучительным тоном, не сбавляя голоса, говорил Франц Кристианович. - Я, конечно, не дворянин, - обернувшись к нему, теряя терпение, сказал Дмитрий. – Но, позвольте, какое это имеет значение? - В какие времена живем. Ничего уже у вас значения не имеет, - сердито буркнул Блок и нервно расхохотался: - Для вас-то безродных значения не имеет, хотите втереться в приличную семью, не выйдет! Эмма, собирайся, мы едем домой, и никаких возражений! Дмитрий подошел к стулу Эммы, хотя и не сомневался, что она не уедет, но слова Блока его взволновали. Он положил свою ладонь на её плечо и исподлобья посмотрел на Франца Кристиановича, давая всем своим видом понять, что она никуда не уедет. Эмма, почувствовал напряжение Дмитрия, нежно погладила его по руке, сим жестом подтверждая его мысли. - Я никуда не поеду, папа. Можешь больше не кричать, что бы ты ни сказал, мое решение останется неизменным,- с выдержкой проговорила она. – А твои оскорбления в сторону Дмитрия оскорбляют и меня. Мне плевать на дворянство и все эти немецкие штучки, которыми вы меня пичкали с детства. После венчания я возьму фамилию Димы и больше не буду Блок. - Ну знаешь, - отдернув воротник пиджака, Франц Кристианович вытянул шею и приосанившись, уязвленный словами дочери. – В таком случае, ты можешь не рассчитывать на приданое и уж тем более на наследство! Эмма только снисходительно усмехнулась, её поражала самоуверенность отца и ещё слова о наследстве. В самом деле, его немецкая гордость и уверенность в собственном величии доходила до абсурдности, и он всерьез думал этими угрозами напугать её и заставить к послушанию. На его наследство, которое все вместе представляло собой квартирку в Пскове и золотые запонки, да ещё пару безделушек, какие она и сама могла себе купить в любое время, Эмма никогда не посягала. Экая ценность, фамильные запонки немецких дворян, три века назад состоявших при дворе какого-то графа. У Эммы никогда не было амбиций насчет своего происхождения. А родительская гордость вызывала только раздражение. - Благословения ни от меня, ни от матери не дождетесь! – напоследок выпалил Франц Кристианович. Эмма только пожала плечами и он, ни минуты не задержавшись в доме, ушел, хлопнув дверью. С досадой Эмма обернулась к Дмитрию, утро было испорчено. Она сделала глоток горячего кофе, завтракать после всего не хотелось. Она уже привыкла жить вдали от дома, но не думала, что её счастье вызовет такой гнев отца и никакого понимания. Как он мог говорить с ней, как с девчонкой, оскорблять Дмитрия, пытаться его принизить, ведь это неблагородно, бесчестно и зло. В голове не укладывалось, что перед свадьбой ей придется все это пережить, но рядом был Дмитрий и уверенность постепенно к ней возвращалась. Это тогда, приехать одной в Москву, сделать первые шаги в самостоятельной жизни, ей было трудно, но у неё уже создавалась собственная семья, что-то налаживалось. Нет, Эмма не жалела о своей смелости, не жалела, что пошла против воли отца и знала, что он не прав, что его гордость заслонила ему реальность. Что бы ни случилось, она бы не бросилась вслед за ним, ей было не страшно остаться с Дмитрием, положиться всецело на него, он стал не только её верой, но и фундаментом, опорой. Пусть он был простым полицейским, с небольшим жалованием, в этой квартирке, зато любил её так, как не любил никто другой. Она знала, что эта любовь стоит дороже всех сокровищ на земле и ни один человек не смог бы переубедить её в обратном. Глава четвертая Помолвка В зимнем саду, на небольшой резкой скамеечке, держа французского бульдога на коленях, сидела Великая княжна Татьяна Николаевна. Аккуратно убранные темно-каштановые волосы, связанные голубой шелковой лентой, точно обком, были закручены и подняты вверх. Челка, с пробором вправо, нисколько не закрывала лоб, а была столь коротка и завита волнами, что только придавала её привычной строгости очарование. Черные тонкие брови в легком изгибе раскинулись точно две чернильные линии, над чуть раскосыми задумчивыми и немного печальными глазами. Слегка подрумяненные щеки, ярко контрастировали с общей бледностью лица, но вместе с тем и придавали Татьяне какую-то особую, несравнимую с другим, красоту. Овальное лицо, расширяющееся к вискам, с приподнятыми скулами, слегка курносый носик, делали её непохожей на остальных сестер. Но осанка, прямые, худые плечи, стройная фигура и что-то внутреннее, отражающееся во взгляде и в привычном царственном изгибе шеи, в неподвижных и, очень редко, едва приподнимающихся в знак удивления или заинтересованности бровях, в любой одежде, в любой обстановке говорили об особом происхождении. То была настоящая царица, и корона не играла значения. Татьяна была царицей по душе, по крови, по сердцу, она не думала о власти, хотя и интересовалась политикой, была самой умной, рассудительной и величественной из всех сестер. Но была в её сердце одна печаль, о которой она никому не говорила, даже горячо любимой матери. Ей становилось грустно от одной мысли, что придет время, и её выдадут замуж за какого-нибудь принца, и ей доведется покинуть Россию, оставить все, что так близко и дорого сердцу. Как могла она откладывала этот день, час расставания, но он был неотвратим. И порой, бывали такие минуты, что она, явственнее всех осознавая ответственность за свой род, жалела, что родилась в семье Романовых, ибо то налагало на неё непростой, а порой и невыполнимые обязательства. Она всегда помогала отцу в его делах, именно ей он поручал самые важные задания, у неё был ключ от его кабинета и она всегда ведала где-что лежит, любой документ, и с головой уходила во все проблемы двора, а то и Империи. С началом войны, в госпитале, она работала санитаркой, не морщилась и не падала в обмороки от вида отрезанных конечностей и вспоротых осколками мин животов, для каждого страждущего солдата и офицера находила теплые слова, хотя по первой её мучали ночные кошмары. Но она не хотела ничем отличаться от простой русской девушки и не закрывала глаза на кровь, не затыкала уши на неистовые мучительные крики раненых, не отскакивала от больничной койки умирающего солдата, не жаловалась ни сестрам, ни матери, и была счастлива исполнять свой долг, как настоящая хозяйка русской земли. Но война кончилась, госпиталь Татьяна больше не посещала, ей нужна была передышка, настало время обыкновенного привычного досуга. Форма сестры милосердия сменилась вышитыми узорами шелковыми и льняными платьями с нашивками жемчуга, рисунками из золотых и серебряных нитей, кольцами и перстнями, подвесками и ожерельями. И сейчас она сидела облаченная в белое льняное платье с кружевной накидкой на плечах. Напротив неё стоял широкоплечий красавец Дмитрий Малама, его она любила всем своим сердцем, и именно он был той её тайной печалью, ибо никогда бы родители не дали согласие на такой неравный брак. Малама хоть и происходил из древнего дворянского рода, но, увы, не имел царских кровей. Бульдог на коленях принцессы сладко посапывал, точно ребенок, выпростав и задние и передние лапки. Его Татьяне подарил Малама, а она назвала песика Ортипо, и всякий раз глядя на него, вспоминала своего возлюбленного. Она полюбила Дмитрия ещё в госпитале, когда он, отличившись в бою, попал с ранением в ногу прямо под её опеку. Она сама взялась о нем заботиться и часами просиживала у его кровати, пока он окончательно ни поправился и снова ринулся в бой. Сестры знали, что Танечка проявляет внимание к храброму воину, но считали это легким увлечением. А вот Александра Федоровна и сама считала, что лучшего зятя ей не найти, и своими мыслями делилась с Николаем, но не видя перспективы в такой паре. Свет не поймет, осудит. Однако в глубине души понимала, что не всякий принц возьмет её дочек замуж, ибо все уже знали, что гемофилия передается по женской линии, и дочери Александры унаследовали этот ужасный и губительный ген. Если бы кто-то из девочек в замужестве родил бы мальчика, того непременно ждала бы участь Алексея. Тяжкая болезнь сделала из наследника почти что инвалида, причиняя ему невыносимые муки. Такой ребенок был обречен на невыносимое существование, а родители приговаривали себя к вечному страху за свое больное чадо. Какому же принцу понравится такое будущее? А вот Малама любил Татьяну всем сердцем, и ему было безразлично, как повернет жизнь дальше, лишь с ней. Иные женихи, чистокровные престолонаследники небольших государств, преследовали только укрепление политических контактов, и только этим можно было заманить их под венец. Шумел небольшой трехъярусный фонтан, вода шелковой гладью стекала по круглым плоским блюдам и немного заглушала два голоса. Вокруг, повсюду, зеленые деревья, тропические, необыкновенные пальмы, вазоны с широколистными кустарниками, распустившиеся розы, чудный цветочный запах и прохлада. В летнем саду было бы слишком жарко и неудобно говорить, а внутри дворца, пожалуй, это местечко вполне располагало к уединению, не считая только, что неподалеку была Марина, она не могла оставить княжну один на один с посторонним мужчиной. Но отошла далеко, чтобы не мешать принцессе, да и к разговору не прислушивалась, поглощенная собственными размышлениями. Понятовский прошлым вечером, провожая Марину домой, сделал ей предложение и собирался прийти на ужин к её родителям, чтобы испросить благословения и одобрения. Родители, узнав о таком событии, обрадовались, а мать Марины сразу стала отдавать прислуге распоряжения насчет стола и приема, а с раненного утра составляла меню на ужин. Понятовский с благоговением относился к Марине и до свадьбы не планировал никаких сближений, восхищаясь её целомудренностью, но никто не отменял поцелуев, и в этом они преуспели. Свадьбы Марина не боялась, но все пыталась представить себя под венцом, и вся эта церемония венчания приводила её в крайнее напряжение. Да и ужин был не за горами, и она все думала, как же он закончится. Меж тем, Татьяна безмятежно беседовала с Малама, и когда он уже собирался уходить, задерживаться дольше было не совсем правильным, и при дворе столь длинные визиты могли бы показаться кому-то слишком неприличными, он присел на скамейку. Оглянувшись в сторону, и не найдя ни одного свидетеля, он взял руку Татьяны и приложил к своим губам. - Ах, мой милый Малама, - пропела Татьяна, и вся строгость необычайным образом превратилась в нежность. – Как жаль с вами расставаться, мой дорогой друг, я буду скучать, так и знайте. - Не проходит и минуты, чтобы вы исчезли из моих мыслей, Татьяна Николаевна. Моя душа всегда с вами, и если бы только можно было, я бы всецело посвятил свою жизнь вам, всецело, - искренне произнес он, и его пронзительные карие глаза наполнились таким отчаянием. - Если бы можно… - вздохнув, подтвердила она. – Ступайте же, мой драгоценный друг. Марина обернулась к ним и увидела, каким подавленным уходит Малама, с каким обожанием смотрит ему вслед Татьяна. Весь сад померк от их расставания, будто сквозь крышу, сквозь весь электрический свет, во дворец ворвались тучи и уже раскаты грома потрясают стены. Чтоб немного развлечь Татьяну, Марина подошла к ней и сев рядом, погладив сонного бульдога, принялась рассказывать о недавнем курьезе, когда она приняла невесту Дмитрия, за любовницу Понятовского. Это немного развеселило Татьяну, и она заинтересовалась Эммой, Марина поведала, что та певица. - Сама я не слышала, как поет Эмма, но Александр Львович говорил, что очень недурно. Только теперь она живет у нас в Петрограде, не выступает, ещё не устроилась и верно готовится к свадьбе, - рассказывала Марина. - Иногда я завидую вам, вы можете просто так ходить по гостям, без всякий церемоний, попадать в такие нелепые происшествия, заводить знакомства, а мне, чтобы выехать необходимо разрешение mama и целая свита, - вздохнула Татьяна, но приободрившись, продолжила: - Так значит, эта Эмма Блок поет? Вот что, Марина, я хочу услышать, как она поет, пускай приходит во дворец, мы с сестрами её послушаем, а если удастся, то придет и папа. - С радостью приглашу её в самое ближайшее время, Татьяна Николаевна, - кивнула Марина, довольная тем, что оторвала княжну от тяжелых мыслей. - А она умеет музицировать? – подняв за передние лапки бульдога, Татьяна попыталась его растормошить, но он нехотя зевнув, вырвался из её рук и снова залег на колени. - Не знаю, я с ней виделась всего один раз при весьма неловких обстоятельствах, но обязательно спрошу. Завтра же мы с Александром Львовичем отправимся к Дмитрию, и я все узнаю. А сегодня мне предстоит нелегкая роль невесты, родители устраивают ужин, будет что-то вроде помолвки, - призналась не без смущения Марина. - Вот оно что, вы этим весь день так озабочены? Не переживайте, Маринушка, по вашим словам господин Понятовский весьма приятный человек, а то, что он служит в полиции, говорит о его душевных качествах, он не может не понравиться вашим родителям, - улыбнулась княжна. – Вы его любите? - Люблю, мне с ним хорошо, за такое короткое время он стал для меня близким другом, а без него внутри пустота. Наверное, это и есть любовь… - задумавшись, Марина повернула голову в сторону, точно припоминая их последнюю встречу. - Пустота…- подтвердила Татьяна, и взгляд её сделался отсутствующим, она и сама чувствовала то же самое после ухода Малама. Марина ушла домой пораньше, чтоб привести себя в порядок перед встречей с Понятовским, к тому же, ей хотелось узнать, в каком настроении пребывают родители. Татьяна, видя волнение своей фрейлины, отпустила её и пожелала удачи. Семья у Марины была состоятельной, если не сказать больше. Отец Марины – Николай Иванович, потомственный дворянин, имел папиросную фабрику в Петрограде, и собирался заняться новым делом, на которое уже пустил немало средств. Лет ему было всего пятьдесят, выглядел он молодо, ни бороды, ни усов не носил, ходил чаще всего в черных костюмах, с тростью, при шляпе, а на пальце левой руки носил рубиновый перстень, который, впадая в задумчивость, долго протирал шелковым платком. Николай Иванович был, самым что ни на есть, капиталистом и гордился тем, что создал свое предприятие собственными усилиями. Долгое время семья Ливановых обходилась только помещичьими угодьями, с большим наделом земли, прежде на ней работали крепостные, потом – наемные крестьяне, но больших прибылей это не приносило, всего-то десять – пятнадцать тысяч в год чистого дохода. Отец Николая Ивановича никакое другое дело открывать не желал, боялся прогореть, но сын все-таки решился, и все сложилось удачно. Папиросная фабрика приносила вдвое больше денег, война ничуть не сказалась на спросе. Табак в любое время в ходу, только вот цены пришлось поднять в связи с небольшой инфляцией, но вместе с тем он поднял и зарплаты своим работникам. Николай Иванович ценил рабочего, как и его дед и отец некогда ценили крепостных. Больной и голодный работник толку не принесет, от него один убыток, а ежели дети малые голодные, так он весь на нервах и снова – убыток. Потому-то все и спорилось на фабрике, рабочие своего хозяина уважали, были, конечно, и такие, что завидовали, но не от большого ума. На семью Николай Иванович денег не жалел, жили они в центре Петрограда, в больших апартаментах, в десять комнат, с прислугой: горничной, кухаркой и кучером, для выездов. Особой честью для Николая Ивановича было то, что Марина, любимая дочь, стала фрейлиной при дворе. Ни за какие деньги такую честь не купишь! На наряды дочери он тратил уйму денег, чтоб она была краше любой придворной дамы, и даже принцесс. Но Марина была скромна и выбирала простой крой платья, не самые дорогие ткани, стараясь придерживаться собственных правил. Матушка Марины – Елизавета Сергеевна, молодая, красивая женщина, выглядела, словно девочка в свои тридцать восемь лет, замуж он вышла совсем юной, а потому помолвка дочери нисколько её не расстроила. Марине уже было восемнадцать лет, в самый раз, чтоб замуж идти. Своими вьющимися локонами Марина пошла в мать. Елизавета Сергеевна всегда делала большие прически, пользуясь пышностью волос данной ей природой, покупала самые роскошные туалеты, для них отводилась специальная комната, переделанная в гардеробную. А вот горбинкой на носу Марина пошла в отца, только у того нос был совсем горбатый, не как у Эккермана, а загнутый книзу, крючковатый, то была семейная черта всех Ливановых. За свою жизнь Елизавета Сергеевна никакого особенного дела себе не нашла, разве что кроме вышивания, за ним она проводила свободное время, если не разъезжала по гостям и не ходила на примерки. Бывала с супругом на балах и приемах, но всегда отходила в сторону, когда речь заходила о делах, и старалась, в любом обществе, найти себе женскую компанию. Иногда, в зимнее время года, она вместе с Мариной, но чаще сама, ездила по домам рабочих из фабрики, ежели прознавала, что у тех болеют дети, старалась помочь деньгами и даже звала к ним своего семейного доктора. Навещала она рабочих попавших по каким-то причинам в больницу, был случай, когда, при погрузке в грузовик ящиков с папиросами, одного зашибло, кто-то поставил неаккуратно несколько ящиков, а они как свалились, переломали несчастному ребра. Так Елизавета Сергеевна навещала рабочего в больнице, приносила из дому бульоны, французские булочки, которыми славилась её кухарка, и всякую другую сдобу. Ей уж больно нравилось ухаживать с страждущими, помогать нуждающимся, каждый православный праздник она жертвовала какому-нибудь нищему не менее десяти рублей, а на Рождество бывало и по двадцать – тридцать. Николай Иванович такие подаяния не одобрял, он считал, что помогать можно больным, юродивым, но никак не простым нищим, их он считал лентяями не желающими трудиться. Сам он благотворительностью не занимался, так давал несколько раз деньги на строительство небольших церквей – одну в деревне некогда принадлежавшей его роду, другую – близ Петрограда, ибо проезжая как-то раз мимо, по делам, он увидел, в какую негодность пришла старая церквушка. В будущем зяте Николай Иванович надеялся увидеть крепкую опору для своей дочери, а вместе с тем и помощника в своих фабричных делах. Узнав, что она влюблена в офицера, в полицейского, он не огорчился, хоть проку от Понятовского в управлении фабрикой и не было, однако возможно со времени, он бы вышел в отставку и уж тогда… Николай Иванович не спешил с выводами, сперва надобно было увидеть Понятовского, а уж потом и судить о нем. Стол Елизавета Сергеевна накрыла с присущим ей азартом в бытовых делах. Она так часто подзывала горничную Феклу и просила то подвинуть вазу с цветами, то переложить салфетки, то поправить оборки скатерти. Торопила кухарку с поросенком, которого запекли по случаю, принимала участие в нарезке арбуза и сервировки стола, словом носилась по дому с самым занятым видом. Дверь Понятовскому открыла Фекла, она провела его в столовую, где уже дожидались его родители Марины и она сама. С букетом белых роз Понятовский зашел в столовую и с любопытством поглядел на хозяев дома, нисколько не смущаясь. Отец Марины первым подошел к нему и представился, а вместе с тем представил и свою супругу. Он пожал руку Понятовскому и пригласил к столу, чтоб подкрепить знакомство порцией шампанского. Фекла унесла букет цветов, за который Понятовского поблагодарила Елизавета Сергеевна и все они вчетвером сели к столу. - Как служба? – после выпитого шампанского спросил Николай Иванович. – Марина рассказывала, что вы служите в восьмом делопроизводстве. - Есть одно дело, вы, верно, знаете, сколько нынче развелось фальшивомонетчиков… - проговорил Понятовский. – Дело сложное, им занимается не только наш отдел, но и контрразведка. - Да, попортили они нашей кровушки. Нынче в моих ларьках, я держу папиросную фабрику, почти триста рублей оказались фальшивыми. Мы их сдали куда положено, и теперь я запретил продавать папиросы за купюры, только золото, серебро и медь. Хорошо, что папиросы-то покупают за медяки, а то бы совсем туго пришлось, - посетовал Николай Иванович. - Нашим врагам выгоден подрыв экономики, - мимолетно поглядев на Марину, Понятовский взял со стола бутылку с шампанским и поднес к своему опустевшему бокалу. – С вашего позволения… - Конечно-конечно, - с одобрением кивнул Николай Иванович. – А вот Марина говорила, будто вы уже были женаты… - Папа… - Марина сердито подняла на него глаза, не ожидая, что он поднимет эту тему. - Был, я вдовец. Уже долгое время, - потерев переносицу, ответил Понятовский. – Но я… люблю вашу дочь. Знаю, что жалование у меня небольшое, однако… намерения серьезны, поэтому я и пришел. - Я в этом и не сомневался… - добродушно усмехнулся Николай Иванович. - Александр Львович, расскажите-ка лучше, кто ваши родители? У вас известная фамилия… - перебив супруга, заговорила с чуткой улыбкой Елизавета Сергеевна. - Родителей я почти не знал, а род действительно известный. У меня есть родственники в Польше, но я с ними едва знаком. Троюродный брат моего отца в свое время взял меня под свою опеку. Он польский дворянин. Богуслав Понятовский… - охотно отвечал он. – Вот только опека его была со стороны, я учился с его руки в Петербургском кадетском корпусе за его счет, потом поступил в военное училище, так сложилась моя жизнь. Видел я его несколько раз, он приезжал в Петербург, мне было лет пятнадцать, и мы немного говорили. Потом я поступил на службу, первое время он продолжал помогать мне финансово, но со временем я отказался от его денег, поблагодарив за все годы поддержки. Теперь я крепко стою на ногах, снимаю небольшую квартиру, получаю жалование капитана полиции. - Вы не похожи на поляка, верно ваша мать была русской, - подал голос Николай Иванович, с интересом выслушав историю Понятовского. – А не пойти бы нам в мой кабинет, Александр Львович, выпить чего покрепче шампанского? - Было бы неплохо, - согласился Понятовский. Тогда Николай Иванович поднялся из-за стола и, потирая руки, с нисходящей с лица улыбкой, кивнул Понятовскому в сторону коридора. Прежде чем уйти, уже в дверях Понятовский услышал, как Елизавета Сергеевна придвинувшись к Марине, шепнула ей на ухо: - Милейший человек! Скромный, воспитанный, и такая душка! Подавив улыбку, Понятовский сделал вид, что ничего не слышал, хотя это ему и льстило. Вернее он был рад, что произвел хорошее впечатление на мать Марины, а теперь предстояла поговорить с отцом. Он и не сомневался, что в кабинет они шли для серьезного разговора. Пройдя по коридору несколько шагов, Николай Иванович открыл дверь, что была слева, и зашел в кабинет. Просторный, выкрашенный в бордовый цвет, с темно-синими бархатными портьерами, кабинет казался самой темной комнатой в доме. Но мираж исчез, когда Николай Иванович включил электричество. Вокруг посветлело, ореховый стол был покрыт бумагами, счетами, отчетами и сметами. Пахло табаком, причем запах был смешанный, не одного сорта, а сразу нескольких. Напротив стола было два кресла, перед ними стеклянный столик, а на нем пепельница, ещё немного мокрая после мытья. Видно перед приходом гостя, Николай Иванович велел прислуге вычистить её от окурков, и так волновался, что поздно об этом спохватился. Так сразу и решил Понятовский, остановив свой пытливый полицейский взгляд на пепельнице. - Присаживайтесь, - указав в сторону кресла, произнес Николай Иванович. – Коньяк? - Да, - опустившись в кресло, Понятовский вольно закинул ногу на ногу и потянулся за своими папиросами. Заметив это движение, Николай Иванович позабыв о коньяке, достал из кармана портсигар и протянул ему, предлагая отведать папирос собственного изготовления. - Благодарю, - взяв папиросу, Понятовский закурил. Он ничуть не сомневался, что рано или поздно Ливанов предложит ему своих папирос, что ещё ждать от табачного фабриканта. Достав из шкафа бутылку коньяка, Николай Иванович наполнил два дутых бокала на четверть и поставил их на стол. Подойдя к столу, он повернулся лицом к своему собеседнику. - Вы ведь пришли просить руки моей дочери? – напрямик спросил он. - Именно так. - Знаю, что жалование у вас никудышнее, но это ничего. Кольцо у моей дочери должно быть хорошим… и стоит оно дорого…- начал как-то смущенно Николай Иванович, но Понятовский догадался в чем дело. - Да, жалование мое небольшое. Но у меня есть кое-какие сбережения, и я хотел бы показать вам кольцо, - с тем он, положив дымящуюся папиросу на край пепельницы, извлек из кармана кителя деревянную коробочку, оклеенную розовой велюровой тканью. От неожиданности, Николай Иванович выпил залпом свою долю коньяка и, подойдя к Понятовскому, взял из его рук коробочку. Открыв её, он увидел тоненькое золотое колечко, увенчанное немалым бриллиантовым камнем. О таком кольце он и подумать не мог, и не рассчитывал, что будущий зять так расщедриться и сыщет где-то деньги. Теперь даже малые сомнения Николая Ивановича отпали, и он удовлетворенно и обрадовано вернул кольцо владельцу. - Ну раз так, то у меня вопросов больше никаких нет, Александр Львович! Вы меня порадовали, не кольцом, а тем, что дочь попадет в надежные руки… - признался Ливанов. - Очень признателен за откровенность. - Жаль, все-таки, что вы офицер. Ведь не с кем дела вести, дочь одна, сына – наследника нет. А я собираюсь завод строить по изготовлению автомобилей. Не чей-то, а собственный, хочу сделать русский автомобиль, уж у меня инженеры денно и нощно трудятся, чертежи рисуют, расчеты… - поведал Николай Иванович, присев на соседнее кресло. – А кому это все достанется? Одна надежда, на внуков! Для них все… - Даст Бог, - сдержанно кивнул ему Понятовский. – Свадьбу надо полагать лучше всего провести в августе, чтоб было время на подготовку. - Свадьбу я беру на себя, а вы служите себе спокойно, ловите этих изуверов с их фальшивками, да уж по всей строгости с ними! Эко выдумали, деньги подделывать, октябристы проклятые! - Почему октябристы? - Так ведь от них все беды, от этих прохиндеев. Все заседают в Думе, ластятся к народу, а я так скажу, от лукавого они. Власти им подавай, полной власти, чтоб без Царя! Это они в своем положении только так пишут, дескать за сохранение монархии, а сами уже топоры наточили! Какая ж Россия без Царя? Вот мой дед, сказывал, помещик-то, что он своих мужиков и баб грамоте обучал, и больных лечил, докторов привозил, театр ставил, книжки давал, плохо что ли жилось? Вот у них там в Америке целая война была, чтоб рабов освободить, крови океан, народу полегло, а как были чернокожие рабами, так они ими и остались, а подспорья лишились. Был я в Америке, так из этих бедняг янки соки пьют, только держись! Да на бумажке они вольные, а что бумажка? Какой от неё прок? Вот у нас Александр крепостное право отменил, всем вольную дал, а тут уж кто во что горазд, - рассуждал не без удовольствия Николай Иванович, поглядывая на Понятовского, желая найти в нем единомышленника. – Кто работал на своем участке и денег собрал, да дело открыл, кто в город подался, на завод, на фабрику, кто учиться, а кто как голодранью был, так и остался. Одно слово – Царь, приказ, росчерк пера, и все свободны, а то война, президенты… один только хаос! До нас добрались, революцию им подавай, понахваталась. И где сейчас этот Троцкий со своей газетенкой? В Америке! Да не в Америке дело, тут ведь другие – со всех сторон: Англия, Германия, и все приложат руку-то к развалу! - Да, но не в одних октябристах дело. Хотя они больше всего сейчас воображают, от них проблем ещё много будет. Ну а мое дело заниматься расследованием. Мой подчиненный, Дмитрий Печков, теперь, однако, равный, недавно произведен в капитаны, как раз напал на след одного из возможных фальшивомонетчиков, я не вмешиваюсь, у меня свои задачи, но надеюсь, что он на верном пути… - докурив папиросу, Понятовский затушил остаток о пепельницу. – Хороший табак. - Так другого и быть не может! – польщено произнес Ливанов. Разговор шел легко, Понятовский все больше нравился Николаю Ивановичу и в целом расположил к себе будущего тестя. Из кабинета они вышли в хорошем настроении, что обрадовало Марину, а позже, после ужина, родители оставили влюбленных наедине, чтоб они могли объясниться. Тогда-то Понятовский и надел на безымянный палец Марины обручальное кольцо и сообщил, что Николай Иванович дал свое благословение на брак. Счастью Марины не было предела, все складывалось как нельзя лучше, и она рисовала себе будущую картину венчания, стала ворковать о платье и фате, вынесла из спальни французские раскладные журналы, чтоб показать их Понятовскому. Но вот она вспомнила о просьбе Татьяны насчет Эммы и, отложив журналы, подняла глаза на своего жениха: - Послушай, ведь нам надо к Дмитрию! Татьяна Николаевна хотела бы послушать, как поет Эмма. Она приглашает её во дворец, будут все княжны, надеюсь, Эмма не откажется… - Завтра на службе я поговорю с Дмитрием, и мы что-то придумаем. Конечно же, Эмма не откажется, не каждому выпадает честь попасть к Высочайшим особам, - поспешил успокоить её Понятовский. Фальшивомонетчик Дмитрий пробыл весь день в полиции, несколько раз к нему приходили филеры с докладами из борделя. Приходилось выслушивать их порой бессвязную речь и направлять на дальнейшие действия. Выяснилось, что поэта с фальшивками звали не иначе как Феликс Игнатьев, возрастом в двадцать четыре года, жил он на окраине Петрограда, там наем квартиры был дешевым, вот только за день он никуда кроме борделя не заходил, а там расплачивался серебром. Брать его сейчас, то есть арестовывать, было делом проигрышным, он бы непременно утверждал, что фальшивые купюры ему подбросили или он сам их получил на сдаче, в каком-нибудь магазине, а там поди докажи, что врет. Да и к чему арестовывать последнее звено в цепи, если можно проследить, разузнать с кем он ведет дела, и выйти на более крупную рыбу! Работенка, конечно, утомительная, эдак он и неделю и месяц может ходить, не связываясь с подельниками, опасаясь слежки. Да мало ли что у него на уме! Первым делом Дмитрию надобно было выяснить, есть ли у него в кармане фальшивые рубли, а после смотреть, где он их будет в обмен толкать. А провернуть такое дело можно было одним лишь верным способом, и за этим он приказал привести в кабинет Власюка. Плотно пообедав, Власюк даже как-то оживился, узнав, что его ведут на допрос, заскучав было в камере. Пригласив его сесть, Дмитрий некоторое время присматривался к воришке, раздумывая, как начать разговор, чтоб тот не почувствовал себя хозяином положения. Но в голове быстро созрел план, как подцепить Власюка на крючок и склонить к сотрудничеству не используя при этом никаких денежных средств. - Узнаешь? – придвинув исписанный лист бумаги к нему, произнес кротко Дмитрий. - А-то! Ведь сам же писал показания намедни, запамятовали? – не глядя в бумагу, усмехнулся Власюк. - Тут не только показания, но и признание в воровстве кошелька того самого клиента дома терпимости, - забрав бумагу и вложив её в дело, с ехидцей улыбнулся Печков. – В тюрьму пойдешь? Там тебе уже место готово, да ты не переживай, хорошее место и как ты любишь трехразовое питание. - Так я ж помог следствию, может… того… - заволновавшись, пробормотал воришка. - Того? Очень обстоятельный ответ. Ты можешь себе помочь, если захочешь. Хочешь? - Вы скажите, что делать, ваше благородие, а я готов! – придвинувшись к столу, закивал Власюк, всеми силами стараясь подлизаться к полицейскому. - Ты вот что, пойдешь в бордель, за тобой будут следить, стащишь кошелек у того самого типа, посмотришь, какие там деньги, есть ли фальшивки, а потом аккуратно положишь обратно в карман, договорились? – с усмешкой сказал Дмитрий. – И тогда ты сможешь отделаться легким испугом, а не камерой в два шага, Федор. Положив руку на стол, уперевшись в него локтем, Дмитрий прижал ладонь к подбородку и поглядел на воришку предупреждающим взглядом, чем нагнал страху на несчастного. Власюк знал, что отказаться нельзя, но ему претила мысль работать на полицию, а если свои приметят, так потом хлопот не оберешься. Но и в тюрьму он идти не желал. Он долго молчал, уставившись в пол и время от времени, потирая затылок, словно это помогло бы ему найти выход. Наконец Дмитрию надело это молчание, и он снова достал из дела показания Власюка. - Совсем забыл, - начал Печков. – Есть же и третий вариант. - Какой?! – воскликнул Власюк и поднял признательные глаза на Дмитрия. - Очень простой и бесхитростный. Я рву твои показания и ты сам идешь у меня как фальшивомонетчик, чтоб не морочить ни себе, ни тебе голову, - с удовольствием сказал Дмитрий и уже дернул руку с бумагой, так что она начала рваться. - Так не пойдет! Я согласен, только не рвите! – вскричал в испуге воришка, выкатив ошарашенные глаза. В тот же вечер, пока Игнатов был в подвале борделя, перекидываясь в картишки, Власюк отправился на задание. Перед ним в подвал вошли двое переодетых полицейских, чтоб тот не сбежал, а Дмитрий тем временем зашел в кафе напротив борделя. Он не сомневался, что у Игнатова окажутся с собой фальшивые деньги, но ему требовалось подтверждение, для продолжения следствия. Устав от ожидания, он заказал чашку кофе и закурил, посматривая в окно. Кроме службы, гораздо больше, его волновал разговор с отцом Эммы. Все кончилось едва ли не проклятьями, и он был огорчен, что свадьба будет родителей Эммы. Он искренне не понимал, отчего этого Блока так волновало происхождение Дмитрия, слишком ретроградные взгляды, непроходимая глупость могла расстроить свадьбу, если бы Эмма имела другой характер. Но она выбрала Дмитрия, и это ещё больше поражало Дмитрия, его восхищение было беспредельным. «Когда-нибудь они примирятся со свадьбой, может через год…», - размышлял он, крутя за ручку чашку с кофе. Его окликнул молодой поручик, переодетый в штатское, и Дмитрий повернулся к нему, сперва с рассеянным, а затем уж с вопросительным взглядом. Поручику сообщил, что в бумажнике Игнатьева было двести рублей, пятидесятирублевыми билетами. Тогда Дмитрий велел отвести Власюка обратно в камеру, а потом уж расходиться по домам. Немного посидев в кафе, он и сам отправился домой. Эмму он застал лежащей на кровати с разложенными листами, на которых были эскизы костюмов. Сама она продолжала что-то рисовать слегка притупившимся карандашом. Услышав его шаги, Эмма подняла голову и, положив карандаш, таинственно улыбнулась, поманив Дмитрия к себе пальцем. Как только он подошел, Эмма схватила его за обе руки и потянула к себе на постель, он, поддавшись ей, не снимая формы, лег рядом, расстегнув только верхние пуговицы кителя, и заключил Эмму в объятия. - Это брючный женский костюм, - показав один из набросков, проговорила Эмма. – Во Франции они появились в начале десятых годов, а у нас такие почти никто не носит. Я кое-что добавила от себя… На картинке был костюм с широкими колокольчатыми от колена брюками, похожими чем-то на юбку, с коротким спереди и длинным, раздвоенным как фрак, сзади пиджаком. - Собираешься такое носить? – с интересом рассматривая рисунок, спросил Дмитрий. - Я подумала, только ты не сердись, ладно? Так вот, ты говорил о фальшивомонетчиках, о том, что он бывает в борделе… Ну а у меня пока нет места в ресторане, я могла бы устроиться певицей в этот бордель, а там познакомиться с этим типом, разговорить его, попасть в их компанию, что скажешь? А костюм как раз пригодиться, в таком образе я буду похожа на эмансипе, - нерешительно, с отчаянным возбуждением поведала свои мысли ему Эмма, и, закусив губу, стала ждать приговора. - Черт возьми, - положив рисунок на постель, Дмитрий поднялся и, сняв китель, хмуро поглядел на Эмму. – Как тебе это пришло в голову? - Я хотела помочь… И по-моему это очень увлекательно, а мне нечем заняться, - виновато произнесла она, доверчиво глядя в глаза Дмитрия. - Это отличная идея! То, что надо! – горячо воскликнул он. – Ты не представляешь, как ты вовремя это предложила. Но я не отпущу тебя одну, нет… только не без присмотра. Эмма не собиралась геройствовать и оставаться с преступниками один на один, она была согласна на все условия Дмитрия. Ей хотелось хоть как-то помочь ему, а главное быть ближе, вникнуть в его работу, но она опасалась, как бы он не остудил её пыл, стал читать морали и увещевать, словно Натали перед её отъездом. Ничего этого не произошло, Дмитрий разделял азарт Эммы, ему нравилась её готовность и решительность, и он даже позволил ей сшить тот самый костюм по французской моде. Не откладывая в долгий ящик, Эмма на следующее же утро отправилась к портнихе. Своими силами она отыскала неплохую портниху и совсем недалеко от дома. Пошив в ателье был слишком дорогим, а в частном порядке все пошло бы быстрей. И хоть портнихе было сорок с лишним лет, она не отказалась пошить столь странный костюм. Для него Эмма выбрала черную бархатную ткань, вышитую узорами золотых нитей. Сама она принимала участие в пошиве и корректировала работу портнихи, взявшейся за такую сложную работу. Портниха шила только женские платья и была не знакома со всеми особенностями мужских костюмов. Эскизы Эммы здорово помогли, хоть сделаны были не рукой профессионала. Сперва портниха сделала бумажные выкройки, чтоб не испортить ткань, а уж затем перешла к бархату. На пошив костюма Эмма положила чуть больше недели, чтоб уже в субботу следующей недели отправиться в бордель. О своих целях она естественно умолчала, сославшись только на желание идти в ногу с французской модой. Каждый день Эмма интересовалась, как продвигается дело с фальшивомонетчиками, и Дмитрий рассказывал ей все, ничего не утаивая. Он показал Эмме несколько фотокарточек возможных подозреваемых, которые могли руководить самим процессом изготовления фальшивок, и она постаралась запомнить их лица. Ей казалось, будто она становиться тайным агентом и это не только забавляло, но и налагало огромную ответственность, а потому в свободное время она закрывала глаза и представляла все эти лица с фотокарточек, чтоб ненароком не забыть. Мысль о том, что она вскоре вступит в игру, доставляла ей удовольствие, она представляла как устроиться петь, а там и заведет знакомство с Игнатьевым. Она выдумывала возможные диалоги, подходила к зеркалу, которое успела уже купить и повесить в ванной комнате, и пыталась угадать, какой лучше сделать макияж, чтоб её приняли за свою. За революционерку или склонную к этому эмансипированную барышню! Но она не была знакома ни с одной настоящей революционеркой, разве что видела Дашу, но та теперь стала представляться Эмме только глупой девицей, от скуки бросавшейся во все тяжкие. Вряд ли Даша всерьез понимала, что собой представляет революция и перемены, раз ещё в шестнадцатом году уехала с отцом за границу. Дмитрий не рассказывал никому в департаменте, что собирается предпринять. Он не отпускал Власюка, придерживая его в камере до случая. Он знал, что рано или поздно Понятовский вмешается в это дело, или попросит, по крайней мере, решить что-то с воришкой, отпустить его или передать дело дальше, к какому-нибудь подпоручику или мелкому сыскарю. Но, на следующий день Понятовский зашел к нему совсем по другому вопросу, он передал Дмитрию свой разговор с Мариной, просьбу великой княжны и договорился об ужине. Дмитрий не говорил, что живет с Эммой в одной квартире, не хотел посвящать никого в личную жизнь и посему согласился на ужин вчетвером в каком-нибудь недорогом ресторанчике ближе к концу недели. - Да, и вот ещё что, - собираясь уходить и взявшись за дверную ручку, точно вспомнил Понятовский. – В пятницу приезжает Макс, он тоже будет участвовать в поимке фальшивомонетчиков, со своей стороны, то есть в контрразведке. Представь ему все уже имеющиеся материалы. Мы все должны оказывать друг другу помощь, только тогда будет успех. - Да, - кивнул ему Дмитрий, но он вовсе не собирался так просто отдавать свое дело. Контрразведка любила брать все дела в свои руки и не просто сотрудничать с полицией, но и руководить, а этого Дмитрий не желал. У него в голове уже созрел отличный план, и вмешательство контрразведки могло бы все испортить. Одна надежда оставалась на Макса, он-то не просто контрразведчик, но и свой человек, при этом лучший друг Понятовского. Да и Дмитрий был восхищен Эккерманом, хотя это восхищение слегка подпортилось, после весьма развязного появления Макса, во время его разговора с Эммой. Он явственно помнил тот день и свое волнение, когда, вдруг, ведомый лишь мистическими силами, сделал Эмме предложение. Тогда Макс появился некстати. Дмитрий, впрочем, нисколько не злился на него и почти забыл о происшествии, а согласие Эммы и её переезд окончательно затмили собой все дурное. Дмитрий собирался посвятить Макса (а что ему ещё оставалось?) в свой план от начала и до конца с тем, чтоб снискать в нем поддержку. Он понимал, что в ином случае может вступить в ненужную склоку, порожденную соревнованием, с контрразведкой, а это уже серьезное препятствие не только на пути к раскрытию дела, но и в его собственной карьере. Он охотно бы принял обычное сотрудничество, какое бывает между людьми или ведомствами, чтоб вместе расправиться с преступниками, но мысль о том, чтобы быть пешкой в руках контрразведки ему претила. Дмитрий не спорил, когда его посылали в банду Фокусника, хотя это было чертовски опасно, но тогда он был только поручиком и его голос ничего не значил. Теперь же на плечах его были погоны капитана, а за спиной полгода в школе сыска, и он знал, что ему необходимо было выбраться на поверхность, сбросить с себя ярмо повиновения, ведь он уже ничем не отличался от Понятовского или Макса, все они были в равных званиях. По старой привычке Понятовский вел себя так, словно Дмитрий оставался поручиком, забывая, что все изменилось. Дмитрий не давал понять, что такое обращение уже не к месту, но до времени… И это время пришло. Макс В Тарусе, в усадьбе Эккерманов, Александра Громова жила в отведенной ей гостеприимными хозяевами спальне, отдельно от Макса. Между ними ничего не было, и Александра не могла решиться снова выйти замуж, она помнила мужа, его призрак до сих пор приходил к ней ночью во снах, она вспоминала, как им было хорошо до войны и как все оборвалось. Новое замужество казалось ей предательством тех клятв, которые они давали перед алтарем. Ведь жили же многие вдовы одиноко, воспитывали детей и чтили вечную память о возлюбленных супругах, почему она не могла так? Позволила себе полюбить другого человека спустя всего год после гибели супруга. И ежеминутно казнила себя за малодушное чувство. Макс был терпелив, он прекрасно понимал, насколько трудно было бедной Александре, и ни одним словом не приблизил её себе, не укорил в нерешительности. Он только хотел, чтобы она немного отошла от горя, свалившегося на неё, чтоб её дочь Татьяна нашла свое успокоение в чудной природе Тарусы, в удобном доме, где ей всегда рады. Из Франции Макс заказывал для Танечки лучшие краски, альбомы живописи и все, чем интересовалась юная художница. Он знал, что не заменит ей отца, но хотел стать другом, и она как-то привыкла к нему, даже сделала набросок портрета, прежде чем приступить к холсту и маслу. Макс пообещал ей, что как только портрет будет закончен, он отправится вместе с ней и Александрой в Грайфсвальд, чтобы повесть его в фамильном замке. Не смотря на то, что отец Тани погиб в войне с немцами, она ничуть не возненавидела Германию, и была не прочь побывать там. Её манили далекие дали, и она уже подготовила небольшой блокнотик, чтобы в нем делать наброски всего, что ей понравится за границей. Александра видела, как дочь привязывается к Максу и была этому рада, рада, что девочка начинает возвращаться к нормальной жизни. Война отходила в прошлое, непривычно, однако, было видеть, как вновь оживает Россия, как улыбаются с безмятежностью люди, как приветственно звонят колокола в храмах и церквушках, не тревожа души набатом, дабы возвестить о новых потерях. Часто Александра бродила вдоль Оки, придерживая полы старомодного платья, не заговаривая с соседями, чьи дачи и домики стояли неподалеку от усадьбы Эккерманов. В тишине и покое ей было легче все обдумать, а мысли начинали обретать привычный порядок, выметая из головы весь сор и страх. Каждое воскресенье Александра ходила в собор Петра и Павла и неизменно ставила свечу за своего супруга у распятья. Она стояла пока свеча не договорит, не причащаясь, не исповедуясь и не отвечая на вопросы священника, который было подошел к ней после службы. Священник, имени она его не запомнила, пытался узнать, по кому она печалиться и ставит свечу, но Александра не считал должным делиться своими чувствами с посторонним, пусть даже церковным человеком. По правде сказать, после войны она перестала верить в милость Господню, а свечу ставила только в надежде, что это поможет её мужу там, на небесах. Ей не в чем было, за все годы супружеской жизни себя упрекнуть, она ни в чем не провинилась перед Богом и не понимала, за что он с ней так поступил. Как-то спустя неделю после печальной вести с фронта, она подходила к настоятелю московского храма и пыталась у него найти ответы на тот вопрос «За что?», но он сказал, что людей безгрешных не бывает и всем дается по заслугам. Она ушла, не сказав ему ничего больше, и вера её исчезла. О каких грехах он говорил? То были лишь общие слова в сущности ничего не означавшие. Самой себе она напоминала невиновного человека обвиненного в убийстве и отбывающего без вины наказание. Но раз она ничего не совершила, а наказание все равно её постигло, то почему бы хоть немного не оправдать его? Почему не совершить преступление, чтобы было за что страдать. И её преступлением, так она это называла, был отход от православной веры, той, что сопровождала её всю жизнь со дня крещения. В слова священников она больше не верила, как не верила и их проповедям, ибо они были не искренни и слишком жестоки к людям. Она стала задумываться, так ли святы те люди, надевшие на себя черные рясы? Так ли они праведны, что смеют пугать людей карою небесной ? Так ли они безгрешны, что смеют отпускать чужие грехи? Чем они лучше простого человека? И заглядывая в их лица, она видела не просветленные взгляды, не вековую мудрость, не скромность, украшающую любого из смертных, а гордыню, очерняющую и сердце, и душу, презрение к своей пастве и стремление к власти. Им мало было власти над прихожанами своих храмов, они сражались друг с другом за власть над всеми, и знали свою исключительность. Ведь русский Царь был всецело на стороне православия, а значит, у них было преимущество над другими верованиями, они диктовали условия жизни для большинства русских людей, ежедневно слой за слоем накладывая на души свои каноны, не забывая при этом подтвердить их парой слов из писания. Александра не сомневалась, что в какой-нибудь деревеньке, в небольшой церквушке, служит старый или молодой дьяк, и вот он-то и есть истинная любовь к Богу. Такой дьяк не стремится к власти, он близок к человеку и его никто не боится, он не клеймит всех во грехе и ему смело можно открыть свое сердце и быть понятым. Но таких чистых людей было мало, а Александре не хотелось их искать, она желала обрести покой в своей душе, примирить все свои чувства и встать на дорогу новой жизни. Возвращаясь из церкви, сняв черный платок, Александра шла по дороге к усадьбе. Увидев Макса направляющегося к ней, она остановилась. Он быстро к ней подошел и предложил прогуляться до дому вместе. Макс не мог ей не нравиться, да и кого такой красавец оставил бы равнодушной? Осанистый, зеленоглазый волк с бесконечно светлой, хоть и немного хищной, улыбкой, изящными пальцами с слегка заостренными ногтями, всегда такой уверенный и веселый, а вместе с тем благородный и готовый прийти на помощь, отзывчивый и понимающий. Александра любила его уверенность, но вместе с тем и его самого, его голос, глаза, руки, все его манеры. Сама она была проста, круглолица, рыжеволоса, с большими, но погасшими глазами, её ласковая и добрая улыбка, исполненная всех материнских черт, притягивала к себе Макса. Он не относился к ней, как к очередной красотке, даже как к Эмме, с этой женщиной он хотел прожить жизнь, видеть её в доме, у своего камина, на Рождественские праздники за дружным семейным столом, хотел делиться своими мыслями и желаниями и разделить все, что пошлет судьба. - Отец прислал телеграмму, ему, вернее мне, звонили со службы и просили приехать в Петроград, - заговорил первым Макс. – Отпуск мой, видимо, кончен, не могу манкировать обязанностями. - Что ж, тогда и мы с Танечкой вернемся в Москву, - посмотрев на Макса, с сожалением проговорила она. - Нет, что вы, оставайтесь. Дом в вашем полном распоряжении, и я вовсе не к тому сказал. Мне приятно, что вы остановились у меня и… - он замолчал, но после поднял на Александру вспыхнувшие небывалой зеленью глаза: - Мне безразлично, сколько вам потребуется времени, чтобы умерить боль в сердце, но я готов ждать. Я люблю вас и беспредельно уважаю, вы всегда можете положиться на меня, в любом случае, какое бы решение ни приняли. Даю слово. - Я знаю, Макс, знаю, что вы благородный человек, - улыбнулась ему Александра. – Мне повезло встретить вас, мне и Танечке очень хорошо с вами, вы и так сделали для нас много. Но как вы сказали, мне нужно время, чтобы… полностью отойти от потери. Прежде чем вы уедите, я должна вам сказать, так будет правильно, ибо нельзя оставлять любящее сердце в неведении. Я давно испытываю к вам симпатию, а сейчас могу сказать, что ваши чувства ко мне взаимны, но… Александра поспешила произнести это «но», чтобы не обрадовать понапрасну Макса, однако он все понял и так. - Этого достаточно, - оборвал он её. – Ни о чем большем я и желать не смел. Не думайте, что я тут же стану добиваться вас, я умею ждать. Умею… Остановившись, он с чувством поцеловал руку Александры, распрямил плечи, и широко улыбнулся, не в состоянии подавить своей радости, он всегда был искренен и не умел притвориться как в счастье, так и негодовании, в ненависти. Но в это мгновение его сердце полностью покорилось силе любви и, ни о чем другом он не мог думать. Рыжие волосы Александры, рассыпавшиеся локонами по плечам и груди, переливались шелковым светом под кроной солнца, она позволила себе улыбаться, а глаза, померкшие после гибели мужа, блеснули двумя крохотными огоньками. Вечером он, простившись с Александрой и Танечкой, пообещал им приехать, как только выдастся время. Взяв извозчика, он поехал в Москву, чтоб сперва побывать в своем отделении контрразведки, узнать, что к чему, а уж потом выдвинуться в Петроград. Отца он застал дома в свадебных хлопотах. Густав Карлович решил справлять свадьбу в Германии, там ему было легче всего обвенчаться с Натали в лютеранской церкви. Она дала согласие на смену веры, это чрезвычайно обрадовало Густава Карловича, но в России с этим могли возникнуть проблемы. Он уже написал письмо брату в Грайфсвальд и доверил ему подготовить замок к празднованию, большинство хлопот взяла на себя его сестра, она любила пышные церемонии и такого рода подготовки доставляли ей удовольствие. Густав Карлович хотел, чтоб Натали поскорее поехала в Грайфсвальд, но она беспокоилась об Эмме и хотела сначала узнать, как подруга устроилась в Петрограде, с тем передала свою просьбу Максу. Он обещал зайти к Дмитрию и все обстоятельно узнать, да и в контрразведке ему уже успели поведать, что именно с Печковым ему предстоит вести дело фальшивомонетчиков, так что их встреча была неизбежна. Не пробыв в Москве и двух дней, Макс взял билет на Петроград. Он не любил просиживать без дела почем зря ни минуты и ему нетерпелось приступить к новому расследованию. Да и что ему было делать в свадебном переполохе? Отец постоянно куда-то звонил, писал телеграммы в Грайфсвальд, ходил на примерки свадебного костюма, начисто позабыв о своей кафедре, советовался с Натали по каждому вопросу. Горничная Ульяна с невольным видом, точно призрак бродила по дому, бросая грозные взгляды на Натали. - Что за срам, в таких летах жениться, а эта тоже хороша, вертихвостка, ходит тут точно хозяйка, распоряжения отдает, - жаловалась Ульяна Максу, в тот же день, когда он вернулся из Тарусы. – И как это вы, Макс Густавович, такое допустили? Что о нас люди скажут? Максу было смешно услышать от Ульяны такие жалобы, впрочем, он понимал, что в деревне, откуда она родом, браки осуществлялись в иных традициях. Там жених зачастую был одного возраста с невестой, но это вовсе не говорило о том, что брак будет крепким. В городе же на такие неравные браки смотрели спокойно, и чаще всего именно так и было. Ничего предосудительного в большой разнице возраста никто не видел, наоборот, такие браки зачастую были крепки и положительны во всех отношениях. Что толку, если жениху и невесте обоим по семнадцать лет? А в деревнях отдавали под венец и в тринадцать и в четырнадцать лет. Ну и какая из подростков семья? Что ни говори, а муж должен быть старше, ежели невеста совсем юная, тогда он что и подсказать может во всех вопросах и поучить супругу уму разуму, если потребуется, а главное сам-то на ногах, при службе, в чину, с жалованием и каким-нибудь капиталом, все лучше, чем голытьба! Ульяна же гнула свое, всякий раз стараясь напомнить Максу о неприличии такого брака. Её разговоры вскоре, за целый день, наскучили Максу, объяснять ей что-то было бесполезно, темнота деревенских людей всегда его поражала. Упершись лбами в свои глупые традиции, выдуманные ими самими, они ни за что не хотели от них отступаться, не понимая, однако, всю вредность таких верований. - Вот когда мне было пятнадцать лет, я под венец пошла со своим Степаном, так ему тогда не пятьдесят было, а семнадцать. И дочка у нас крепенькая родилась и все, как положено, - сетовала Ульяна. - Степан твой куда делся? – помешивая чай, сидя на кухне, спросил Макс. - Спился сволочь! Уж намаялась я с ним, ленивый как черт в Аду! Жили-то мы у его мамани, так она с него пылинки сдувала, а меня-то по дому так и гоняла, - вздохнула Ульяна. – Своего дома у нас не было, да и откуда в такие-то года. По обычаю невестка-то к свекрови идет, ну и я пошла, уж как надеялась, что Степка избу свою построит, как же! Голодрань! Вот померли его родители, теперь Варвара, дочка моя, там живет. Деньги ей посылаю. - Не мудрено, - усмехнулся Макс, но не стал разбирать её случай, как доказательство своим словам. С Ульяной спорить без толку, только время зря терять. Засим он собрался, в дорогу еду не брал, хотя Ульяна испекла пирожков, поджарила курицу, и все хотела, чтоб молодой барин взял их собой. Не понимала она, что это неудобно, а в поезде был отличный ресторан, в котором можно было и поужинать, и вина хорошего выпить, и кофе к завтраку. В поездах снова было чисто и убрано, Максу досталось хорошее купе, всю дорогу он читал взятую из библиотеки отца книгу Шопенгауэра, чтоб скоротать время. Немецкая философия его не слишком-то увлекала, но Густав Карлович настаивал на том, чтоб Макс приобщался хоть таким образом к культуре своих предков. По приезде в Петроград он снял номер в гостинице, где и оставил свои вещи, переодевшись в форму, он, побрившись, пешком пошел к контрразведке. Было недалеко, и он специально выбрал гостиницу поближе. Его встретил получивший недавно назначение полковник Пономарев, разумеется, за заслуги и проявленную во время войны бдительность и смекалку. Он то и объяснил Максу, что дело о фальшивомонетчиках касается не только полиции, но и контрразведки, ведь именно вражеские державы вливают свои капиталы и финансируют подрывную экономическую деятельность в Империи. Максу не требовалось особых разъяснений, он и сам понимал, что происходит. Взяв уже наработанные материалы, он отправился в предоставленный ему кабинет, чтоб войти в курс дела. Недопонимание Как и говорил Понятовский, Макс прибыл в департамент полиции в утро пятницы. Дмитрий встретил его в своем кабинете, любезно предложил кофе и отправил за ним подпоручика. Сев за стол и перекинувшись несколькими фразами, в частности об Эмме. Макс говорил о взволнованности Натали, и Дмитрию пришлось его уверить в том, что у Эммы все в порядке. Кончив с формальностями, Макс перешел к делу. Поручик принес кофе, Дмитрий самым кротким образом расположился на своем стуле и, положив руки на стол, сцепив пальцы в замок, внимательно посмотрел на Макса. - Я уже знаю об этом Игнатьеве, надо брать его, а на допросе он сам все расскажет, - сказал Макс, сделав глоток густого бодрящего напитка. - Не думаю, что это хорошая идея. Максимум, что он нам скажет это имена ближайших своих поставщиков фальшивок и не факт, что он вообще обладает какой-либо информацией сколько-нибудь значащей для нас, - отказал ему Дмитрий, не сдавая своих позиций. - Даже если и так, мы потянем за эту ниточку и распутаем клубок постепенно. К чему все эти слежки и куча хвостов? Говорю тебе, его надо арестовать! – устремив изумрудные глаза на Дмитрия, настойчиво произнес Макс. - Боюсь, что в таком случае клубок не распутается. Почуяв неладное, а новости об арестах до них дойдут, не сомневайтесь, они просто обрежут нитку, и мы утратим все свои наработки. Глупо так рисковать, - с усмешкой, стараясь не выдавать своего напряжения, возразил Дмитрий. - Хочешь сказать, что я ничерта не смыслю в сыске? Я служу в контрразведке десять лет, а ты три дня, чувствуешь разницу?! – вскипел Макс. - Это дело поручили мне, я не собираюсь все портить только из-за вашего упрямства. Отбросьте свой гнев и взгляните незамутненным взглядом на мои слова. К тому же, у меня есть план и я хотел бы с вами им поделиться, если не возражаете, - выдохнув, спокойно продолжал Дмитрий. – Я уважаю вас, Макс Густавович, и именно поэтому с самого начала решил быть с вами откровенным. - Ладно, - поморщив лоб, пробормотал, немного остыв под влиянием тихого, безоблачного голоса Дмитрия, Макс. – Выкладывай свой план… - Все очень просто. Вы резонно заметили, что куча хвостов нам совершенно ни к чему, - придвинувшись чуть вперед, улыбнулся довольный произведенным впечатлением Дмитрий. Он был уверен, что план понравится Максу, хотя, конечно, сперва и вызовет недоверчивую усмешку, но, в конце концов, он согласится с ним. Дмитрий желал как можно скорее замять зарождающийся конфликт и перейти к более приятному диалогу, но Макс не понаслышке был трудным человеком, все его непримиримые и упрямые черты мгновенно открылись Дмитрию. Макс смотрел на него с вызовом и резким неприятием, взгляд его разгорелся в предвкушении ссоры, вернее он чувствовал свое превосходство над Дмитрием и не сомневался, что тот рано или поздно произнесет какую-то чушь, за что и будет осмеян. Дмитрий сразу разгадал Макса, но это не умалило его восхищением им. Открытость и честность, смешанная с честолюбием порой переходящим в тщеславие, все же были несомненными достоинствами Эккермана. Он никогда не юлил, не стремился запутать собеседника и говорил всю правду в лоб, иногда повергая ею своего оппонента, в нем были соединены все мировые стихии, ими он, словно заклинатель, бил наотмашь. А Дмитрий хотел иметь рядом, в напарниках, такого человека, чтоб быть уверенным в его верности делу, да он мог схватить собеседника за шкирку и обозвать последними словами, дать кулаком в лицо или бросить навзничь, но он никогда бы не ударил в спину, никогда бы не предал. Таких людей как Макс было мало, он словно алмаз был редким явлением природы, в несколько мгновений благодаря своей открытости он мог нажить себе десяток врагов, все они были бы лицемерными ничтожествами, скрывающими истинные чувства за маской льстивой вежливости. Что же Дмитрий? Он не был лжецом и лицемером, но и не говорил все, что думает, в нем благородство чередовалось с осторожностью, он старался прочитать человека как можно лучше и подробнее, не всегда это выходило, а посему он был уклончив с людьми, вызывавшими у него даже мельчайшее подозрение. Ему, как истинному следователю, достался один особый дар – спокойствие, в любых ситуациях он старался оставаться невозмутимым, что бы ни произошло, какая бы опасность не подстерегала его, он знал, лишь холодная кровь принесет результат. Волнения, страхи, порывистость – все это только вредит делу, эмоции выдадут о тебе все до последней капли врагам и тогда они одержат победу. А с Максом он был осторожен, зная его вспыльчивость, ему ни к чему было будить спящий вулкан, для их обоюдной пользы. Как и предполагал Дмитрий, его слова вызывали смех. Макс так расхохотался, приняв все за шутку, что Дмитрий едва подавил в себе раздражение. - Бред! – воскликнул Макс. – Ты что, серьезно решил использовать Эмму? - Использовать? – во взгляде Дмитрия появилось что-то ехидное. - Она сама мне предложила это. Почему бы не включить её в партию, к тому же это единственный и довольно действенный план. - И готов пожертвовать своей невестой ради розыска преступника? – посерьезнев, спросил Макс. – Ты готов подвергнуть Эмму опасности? И после этого, хочешь сказать, что любишь её? - Макс, довольно, я не ретроград, мы с Эммой любим друг друга, но я не стану никогда её ограничивать. Таким было её желание, - глядя на Макса исподлобья, ответил Дмитрий. Разговор и упрямство Макса вымотали его, но он по-прежнему не собирался отступать. - Женщины глупы, а Эмма с такими-то причудами и подавно, разве ты не видишь? Не впутывай её в это, пусть занимается подготовкой к свадьбе или ещё чем-то, своим, женским, а полиция, охота за уголовниками это мужское занятие, - настойчиво провозгласил Макс и был уверен, что такие слова убедят Дмитрия. - Я не считаю Эмму глупой женщиной, она очень умна, а смелости её может позавидовать любой офицер. И кто решил, что полиция не женское дело? Чего добилась твоя контрразведка? Вы вечно гоняетесь за тенями, все у вас просто и никакой фантазии. Арестовать, схватить, допрашивать, когда это только мешает, когда надо брать не одного, а всю банду, дойти до самых верхов и уж там перекрыть кислород. А вам лишь бы закрыть дело, - с негодованием произнес Дмитрий, резко перейдя на «ты». – Не перебивай! Это мое дело, Макс, а потому ты будешь моим союзником, чего я горячо желанию, либо уйдешь с дороги, а если нет… мы станем врагами. Макс поднялся со стула и пристально посмотрел в глаза Дмитрия, пораженно, с долей сумятицы. До этого монолога, до того каким манером он был произнесен, Макс считал Дмитрия неопытным и слишком молодым полицейским, который только ступил на трудный путь. Их разделяло девять лет, Максу было тридцать пять, а Дмитрию – двадцать шесть, но теперь, услышав такие речи, казалось, разница стерлась. Дмитрий напряженно, однако с твердостью смотрел на Макса, он понимал, что перешел черту, но отступать было некуда. И правда была за ним, он чувствовал свою правоту, а значит, отступление означало предательство к самому себе и к делу. - Я на твоей стороне, - наконец сказал Макс, страшно побледнев при этом, и в довершение протянул Дмитрию руку. В какое-то мгновение Максу стало не по себе, он видел перед собой не обычного полицейского, теперешний чин Дмитрия был лишь крупицей того к чему он мог прийти. Он бросал вызов не только Максу, но всем существующим в полиции канонам и не боялся идти вперед не по выбранному и намеченному кем-то пути, а по-своему собственному. Поднявшись, Дмитрий пожал руку Макса, ощутив покой. Самое трудное было позади. - Я знал, что ты примешь верное решение. Вместе мы сможем гораздо больше, чем по отдельности, Макс, - заключил Дмитрий. Кабинет Макс покинул в весьма престранном состоянии. Он шел по коридору, не чуя пол под ногами, вокруг него проносились какие-то смазанные лица, но ему было не до них. Ещё в Тарусе Дмитрий виделся ему застенчивым и кротким молодым человеком, но в кабинете за столом сидел совершенно другой человек. Уверенный взгляд предавал Дмитрию жестокости в чертах, а серо-голубые глаза в напряжении темнели, точно какая-то неведомая сила взирает с их дна. Макс опомнился только у выхода, его окликнул Понятовский. - Ты от Печкова? Ну что, сговорились? – весело произнес Понятовский, хлопнув друга по плечу. - Сговорились, - обернувшись к нему, кивнул Макс. – Но вот что я тебе скажу, Дмитрий не так прост как кажется. - О чем ты? На тебе лица нет, ты, что в поезде попал под сквозняк? – с сомнением пробормотал Александр. - Говорю же тебе, - приблизившись к другу, хрипло заговорил Макс, - этот Дмитрий очень странный, вернее… не знаю, как объяснить, но я, таких как он, ещё не встречал. Скоро о нем услышит не только полиция, но и вся Россия, если раньше кто-нибудь не перережет ему горло. - Что ты несешь? Опомнись Макс! – затревожился Понятовский. - Поговорим позже, в другом месте, - бросил Макс напоследок и, открыв дверь, вышел из департамента, оставив Понятовского в растерянности. Дмитрий и не думал, что произвел на Макса подобное впечатление. В своих словах он не находил ничего дурного. Говорил лишь правду и искренне признался Максу в своих стремлениях, и что с того? Он не видел в себе ничего особенного, но Максу удалось разглядеть в нем ту решимость и мудрость, которая живет лишь великих людях. Макс был согласен с Дмитрием насчет деятельности контрразведки, но сам он не мог восстать против системы, ему в голову такое не приходило, он просто старался делать как можно лучше, не втягиваясь в политические игры. А Дмитрий не хотел идти на компромиссы, вся его природа восставала против этого. Он произносил на слух то, о чем многие и не задумывались, и Макс почувствовал, что имеет дело с незаурядным человеком. Он не одобрял появления в деле Эммы, но не мог и препятствовать, ибо план Дмитрия впечатлил его, не смотря ни на что. Барон Макс Эккерман не был прорицателем, он не заглядывал в будущее, но что-то ему подсказывало: грядут перемены, и, может, свершатся великие дела. В этих переменах он не хотел промахнуться и выбрать не ту сторону. Он не видел в Дмитрии ни зла, ни разрушения. Дмитрий не выбирал сторону, он только выбрал путь, а путь его и стал стороной, которую принял Макс, ни мгновения не сомневаясь. Откинувшись на стуле, скрестив руки на груди, Дмитрий запрокинул голову и глубоко вдохнул воздуху. Но побыть в уединении ему не удалось, в кабинет без стука вошел Понятовский, и Дмитрий повернул к нему голову, не меняя позы. - Я помню, что мы сегодня идем в ресторан, - кивнул ему Дмитрий. - Макс сказал, что вы договорились, теперь работа пойдет легче, - начал Понятовский, присматриваясь к Дмитрию, в поисках хоть каких-то подтверждений слов Макса. – Не так ли? - Да, скоро эти проходимцы ответят сполна. А Власюка полагаю, до окончания дела следует придержать у нас, не переводя никуда и не отпуская. У нас есть такая возможность? – закрыв глаза, без всякого волнения или чего другого, что ожидал Понятовский, произнес спокойно Дмитрий. - Есть. Пусть посидит, это ему на пользу. Жалко парня, в такие года и такой дурак, доведет он себя до ссылки или тюрьмы, - подойдя к окну, поморщился Понятовский. – Ну дух у тебя здесь, как в печи. - Так ведь окна на солнечной стороне, Ваше высокоблагородие, - усмехнулся Дмитрий. – Что до Власюка, то… может его куда пристроить, чтоб пользу приносил? - Например? – заинтересованно повернулся к нему Понятовский. - В патруль… так он и под присмотром будет, а там уж как себя покажет… - открыв глаза, Дмитрий поднялся со стула и подошел к Понятовскому. – Способности воровские ведь и в хорошую сторону повернуть можно, как вы думаете? Что у вора за качества? Ловкость, смекалка, скорость и сообразительность, чем не патрульный? - Ты Дмитрий все хочешь на пользу повернуть? Из всего выгоду взять? - Именно так. Я убежден, что всякий человек способен встать на сторону исправления, ежели его нрав ещё не сложился и он на распутье. Власюк хоть и отроду двадцати пяти лет, а разум у него точно у подростка, поддается внушению и влиянию со стороны, однако тут с умом подойти надо, такие как он только страху верят, страх для них главный государь. Если сладится у него в патруле, так мы и человеком ловким разживемся и душу его на путь истинный поставим, кругом одно благо, - ни секунды не размышляя, не выбирая слова, сказал Дмитрий. «Прав был Макс…», - стараясь не выдавать озадаченности, Понятовский вернул взгляд к окну. - Когда дело закончим, ты его под свою ответственность в патруль и зачислишь, - мрачно пробормотал Понятовский. Он, было, решил, что ответственность, ясный намек на неё, испугает Дмитрия, тот начнет отговариваться, чтоб спихнуть Власюка на кого-то другого. - Почему бы и нет, я уже немного его изучил, - только и сказал Дмитрий. Достав из кармана пачку папирос, Понятовский повертел её в руке, но не став закуривать, кивнул Дмитрию и вспомнил о каких-то неотложных делах, чтоб не продолжать разговор. Его и самого настораживало такое бесстрашие Дмитрия, где это видано, чтоб человек, да ещё и полицейский, брал на себя ответственность за преступника, который намедни попался на воровстве. Сам Понятовский хоть и желал помочь Власюку, но отдал бы его кому-то из своих помощников, чтоб не отвлекаться на его невзрачную персону и не испытывать затруднений, если тот подведет, да и за старое примется. А уж от Дмитрия, едва вступившего в должность, он и подавно не ждал такой смелости. Ни один, на его веку, полицейский сразу после повышения не рисковал званием и местом, а все старался сделаться до времени незаметным и услужливым в делах простых и безопасных. Дмитрий за место не держался, не дорожил им, но ему бы вдвойне волноваться, все-таки со дня на день уж и под венец идти, к чему лишние хлопоты. Причина смелости Дмитрия была удивительно проста. Он стал полицейским только из-за своего отца, дабы продолжить семейное дело, дабы бороться с преступностью и поддерживать в России порядок, вернее вносить свой вклад. Так чего же ему было бояться? Только совесть и желание что-то изменить на пользу, а вместе с тем верная во всех отношениях служба, вели его и скрепляли собой каждый поступок и никаких других причин тому и существовать не могло. А трусость на службе, виделась ему обыкновенным дезертирством. Он не был уверен, впрямь ли департамент полиции его место, но во всяком случае такая служба находилась близко от того дела, которое бы полностью ответствовало всем его желаниям. Глава пятая Ужин Вопреки просьбе Дмитрия провести ужин в недорогом ресторане, Понятовский, перед самым уходом домой, сообщил, что Марина выбрала один из самых престижных и дорогих рестораном Петрограда – «Донон ». Дмитрий не стал напоминать о своей просьбе и согласился. У Марины, конечно, было достаточно денег, чтоб позволить себе такую роскошь, и верно Понятовский хотел ей в этом соответствовать, не напоминая о своем скромном жаловании. Теперь и самому Дмитрию приходилось думать, сколько брать денег за ужин и это чрезвычайно расстроило его. В задумчивости он отправился домой. Эмма знала, что средств у них не так уж и много, а потому, скажи он, в каком ресторане будет ужин, она бы сразу поняла, сколько на это потребуется денег. Жалование Дмитрия, после не свершившейся революции, составляло сто пятьдесят рублей со всеми издержками, и повышено оно было только в результате появившейся инфляции. Конечно, столько получал и Понятовский, но ему-то не приходилось думать о затратах на свадьбу, все брал на себя Ливанов, а вот Дмитрию помощи ждать было не от кого. Домой он пришел в плохом настроении. Тихо зашел в коридор, не сняв туфли, а только стащив с рук лайковые перчатки, положил их внутрь опрокинутой на тумбочку фуражки. Эмма выглянула в коридор, для ужина она надела свое излюбленное синее шелковое платье и сделала прическу в свой манер. Челку она уложила на лоб прямо, а белые пряди завила и немного распушила, чтоб волосы казались объемнее, а губы выкрасила алой помадой. Заметив печаль в лице Дмитрия, она посерьезнела и подошла к нему. - Что с тобой? – спросила взволновано она. - Ничего, мы идем в ресторан, - понимая, что уже выдал себя, без всякой печали произнес он. – Ты чудесно выглядишь… - Так я пела в «Марсовом поле», - кокетливо улыбнулась она. – Не хватает мехового манто, но надевать его в такую погоду я не стану. В какой ресторан мы идем? - В… «Донон», говорят очень хороший ресторан, в нем обедал сам Тургенев, - с плохо подделанной безмятежностью ответил Дмитрий. - Но это очень дорогой ресторан… Хотя я не отказалась бы в нем побывать, может меня... возьмут туда петь, надо бы присмотреться, - задумчиво и как-то весело произнесла она. – Я только возьму деньги. - Эмма, платить буду я… - растерялся Дмитрий. - Но ты ведь платишь за квартиру, что за ретроградство, позволь мне... У меня есть кое-какие сбережения, - взяв его за руку, попросила Эмма. – Не бойся, я отдам их тебе, чтоб платил ты… Ну пожалуйста, а потом… когда мы пойдем вдвоем, платить будешь ты, к тому же… я видела для свадебного платья такую милую ткань, купишь мне её? - Куплю, - с улыбкой ответил он, не став её перечить. – Завтра же пойдем и купим. - Вот и отлично, - поцеловав его руку, воскликнула Эмма и понеслась в спальню. Зайдя в спальню, она достала из маленькой сумочки один билет в пятьдесят рублей и для верности три десятирублевые золотые монеты. Она сразу поняла, в чем дело, как только Дмитрий сказал о «Дононе», но не хотела, чтоб он чувствовал себя не в своей тарелке, и перевела все в шутку. Эмма знала, что придет время, и он сможет позволить себе любой ресторан, любую безделушку, но пока это время не наступило, она всеми силами старалась, чтоб ему не было неловко из-за своего жалования или ещё по каким-нибудь другим причинам. А вот на Понятовского она разозлилась всерьез, что он только выдумал себе с этим рестораном! Ведь нельзя же ставить других людей в столь неудобное положение, это попросту невежественно. Если не злой умысел, то верно глупость. «Как же такой человек может служить в полиции?», - мелькнула мысль у Эммы, но она, не задерживаясь в спальне, не заставляя Дмитрия ждать, вышла в коридор. Тут ей вспомнились торопливые сборы в Тарусу, как Натали дергала её, чтоб не заставлять Густава Карловича ждать, такие же мысли теперь посетили и Эмму. В самом деле, как можно заставлять возлюбленного томиться в долгом или даже коротком ожидании! Но Густав Карлович ждал Натали в Тарусе, а Дмитрий так в нескольких шагах от Эммы, и все-таки она торопилась. «Донон» располагался на набережной Мойки, однако восемь лет назад он претерпел незначительные изменения, в нем сменились хозяева, и к названию добавилось два слова, теперь оно звучало так - «Донон, Бетан и Татары». Однако вместе с названием ресторан ничуть не изменился, изнутри он походил на роскошные апартаменты в каком-нибудь княжьем дворце. Все залы были покрыты богатой и искусно созданной лучшими архитекторами лепниной. Хрустальные люстры царственно увенчивали не менее впечатляющие потолки, рассеивая яркий свет по всем залам. Эмма бывала во всяких московских ресторанах, но «Донон» произвел на неё удивительное впечатление, потолки были настолько высоки, полы невероятным образом натерты, что казалось, она попала в Зимний дворец. Мгновенно их встретили официанты – татары, и настойчиво выспросив их имена и отчества, ответили к столику, где уже сидели Марина и Понятовский. - Зачем они спросили наши отчества? – шепнула Дмитрию Эмма, пока они шли к столику. - У них принято обращать к посетителям по имени и отчеству, - в том же духе ответил ей Дмитрий. Эмме казалось, будто она вовсе не московская певица, а какая-то темная деревенщина. Не теряя самообладания, она держалась с достоинством и, подойдя к столику, учтиво кивнула Марине и протянула руку Понятовскому для поцелуя. Дмитрий же поклонился Марине и поцеловал её руку. На столе уже были расставлены бокалы для красного вина, а в серебряном ведерке почивала непочатая бутылка кавказского вина. Открыв меню, Эмма первым делом обратила внимание на цены и они её так поразили, что у неё мгновенно приподнялись брови, но она тут же взяла себя в руки. - Как вам ресторан? – спросила ласково Марина. – Его строил Александр фон Гоген, известный архитектор. Он спроектировал особняк Кшесинской, соборную мечеть и был долгое время архитектором Высочайшего двора. - Отличный ресторан… - вздохнув, Эмма отвела глаза от меню. – Надо бы заказать чего-нибудь. - Начнем с горячего, - предложил Понятовский. - Нет, я… долгое время ела в ресторанах всякие супы, приходилось, чтоб не опаздывать на выступления, - поспешила оборвать его Эмма, чтоб не потратить все состояние за один только ужин. – Мне так надоели ресторанные блюда, что… я взяла бы легкий салат и потом десерт. - А я бы взяла десерт прямо сейчас! – неожиданно согласилась Марина, тем успокоив Эмму. – Не будем наедаться, но уверяю вас, Эмма, здесь готовят отличные супы. Но я вас понимаю, так долго питаться в ресторанах просто невозможно. Я ем дома, у нас отличная кухарка, а обедаю во дворце, составляя компанию Великой княжне. Вы, бывали в «Яру»? - Несколько раз пела по приглашению… - ответила Эмма. – Там хорошие расстегаи. - Да? Я не пробовала, - благодушно пожала плечами Марина, завернув за ухо выбившийся из высокой прически длинный черный локон. Дмитрий, рассматривая меню, обменивался с Понятовским незначительными фразами, не обсуждая службу, ибо любой из фальшивомонетчиков вполне мог находиться в зале. Вскоре подоспел официант и, приняв заказ, разлил вино по бокалам. С выпивкой, хоть и весьма легкой, разговор стал более оживленный. Марина спрашивала, какие песни Эмма исполняла в ресторанах, умеет ли она музицировать и на каких инструментах. Они обсуждали приход Эммы во дворец, назначенный ей на воскресенье, что заставило её поволноваться, и выбирали, что лучше исполнить для августейшей семьи. Эмма уточняла, что ей лучше надеть, какую сделать прическу, чтоб выглядеть прилично для такого приема. Она сознавала, что это большая честь и оттого волнение с каждой минутой все усиливалось. После неудачного знакомства в квартире Понятовского, Марина иначе смотрела на Эмму и та определенно ей понравилась. И если бы не ужин в «Дононе», Эмма тоже нашла в Марине много хороших качеств, но мысль о деньгах и всем неудобстве положения, несколько заморозили атмосферу. Марина заметила, что, не смотря на ладную беседу, Эмма ведет себя несколько отчужденно, и, уличив момент, она поднялась из-за стола, чтоб отойти в дамскую комнату и пригласила её с собой. Не подозревая, к чему ведет их поход, Эмма взяла сумочку и пошла вместе с ней. Дамская комната с множеством зеркал, и не менее пышной люстрой, чем залах, ничем не отличалась от всего ресторана, гармонично его дополняя. Эмма подошла к зеркалу и стала поправлять прическу, но Марина приступила сразу к делу. Остановившись напротив Эммы у зеркала, она заговорила: - Вас чем-то огорчил ужин? У вас были другие планы? – спросила простодушно Марина. - Нет, вам показалось, Марина, мы заранее договорились об ужине, так что планы на вечер я не строила, - ответила Эмма, повернув к ней голову. - Тогда в чем дело? Вам все-таки не понравился ресторан? - Ресторан хорош, в особенности для тех, кто может тратить уйму денег, - вдруг с усмешкой произнесла Эмма. – Мы же готовимся к свадьбе, и состоятельных родственников у нас нет. Мать Дмитрия вдова, а мои родители… отказались от меня, узнав о свадьбе, и поэтому мы исходим из собственных средств. Марина густо покраснела и виновато опустила глаза. Ей никогда не приходилось задумываться о деньгах, но теперь, после слов Эммы, ощутила невероятную неловкость. - Простите, Эмма, я сама выбрала ресторан, потому что люблю его, и не думала, что… Мне ужасно стыдно, - прошептала рассеянно Марина, приложив руку к подбородку и не поднимая глаз. - Не переживайте, Марина, мы вполне в состоянии оплатить свой ужин, просто это застало нас врасплох. Давайте сделаем вид, будто ничего не произошло, и, прошу вас, не говорите об этом Александру Львовичу, мне важно, чтобы Дмитрий выглядел в его глазах равным во всех отношениях, - уверенно и даже как-то деловито, сказала Эмма. - Я обещаю вам, - подняв глаза, кивнула Марина. – Это останется между нами, ещё раз простите, Эмма. И Марина взяла её за руки, чтоб снискать извинения. Она очень хотела, чтоб Эмма не сердилась, и этот конфуз не помешал их взаимоотношениям. Подруг у Марины не было, кроме княжон, и она стремилась найти в лице Эммы не просто отдаленную знакомую, но и приятельницу. Татьяна Николаевна приглашала Эмму во дворец, а это означало, что понравься ей певица, она бы стала частой гостьей при дворе. А значит, именно с ней и можно было завести дружбу и, впоследствии, без опасения делиться всеми мыслями и о княжнах и об Императрице, не боясь огласки. После ужина Понятовский, в отличие от Дмитрия, платить не стал, за него это сделала Марина. Дмитрий же заплатил за себя и Эмму двадцать золотых рублей, впрочем, плохо знакомый с ценами он ждал сумму позначительней, а потому даже повеселел. Уже собираясь уходить, Дмитрий заметил, как в ресторан зашел молодой человек в черном костюме, с тростью и при шляпе, официант мгновенно, узнав его, подбежал и, поклонившись, повел его на второй этаж, где были банкетные залы и отдельные кабинеты. Когда незнакомец проходил мимо него, Дмитрий заметил на его руке серебряный перстень с серо-зеленым камнем. Незнакомец бросил небрежный взгляд в его сторону и, не замедлив шаг, прошел к лестнице. Распрощавшись на самой дружественной ноте с Понятовским и Мариной, Эмма с Дмитрием, не взяв пролетку, отправились домой пешком. Они пошли по набережной, держась за руки, Дмитрий шел ближе к дороге, незнакомец, хотя в нем не было ничего необыкновенного, почему-то отпечатался в его памяти и обострил наблюдательность. Мимо, торжественно цокая копытами, вороной конь, управляемый чьим-то личным извозчиком, вез закрытый экипаж. Человек в нем был скрыт от виденья, откинувшись на спинке кресла, а его черный облик утонул в оправе навеса и только обнаженная левая рука, лежавшая на подлокотнике, открывалась прохожим, на неё зеленой мутью в серебряной оправе, поблескивал под светом ночных фонарей, перстень, гораздо больше, чем у того незнакомца. - Погоди, - остановил Дмитрий Эмму. – Держу пари, он остановится у «Донона». - Кто это? – ничего не понимая, пробормотала Эмма. – Ты знаешь его? - Нет, - покачал головой Дмитрий, обернувшись к ресторану. Через несколько секунд, а они недалеко отошли от ресторана, экипаж остановился, но тут произошло то, чего Дмитрий никак не ждал. Ворота во внутренний двор ресторана открылись, пропуская экипаж внутрь. Ещё мгновение, и экипаж, скрылся из виду, и стальные решетки затворились, не пропуская более никого. - Видимо у них какое-то собрание, - несколько рассеяно проговорил Дмитрий, чувствуя, что Эмма в нетерпении ждет его слов. – Но я не знаю, кто они. - Ты про того типа в ресторане? Я видела, как ты на него смотрел, - с тревогой уточнила Эмма. - Да. Боюсь, что с такими лицами посещают весьма сомнительные организации. У нас хватает заговорщиков и террористов, но пока это нас не касается, пойдем, - вернув взгляд к Эмме, Дмитрий бережно коснулся пальцами её подбородка. – Ты верно устала. - Нисколько, - пожав плечами, улыбнулась Эмма. – Марина прелестная девушка, хорошая пара для Александра Львовича. - Это правда, но мы ничуть не хуже их пары, - взяв руку Эммы, Дмитрий сдержанно, с кроткой улыбкой, коснулся её губами. – Ты никогда не пожалеешь, что связала свою драгоценную жизнь со мной. Никогда, обещаю. Визит во дворец Перед походом в Зимний дворец, Эмма ужасно волновалась. Марина предупредила, что раз её пригласили перед обедом, то следовало непременно надеть платье с декольте, по всем правилам. Эмма избрала белое, с кружевными оборками на длинных, расклешенных рукавах, шелковое платье с глубоким вырезом. Шею она украсила серебряной цепочкой с кулоном, чтоб не слишком выделяться, губы подкрасила только слегка, а вот прическу оставила неизменной. Дмитрий сопроводил её до Дворцовой площади, где передал в руки Марины, сам же отправившись к Понятовскому на квартиру, чтоб поговорить о делах. С замиранием сердца Эмма приближалась к Зимнему дворцу, не прислушиваясь к успокоительным словам Марины. Огромный, монументальный дворец, символ Империи, величественным исполином представал перед Эммой Блок. Охрана открывала ей двери, зная о предстоящем визите, и придерживая платье, Эмма, бледня от страха, точно девчонка, входила во дворец. Перед ней открылся вестибюль, озаряя её золотистым светом, после лазурного фасада, казалось, что само солнце спустилось из своей купели и обдало своим жаром и сиянием лицо Эммы. На мгновение ей показалось, будто все происходящее только сказка, будто ничего этого и нет, и она видит сон. Взор её устремился на позолоченные полуколоннах одного из трех окон, из которых и лился лучистый свет. Завораживающие капители венчали царственные колонны, весь потолок украшали разнообразные цветные панно, гармонируя со всем цветом. Натертый до блеска паркетный пол отражал в себе поднебесный блеск потолков, вместе с застывшими без движения готическими люстрами. У Эммы перехватило дыхание, ей чудилось, что зажгись люстры электричеством, как все наполнится таким светом, от которого тут же наступит слепота. Она никогда не представляла, что Зимний дворец изнутри краше обители Бога, впрочем, таково было впечатление девушки, видевшей в своей жизни только свет дорогих ресторанов, таких как «Яр» и «Донон», но они не шли, ни в какое сравнение. Эмма тонула в окутавшем её блеске, и ей нравилось это странное чувство. В переднем зале послышались громкие шаги, точно кто-то бойко переступая каблучками, преодолевал гулкое пространство, чтобы встретить очарованную гостью. Эмма, стараясь не замедлять ход, следовала за Мариной, опасаясь увидеть что-нибудь сверх и так взыгравшего воображения. Следом за стуком каблучков её слух подметил какую-то полуторопливую, полуважную походку видно не женских ног, а мужских. Миновав вестибюль, Эмма с Мариной остановились в начале залы. К ним в персиковом платье приближалась девушка, позади неё деловито шел невысокий эфиоп в белой чалме, шароварах и нижнем кафтане, заправленном в них, поверх которого была изумительно белоснежная, контрастирующая с черным цветом кожи жилетка. Эмма не знала, как выглядит Великая княжна Татьяна, но по той царской поступи, по странной, будто офицерской выправке и гордо вскинутой голове, она догадалась, что то принцесса. Татьяна довольно дружелюбно улыбалась, встречая своих гостей, и шла, как она сама всегда считала, просто, не рисуясь перед своими подданными, но все её движения были будто выдуманные каким-нибудь художником, загадавшим создать настоящую царицу. Поглядев на Марину, Эмма опустила голову и поклонилась княжне, как и юная фрейлина. Татьяна, приблизившись к обеим девушкам, простодушно коснулась рукой плеча Эммы и озарила её, смутившуюся, доброй улыбкой. - Эмма Блок! Не так ли? – заговорила Татьяна, всем своим видом мгновенно расположив её к себе. – Вы пришли очень вовремя, через полчаса обед и вы успеете нам спеть. А потом мы пообедаем, надеюсь, к столу выйдет и mama. Ей сегодня нездоровится. - Для меня честь быть здесь, Ваше Высочество, - проговорила, стараясь унять робость, Эмма. – И мне очень жаль, что Её Величеству нездоровится. - Пойдемте скорее в наши комнаты, сестры ждут вас с нетерпением, - замечая бледность и тревогу в лице Эммы, ласково произнесла Татьяна. – Марина, поди в библиотеку, скажи, что вы уже пришли. Кивнув княжне, Марина отправилась в готическую библиотеку, оставив Эмму с Татьяной. Поглядев из-под полуопущенных ресниц на неподвижного, застывшего позади Татьяны, эфиопа, Эмма подивилась необычному убранству и такой черной коже. Прежде она видела чернокожих приехавших и из Африки и из Америки, прекрасных наездников, побеждающих в скачках, но они не были одеты в белые одежды, а потому особенно не выделялись. Этот же эфиоп напоминал того арапа, который стоял подле Екатерины Второй на одной из картин, увиденной некогда толи в альбоме живописи, толи на какой-то музейной экспозиции. Только тот арап был невысокого роста, совсем ребенок, и чалму с жилеткой носил желтого цвета. И вот эфиоп зашевелился, уловив движение княжны, она повернулась в сторону коридора, к той части дворца, где были детские комнаты. Эмма и не знала, по какой надобности Великая княжна отослала Марину в библиотеку, а потому рассчитывала увидеть только принцесс и более никого, ну может быть, ещё и цесаревича, однако, что-то подсказывало ей, что он не придет. Совсем недавно, и это было известно только близким Императорской семьи и их лейб-медику Боткину, Алексей повредил себе руку – ничего серьезного для обыкновенного ребенка, синяк – но гемофилия, проявившись тотчас, привела его в совершенно болезненное состояние. Рука мальчика отекла, поднялась температура, начались боли, и он лежал прикованный к постели, а Александра Федоровна, коей вовсе не нездоровилось, неотлучно сидела у постели несчастного ребенка, стараясь всеми силами помочь и облегчить его страдания. Миновав комнаты царевича, повсюду, у дверей, в северо-западном крыле, стояли камер-казаки, в своих причудливых зеленых одеяниях, Татьяна открыла двери в детскую гостиную. Гостиная была скорее залом, в представлении обыкновенного человека, отделанная в стиле барокко. На небольшом диванчике развалился Татьянин бульдог. В кресле, у фортепиано сидела Анастасия, у её ног лежал японский пекинес Джимми с огромными черными глазами, и она то и дело окликала его, а он с забавной деловитостью сейчас же поднимал голову и, поглядев на её, а затем, осмотревшись вокруг, снова укладывался на мягкий пушистый ковер. У окна стоял мольберт, а на нем полотно с начатой картиной, едва уловимой зарисовкой какой-то церквушки, перед ним, кистью в одной руке и палитрой – в другой замерла в мистической задумчивости Ольга. Чуть полноватая, но самая красивая из сестер, Мария, лежала на полу, на медвежьей шкуре и сонно посматривала в раскрытую книгу, облокотившись на согнутую в локте руку. Завидев Эмму, а первой обратила на неё внимание именно Мария и, захлопнув книгу, поднялась со шкуры, все сестры оставили свои дела и с любопытством стали рассматривать гостью. - Вы будете нам петь? – спросила Мария и, выглянув зачем-то в окно, бросилась к фортепиано. Эмма, наконец, поборов робость, заметила, что все княжны, кроме Татьяны, очень просты и веселы, словно обычные дети, и все же более воспитаны. Звонкая и ребячливая Анастасия, схватив Джимми, стала подсовывать его Эмме, чтоб та погладила песика, на это Татьяна смерила сестру строгим взглядом и та поуспокоилась. Ольга, подойдя к Эмме, вежливо спросила её о предпочтениях в музыке, а затем пригласила к фортепиано. Казалось это была обычная семья, четыре славные сестрицы, скучающие в домашней обстановке при строгих родителях, какие не выпускают юных дочерей в свет, чтоб не развратить их вкусы. Ничего необычного в них не было, никакого тщеславия или самолюбования, которое часто встречается и простых крестьянских семьях. Дети, как дети. Сев к инструменту, Эмма открыла крышку и обернулась к княжнам, они вчетвером, не сговариваясь, встали вряд за её спиной. - Что вам спеть? – спросила с улыбкой Эмма. - О любви! – нашлась мгновенно Мария и снова посмотрела в окно. Эмма, припомнив романс «Черные очи, ясные очи», сосредоточившись, прикоснулась кончиками пальцев к клавишам. Руки у неё дрогнули, она снова затревожилась, вспомнив, что находится во дворце, а её слушатели не офицеры и разночинцы, а Романовы. Как много вдруг для неё стала значить эта фамилия «Романовы»! Она представляла их каким-то недоступными, вечными монархами, живущими где-то в небесах, но они оказались так близки, так просты и вместе с тем ещё более загадочными и чарующими. Романовы… не фамилия, а Россия, держава с тысячелетней историей, и пусть сама августейшая фамилия лишь только три века стояла на престоле, она уже вобрала в себя всю мощь русской земли, всё её величье, мудрость и широту. И четыре сестры были не просто девушками, в них текла царская кровь, кровь великих Императоров. Музыка полилась из-под пальцев Эммы, а своего голоса она не слышала, не ощущала спиной выражений лиц сестер, и ей страшно было обернуться или замолчать. Она только исполняла просьбу Марии, пела, как только была способна, вкладывая в давно полюбившиеся и заученные слова все свои чувства и душу до самого дна. Двери неслышно отворились, их открыла Марина, но никто не попросил Эмму прерваться, а шаги офицерских сапог заглушала музыка и высокий голос певицы. Когда же песня подошла к концу и последние звуки вырвались из фортепиано, Эмма замолчала, глубоко вздохнув. Она хотела спросить, что спеть ещё и обернулась к княжнам. Анастасия стояла, прижавшись плечом к Ольге, прижимая к себе Джимми, Мария обняв Татьяну за руку, положив голову на её плечо, задумчиво глядела в окошко, а сама Татьяна с одобрением смотрела на Эмму. Позади сестер, присев на диванчик, рядом с бульдогом сидела Марина, а у дверей стоял Император. Он не смел прервать молодую певицу, и сам заслушавшись её голосом. Простой, в зеленом мундире, изрядно постаревший за годы войны, с осунувшимся лицом и всему народу привычными усами и бородой, с небесно-голубыми печальными добрыми глазами. Сперва, оцепенев, Эмма хотела подняться с места и поклониться, но Николай, подняв руку, сделал успокоительный жест рукой, чтоб она не обращала на него внимания. Мария, как и все сестры, не заметив появления отца, попросила спеть ещё что-нибудь, и Эмма пораженная таким странным приемом, вновь стала петь. Минут через десять в гостиную вошла камеристка и пригласила всех на обед. Только тогда Эмма подошла к царю и с почтением поклонившись, сказала несколько взволнованных слов. - У вас чудесный голос, Эмма, - мягко с нисходящей печальной улыбкой произнес он. - Спасибо, Ваше Величество, - тихо проговорила Эмма. Но вот они пошли к столовой, Николай шел наравне с Эммой, а княжны следовали за ними, вместе с эфиопом и Мариной. Совершенно обыденным голосом, без какого-либо пафоса, не подбирая слов, Император вдруг повернулся к Эмме и простодушно спросил: - Вы умеете играть в бадминтон? - Нет, - изумленная простотой обращения и самим вопросом, едва выговорила Эмма. Княжны не удивлялись, они знали, что, таким образом, в пустых разговорах, отец отвлекался от тягостных мыслей о здоровье сына, особенно в мгновения, когда жизнь мальчика висела на волоске. За столом Эмма боялась сделать что-то не так, но почувствовав, что для такого обеда никаких особенных знаний не требуется, она осмелела, и вскоре страх её совершенно пропал. Татьяна несколько раз, во время обеда, вставала и покидала столовую на несколько минут, чтоб повидать брата и справиться о его состоянии. В её отсутствие все разговоры замирали, сестры и отец ждали её с затаенной тревогой, но по возвращении, бесславно понимали, что более-менее благополучно, и продолжали прервавшуюся беседу. Эмма не знала, каким должен быть Царь, каким его дети, но будучи в их компании, она поняла, что они просто хорошие, добрые и простые люди, все, кроме Татьяны. Великая княжна хоть и была добра и хороша, но ничуть не проста. И из головы Эммы никак не выходила картина Екатерины Второй с арапом, никакого сходства во внешности естественно и быть не могло, но что-то внутреннее, что удалось передать художнику, было и у Татьяны. - Вы теперь будете частой гостьей у нас, - после обеда, показывая отцовскую библиотеку, говорила Татьяна. – А хотите стать моей фрейлиной? У вас будет приданое, и жениха подыщем… - Быть рядом с вами большая радость для меня, - с достоинством отвечала Эмма. – Но у меня уже есть жених, я очень его люблю, и для счастья нам не нужно приданое. А о своем положении в обществе я нисколько не забочусь. - Вы нравитесь мне ещё больше, Эмма. Как вы откровенны, услышь ваши слова mama, она бы вас полюбила! В следующий раз вы встретитесь, уж я об этом позабочусь… - уверенно кивнула Татьяна. – Вы её развлечете. - Я приеду к вам, когда вы пожелаете… - ответила покорно Эмма. - Не поймите меня не верно, Эмма, мы живем очень закрыто, и mama всегда в волнениях, она не любит придворных сплетен и интриг, ей нравиться открытые люди, с ними всегда уютнее. Потому самый близкий друг всей нашей семьи это Аня, она славная… Анна Вырубова. Вы, должно быть, слышали много скверного о ней, не верьте… У неё чистое сердце. - Я не верю в сплетни, Ваше Высочество, мне это чуждо. Сплетни промысел врагов, а прислушиваться к словам врага сущая глупость. Я верю только своим глазам, своему разуму и ещё… человеку, которого люблю, а он исполнен благородства. - Вы говорите очень мудрые вещи. Как хорошо, что вы сошлись с Мариной, и она рассказала мне о вашем восхитительном голосе. Заметили, Мария в восторге от вашего пения! Скоро мы едем в Царское село, в городе невозможная духота, июль просто безумный, все вокруг раскаленное, а там деревья, полегче. Думаю, что мы ещё увидимся перед отъездом, - говорила Татьяна. Они шли к внутреннему саду, вместе с Мариной, а за ними все так же тащился эфиоп, не произнеся ни одного слова за все это время. Татьяна повела о том, что они долгое время не жили в Зимнем дворце, и что теперь им, вопреки желанию, приходится это делать. Таково было решение Николая, сразу после несостоявшейся революции, он вернулся во дворец и, уверившись, это и есть его крепость, залог существования династии, прочно обосновался в своих прежних покоях. А ведь он был прав, одно дело сбросить Царя из какой-нибудь ставки или в дороге, а другое из дворца. Неужто те самые люди, что встречали его овациями и восторженными кликами, заполонив Дворцовую площадь, в начале войны, придут по своей воле требовать смены власти на то же самое место? Такого никогда не будет! Царь на троне, на своем законном месте, каким он бы он ни был, уже сила, вокруг дух монархии, сила предков, пусть с портретов, но они одним своим видом, поддержат, не дадут упасть, не дадут народу, одурманенному глашатаями, совершить роковую ошибку. Ирина Эмма увлеченно рассказывала Дмитрию о знакомстве с августейшей семьей, но из всех выделила только Татьяну. Вечером Эмма забрала костюм у портнихи и рассматривая его, примеряя, говорила с Дмитрием в спальне. Он лежал на кровати, повернувшись на бок, подперев голову ладонью, и любовался своей невестой, стараясь уловить каждое её слово, но пленяли жесты и повороты к нему, и чудные улыбки. Глаза Эммы разгорелись азартом, впечатление от Татьяны её не покидало, а ко всему добавилась мысль о завтрашнем походе в бордель. Примеряв костюм, она надела на руки черные шелковые перчатки, спрятав их края под рукавами и обернувшись к Дмитрию, стала доставать из шкатулки серебряные перстни. Ей хотелось создать декадентский образ, вот только волосы не гармонировали с таким стилем. Блондинка! Экая невидаль! А у Гиппиус волосы рыжие, у большинства декадентов черные, но ей не хотелось перекрашиваться. Она любила свой цвет, и он более всего подходил её внешности и характеру. Не смотря на свой азарт и страстность порывов, в любви, с близким человеком она была добра и ласкова, а главное – проста и вместе с тем изыскана. Холодные голубые глаза могли пронзить человека, пригвоздить к позорному столбу и остановить глупца в порыве бессвязной речи, но этого было мало для борделя. Да и после Зимнего дворца Эмме не хотелось, что её кто-то узнал и тем более пачкать даже с самыми благородными намереньями свое имя она не могла. С тем, она вздумала выдумать себе псевдоним. - Знаешь, - начала она, надевая кольца на обтянутые шелком пальцы, - я видела сегодня Николая Второго, Царя, но не видела Самодержца, что-то в нем не так. Он произвел на меня приятное впечатление, сперва даже как-то поразил, но все рассеялось, как только я немного привыкла к его присутствию. - Царь – человек, не удивительно, что ты не заметила в нем ничего необычного. Все остальное мифы и ничего божественного в Царе нет, а люди со страху или от дурости выдумывают всякого рода необыкновенности, - наблюдая, как Эмма надевает кольца, отвечал Дмитрий. - Нет, послушай, ведь я видела и княжон, - присев на кровать, возразила Эмма. – Я говорила, они милые, но Татьяна не такая, вот в ней есть какая-то сила, возможно, та самая, какой нет в Николае. Она похожа на своих предков… русских Императриц. - Может быть, - с улыбкой согласился Дмитрий. – Но разве это важно? Пусть Татьяна такова, мне плевать, рядом со мной самая лучшая женщина, мой бог, мой идол, мой закон. Мне нравится твой костюм, а я сегодня был в театре, вместе с Максом и вот для чего… Он поднялся с постели и, открыв дверцу шкафа, извлек из него бумажный пакет. Увидев, как Дмитрий достает из него парик с прямыми ярко-черными волосами, она изумленно вскинула брови. - Взял на время, - сообщил довольный произведенным эффектом Дмитрий. – Не хочу, чтобы кто-то потом смог тебя узнать. Ты ведь не против? - Ты прочел мои мысли, - наскоро стянув с рук перчатки вместе с кольцами, звонко попадавшими на пол, Эмма подскочила с кровати и, подбежав к Дмитрию, обняла его шею. – И имя! Мне нужно другое имя! Выдумай мне его! - Я и об этом думал. Как тебе имя – Ирина? Для таких черных волос вполне подойдет… Что скажешь? – бросив парик на пол, Дмитрий положил руки на талию Эммы, и чуть отстранив лицо, с иронией заглянул в её светящиеся голубым заревом глаза. - Что ж, я буду Ириной! А скоро стану Эммой Печковой, к черту Блок, к черту дворянство, все к черту! – вдохновенно вздохнув, Эмма прикрыла глаза и отклонила голову назад. Белая изогнутая шея, точно у птицы, поднявшейся к слепящему солнцу и расправившей крылья, совершая какой-нибудь немыслимый воздушный пируэт, вздрогнула под поцелуями Дмитрия, посыпавшимися на неё сладким, прохладным бесконечным дождем. Она и в самом деле была вырвавшейся из неволи птицей, не чьей-то неволе, а собственной, сердце её долгое время была заковано в холодном безразличии и только с Дмитрием она решилась поддаться новому неизвестному доселе порыву и разбить замок опостылевшей клетки. Он был солнцем, к которому она летела навстречу и грелась в его лучах, озябшая от вечной зимы. Подняв голову, она встретилась своими губами с его губами и замерла, широко распахнув глаза. Подняв ладонь, Эмма приложила её к щеке Дмитрия. Она знала, готова была поклясться жизнью, что перед ней тот самый, особый человек, её душа, навеки верный, единственный, самый родной и кроме него нет ни единого такого. Их не окружила своим венчальным взмахом невидимая нить, она пронзила их души, проросла через них и соединилась в одну. Эмма почти физически чувствовала эту нить, необъяснимую связь. Она вспомнила, как едва не разрушила все в тот день, встретив Дашу, и ещё сильнее прижалась к Дмитрию, словно её кто-то пытаться оторвать, увезти от него. В те самые мгновения, когда он едва не ушел, не оставил её, в ней что-то взорвалось, душа оглушила своим криком: «Останови!». Тот миг не вызывал у неё улыбку, не вызывал смех, как бывает у людей, при воспоминаниях о какой-нибудь ссоре или размолвки, кончившейся примирением. В Эмме пробуждался ужас, словно то была не ссора, а край жизни для них обоих, и только её слово: «Стой!», вернуло их к жизни. То было чудесное спасение. Дмитрий старался не помнить о том случае, но и он испытывал тот же ужас, что и Эмма. С утра Эмма стала наряжаться в свой новый костюм, пока Дмитрий спал. Она тщательно закрепила парик, спрятав под него свои белые локоны, напудрилась до необыкновенной бледности и выкрасила губы темно-красной помадой. Надев под пиджак белую блузу, она повязала сверху черный бант и выпустила белые манжеты из черных рукавов. Под брюки она надела чулки и завершила образ черными лакированными туфлями на высоком каблуке. Поглядевшись в ванной в зеркало, Эмма только подвилась, как парик и декадентский макияж изменил её облик. Она была похожа на тех женщин, называвших себя поэтами и заседавших в прокуренных подвалах попивая дешевый портвейн. Чужая самой себе, Эмма и не думала отступать, впереди её ожидало посещение борделя, да ещё и под полицейским надзором, совсем как в приключенческих романах. Разве она могла отказать себе в удовольствии разлечься и вместе с тем помочь отыскать преступников? Да и Дмитрия на службе она никогда не видела и не знала, каков он там. Выбрав маленькую сумочку, она положила в неё раст-гассер, своей первый настоящий револьвер, и вернулась в спальню, чтоб разбудить Дмитрия. Открыв глаза, он несколько секунд неподвижно смотрел в изменившееся лицо Эммы. Она напоминала какого-то демона, явившегося из Ада за его душой. Солнечный свет пробивался сквозь занавески, тенью опускаясь на лицо Эммы, и её бледность заострялась, вырисовывала нечеловеческой красоты профиль. Если в мире существовал самый белый сверкающий мрамор, то из него она и была создана. - Доброе утро, - заговорила статуя, тотчас превращаясь в человека. – Ты не забыл, мы идем в бордель. - Да… идем, - собравшись, кивнул Дмитрий, приподнимаясь на постели. – Черт, я тебя едва узнал. Ты похожа на демона, на самого прекрасного и необычного демона во все й Преисподней. - Это должно мне понравиться? – усмехнулась Эмма. – Сомнительный комплемент. Подумать только, я уже до свадьбы пугаю тебя. - С тобой мне скучать не придется никогда в жизни, - притянув Эмму к себе, прошептал Дмитрий. – Возможно ты и демон, но, а вдруг я сам… черный ангел? Рассмеявшись, Эмма в его руках упала на подушку, но вспомнив о пудре и помаде, отстранилась, чтоб не портить искусно созданную маскировку. Дмитрий предупредил ещё прошлым утром своих подчиненных о начале операции и, двое из них, переодевшись в штатское, уже находились в бордели. Не в силах преодолеть свое любопытство, в дом терпимости явился и Понятовский, Макс же с сомнением отнесся ко всему этому балагану, хоть и с настороженностью теперь глядел на Дмитрия и остался дома. Эккерман взял слово с Понятовского, что тот перескажет действо во всех красках. Из дома Эмма вышла одна, Дмитрий, облачившись в белый костюм, шел в стороне, чтоб не привлечь ненужного внимания, не спуская глаз со своей отчаянной невесты. Она пешком дошла до салона, обошла его и, остановившись у черного входа, вздохнув, оглянувшись назад, открыла дверь. Воскресный день в притоне был не похож на все другие, клиентом и игроков было гораздо больше. Зал был переполнен, не говоря уже о подвале и номерах, на сцене плясала какая-то разнузданная девица, изображая кабаре, а музыканты: пианист, два трубача и скрипач, старались подыгрывать ей в такт. Воздух, переполненный папиросным и сигарным дымом вперемешку с дамскими духами самых резких ароматов, сдавил горло Эммы, с непривычки она едва не задохнулась. Понятовский, с бокалом коньяка сидел за столиком у бара и с удивлением уставился на вошедшую женщину, в ней он едва ли не через несколько минут узнал Эмму, только когда она повернулась в его сторону и остановила на нем голубые глаза. Ей стало немного легче, когда она увидела знакомое лицо, это придало уверенности и она, следуя наставлениям Дмитрия, подошла к лестнице, где сидела Зойка и, склонившись над женщиной, шепнула ей несколько слов. Вставив очередную папиросу в мундштук, Зойка без всяких церемоний поднялась со своего кресла и рассмотрела Эмму. Выдохнув кольцами табачный дым, Зойка махнула музыкантам рукой и те замолчали, повинуясь приказанию. Остановилась и девица, видно не имеющая отношения к танцам, она с удовольствием сошла со сцены и приблизилась к важному упитанному типу в зеленом сюртуке, которого присмотрела для себя в качестве клиента. - Ну давай, показывай, что умеешь, - кивнув на сцену, просипела Зойка, и небрежно развернула Эмму. – Как там тебя? - Ирина, - напомнила ей Эмма. - Пой, а там видно будет, - подняв руку в золотых перстнях, Зойка вернулась к себе в кресло и, взяв со столика батистовый платок, стала протирать им лорнет в серебряной оправе. Дмитрий вошел, когда Эмма поднималась на сцену. Она бросила на него победный взгляд и, умостившись на высоком стуле, близ музыкантов, назвала песню. Понятия не имея о том, что поют в таких заведениях, Эмма выбрала Вертинского, он был у всех на слуху и популярен во всех московских ресторанах. По лестнице из номеров спустилась Глашка, пройдя мимо Дмитрия, она, весело подмигнув ему, отправилась на поиск клиентов. Дмитрий, подойдя к бару, взял красного вина и занял место за столиком Понятовского. Зойка, обхватив пальцами ручку лорнета, приставила его к глазам и внимательно посмотрела на Эмму. Голос Эммы пришелся ей по нраву, и она удовлетворенная пением, опустила лорнет на стол, более не смущая своим настойчивым взглядом юную певицу. - Непростую ты себе жену подыскал, братец, - отхлебнув немного коньяка, проговорил Понятовский. – Из дворца и в бордель. - Александр Львович, не стоит откровенно завидовать, - с усмешкой произнес Дмитрий, покосившись на Понятовского. – У вас милейшая невеста, только вот без такой неудержимой фантазии и храбрости. - Дерзите начальству… - Да что вы, какому же начальству? Мы с вами в равных званиях и положении, к тому же… мы не в полиции, - возразил с необычаянной легкостью, не сводя взгляд с Эммы, Дмитрий. - Однако, как я просмотрю, вас, Дмитрий Матвеевич, уж не карьерист ли вы? – вскинув брови, повернул к нему голову Понятовский. - Если бы я был карьеристом, то сейчас имел погоны не меньше подполковника, клянусь честью. Да не дергайтесь вы так, мы не дуэли, расслабьтесь, - хлопнув его по плечу, негромко произнес Дмитрий и, откинувшись на спинке стула, подозвал к себе Глашку. Оставив одного из возможных клиентов (впрочем, мог ли тощий студент с дырявыми карманами, жадно сновавший руками по её талии, оплатить весьма не дешевые услуги), Глашка подошла к столику Дмитрия и присев на краешек, широко улыбнулась обоим полицейским. - Он здесь? – спросил Дмитрий, взяв Глашку за руку. - Как есть. В карты играет, серебром платит, рублей сто уж проиграл, - ответила шепотом она. - Ну ступай, - отпустив её, Дмитрий достал из кармана часы и положил их перед собой. - Это может затянуться, - когда от столика отошла Глашка, проговорил мрачно Понятовский. - Я никуда не тороплюсь, - скрестив руки на груди, Дмитрий вернул взгляд к сцене. Две песни спустя Эмма вернулась к Зойке и та с одобрением приняла её на работу. Подойдя к бару, Эмма взяла стакан сока, от пения пересохло в горле, тем временем дверь из подвала открылась, из неё вышло несколько мужчин, одним из которых был Игнатьев. Он, по всему, проигрался, двое его приятелей по картежному столу усмехались и дружно подшучивали над ним. Эмма, сделав глоток сока, поставила стакан на барную стойку, Дмитрий кивнул ей в сторону Игнатьева и, подняв бокал с вином, отвел взгляд в сторону. Игнатьев был худым некрасивым молодым человеком с напомаженными волосами, зачесанными назад. Лицо его было чрезвычайно вытянуто и изрядно побито оспой, он ничуть не расстроился своему проигрышу и только с раздражением отмахивался от подбадривающих слов своих приятелей, смотря на них свысока. Ему нечего было грустить, проигранное серебро с лихвой бы окупилось фальшивками, а их у него было предостаточно. Эмма, оглядев его со всех сторон, не имела ни малейшего понятия, как с ним знакомиться, да ещё и втираться в доверие. Все её уловки, заранее выдуманные диалоги, теперь виделись ей слишком натянутыми и глупыми. Начни она эдак, и он непременно, если не полный идиот, заподозрит неладное. К счастью Игнатьев сам подошел к бару и заказал сто грамм водки. Он несло перегаром и грязным бельем, так что даже парфюм не мог перебить этого зловония. Эмма, поморщившись, опустила взгляд на свой стакан. Игнатьев внушал ей отвращение не только запахом, но и всем своим видом, а после посещения Зимнего дворца это место казалось ей самой ужасной помойкой. - Эмма не торопится, - покосившись в её сторону, шепнул Дмитрию Понятовский. Недолго думая Дмитрий снял пиджак, и небрежно бросив его на спинку стула, поднялся. Подойдя к Игнатьеву, он, прищурившись, насмешливо улыбнулся и повернулся к бару, сосредоточив взгляд на бутылках, позади бармена, словно выбирая, что выпить. - До портков проигрался? – небрежно спросил он Игнатьева. - Я только разминался, - ответил ему в тон Феликс. - Стало быть, разминка перед крупным проигрышем? – повернувшись к нему всем корпусом, с любопытством уточнил Дмитрий. - Бильярд?! Карты?! Рулетка?! - с вызовом выкрикнул Игнатьев, схватив со стола бокал с водкой, он одним махом опрокинул его внутрь, чтоб произвести впечатление, но, не рассчитав, закашлялся. - Пить сперва научись, а потом играть садись, - бросил Дмитрий. - Возьмите, - нашлась Эмма, доселе с волнением наблюдая за их диалогом, она протянула Игнатьеву свой сок и он что-то пытаясь пробормотать, взял стакан. Запив водку, он поблагодарил Эмму и вновь уставился с раздражением на Дмитрия, настаивая на игре. Дмитрий, выждав несколько минут, чтоб вызвать в противнике ещё больший гнев, заказал себе абсент, и коротко произнес: «Бильярд». Эмма как могла, скрывала изумление, она и не представляла, что Дмитрий умеет играть на бильярде или в карты, он казался ей равнодушным ко всякого рода играм. Обернувшись к Эмме, Игнатьев протянул ей свою руку и представился. С игрой все было решено, оставалось только спуститься в подвал, занять один из бильярдных столов и сделать ставки, но Игнатьев хотел взять с собой, в качестве талисмана, новую знакомую. Своим видом Эмма произвела на него должное впечатление. Вызывающая, необычная, то, что надо для воинствующего поэта. - Ирина, - в ответ произнесла Эмма и скрепя сердце пожала его руку. Втроем они спустились в подвал. Сланцевые бильярдные столы с ядовито-зеленым сукном занимали половину подвала. Всего их было пять, двое из них пустовали. Дмитрий, подойдя к столу, расстегнул манжеты рубашки и, закатив их до локтей, взял кий. Выставив пирамиду, он положил на стол биток. Эмма остановилась позади Феликса, не отрывая глаз от Дмитрия. Вокруг было шумно, галдели недовольные своими проигрышами картежники, с напряжением скрежетали зубами те, кто ставил на рулетку, веселились азартные бильярдисты, прицениваясь в следующем ударе. Закурив папиросу, Игнатьев достал из кармана десять золотых рублей и бросил их на стол, Дмитрий не заставил себя ждать и удвоил ставку в два раза. Эмма, молча, наблюдала за их бессловесным поединком, наконец, они бросили монету и договорились играть в Сибирку. Первым выпало играть Дмитрию – восемь шаром к ряду для безоговорочного выигрыша. Прежде Эмма не видела, как играют в бильярд, она ничего в этом не смыслила и поняла только, что надо бить по прицельному шару, отдельному от общей пирамиды и забивать другие шары, прежде называя их. Разбив пирамиду, Дмитрий отправил прямо из неё два шара в левую верхнюю от него лузу. Игнатьев, потушив папиросу о стоявшую неподалеку на столике пепельницу, напрягся. Виртуозно орудуя кием, Дмитрий расправился ещё с двумя шарами, осталось только четыре и, судя по его мастерству, выигрыш и так был у него в кармане. С каждым ударом Феликс все больше раздражался, он кусал губы и шаркал ногой по полу, в его адрес сыпались насмешки с других столов и он краснел, наполняясь яростью. В подвал спустилась женщина в простом белом платье, перетянутом красным поясам, с красной накидкой на плечах. Темно-пшеничные волосы, заплетенные в тугую толстую косу, лежали на плече, хмурое, серьезное и даже строгое её лицо совершенно не вписывалось в общую обстановку, она походила на учительницу из женской гимназии, но никак не на проститутку или картежницу. Заметив Феликса, она остановилась в стороне, дожидаясь, пока он закончит игру. - Партия! – забив восьмой шар, Дмитрий забрал свой выигрыш и бросив кий на стол, прошел мимо Феликса, оставляя его с Эммой. Он знал, что в подвале был один из переодетых полицейских, тот стоял у рулетки, но не играл, а лишь наблюдал, не спуская глаз и с Игнатьева, а значит, Эмма по-прежнему была в безопасности. Дмитрий прошел мимо пришедшей женщины в белом платье и поднялся наверх. Оставшись с Феликсом, Эмма хотела было заговорить с ним, но незнакомка ей помешала. Она подошла к их столу и смерила Эмму строгим взглядом. Зеленоглазая, круглолицая, не лишенная привлекательности, женщина представилась Эмме Ларисой, вернее их представил друг другу Феликс. Сам он стал забивать неизвестно для чего оставшиеся шары, обмениваясь при этом отрывистыми репликами с Ларисой. Она спрашивала его, без стеснения о деньгах, о бумажной наличности, не произнося вслух – фальшивка, но Эмма сразу поняла, о чем речь. - Стало сложнее, - говорил Феликс. – Народишка ушлый, плебеи, что взять… - Ты плохо работаешь, он тобой недоволен. Нам нужны новые люди, чистые, - уперевшись руками в стол, задумчиво произнесла Лариса и, бросив взгляд на Эмму, вопросительно уставилась на Феликса. Сообразив, что Лара имеет в виду, он с довольной усмешкой забил свой единственный шар и подошел к ней поближе. - А я уже обо всем подумал, не одна ты мудреная. Для того я с Ириной и сошелся, - мгновенно ответил он, забыв сойти на шепот. Признаться, Феликс и не думал ни о чем таком, когда знакомился с Эммой, но с приходом Ларисы ему захотелось блеснуть своим умом, и он тотчас все выдумал. Им, и Эмма это сразу поняла, нужен был кто-то для размена фальшивок на золото и серебро, об этом и говорила Лариса. Чистая же означало незамеченная полицией ни в каких махинациях, ловкая воровка или мошенница или абсолютно незапятнанная никакими делишками. Эмма стояла в сторонке, прислушиваясь к их разговору, и пыталась уловить момент, когда стоило бы вмешаться и предложить свои услуги, за хорошую плату, разумеется. Ей, однако, стоило поведать, для большей убедительности, свою незамысловатую историю, раз все карты столь скоро сошлись на ней. Отчего всякая молоденькая дурочка бросается во все тяжкие, чтоб заработать деньги? На то она и дурочка, чтоб совершать глупые поступки и это главное, ну в довершение история переезда из Москвы в Питер, правда, без жениха в полиции, и наивные надежды на свой голос, мечты о славе и прочая дребедень. Тут и выдумывать ничего не нужно, только убрать отдельные штрихи, без которых любая хорошая задумка превращается в галиматью. Эмма должна была предстать в их глазах доверчивой овечкой, конечно же, в меру, иначе кто бы доверил ей хоть и фальшивые, но все-таки деньги! Разочарование Из борделя Эмма уходила с хорошими вестями для Дмитрия. Лариса отнеслась к ней с сомнением, но договорилась о встрече на том же месте во вторник, а это уже было что-то. Вот только кто придет на встречу, Лара или Феликс она не уточнила. Но это не имело значения. Эмма знала, что её будут проверять, прежде чем она окончательно войдет к ним в доверие. Ни Феликс, ни Лариса не были главарями, они только исполняли чью-то волю, и тот, кто руководил ими как пешками, интересовал Дмитрия и представлял настоящую угрозу. Фальшивые деньги в таком количестве были не делом рук какого-нибудь искусного дельца единственно для обогащения, то была большая политика. Дмитрий вступал в борьбу с теми силами, которые могли запросто обвить его своими вездесущими щупальцами и затащить на дно и если он и представлял что ему предстоит, то это быль каплей из того океана зла в который он начал входить. Понятовский бы не стал копать глубоко, даже Макс этого не сделал бы, окажись дело в их руках и все повернуло бы в обычную историю с несколькими арестантами, уголовным делом с политическим налетом и только. Все бы обошлось для них, кто-то другой бы закрыл глаза на политику и свел все к закону человеческой алчности, что и руководит большинством простых уголовников. Закрытые глаза, наполовину чистые руки и сонная совесть никому не принесла бы вреда, впрочем, и пользы от такой службы мало. Но система научила и полицию, и контрразведку, всех служащих, работать без фанатизма и глубины, лишь бы что-то раскрывалось, и кто-то садился в тюрьму в умеренном количестве. Что до уголовщины – всегда пожалуйста, они-то самая главная статья, тут все ясно – зарезал – арест, обокрал – арест да тюрьма или ссылка, а с политикой одна только путаница. Кто же самовольно-то захочет голову под топор подставлять? Ану как демократы-эссеры-либералы дело поднимут, станут в газетах печатать гневные статьи, народ поднимут, Европу за собой подзовут, тут не только места можно лишиться, но и головы. Дмитрий за свою голову не переживал, его волновала служба, честное исполнение, любым способом. Дома Эмма рассказала ему о Ларисе, поделилась своими впечатлениями и радостно сообщила, что бандерша взяла её петь по выходным, вечерами, за десять рублей в день. Этого было достаточно, чтоб нанять горничную и готовиться к свадьбе, пусть заработок был весьма сомнительным, но Эмма чувствовала, что этим приносит пользу полиции и лично Дмитрию. - А ты отлично играешь в бильярд, - сидя за столом в гостиной, рисуя в альбоме карандашом эскиз своего свадебного платья, говорила Эмма. Они с Дмитрием уже успели сходить в магазин и купить ту самую шелковую ткань, которую Эмма присмотрела для своего венчального наряда. - Научился, когда был с Фокусником, в банде, - расставляя на столе посуду для ужина, ответил Дмитрий. – Я много от него научился, даже больше чем в полиции. - Ты что же, жалеешь, что… арестовал его? – удивленно проговорила Эмма, остановив карандаш. Они никогда не говорили о Фокуснике и том деле в подробностях, но теперь Эмма понимала, отчего Дмитрий избегал этих разговоров, вернее не затрагивал. Он рассказывал ей о своей теперешней службе, не возвращаясь в прошлое, словно его и не было. - Может быть, - положив ложки у двух глубоких тарелок, Дмитрий придвинул стук к Эмме и сел рядом. – Это плохо? - Нет, ты провел с ним много времени, он не причинил тебе никакого зла, - пожала плечами Эмма, немного растерявшись от такого вопроса. - Не причинил. Ты знаешь, не смотря на то, что он был вором и убийцей, хотя убивал редко, в налетах всегда старался брать пустые квартиры, без хозяев, с ним было проще, чем в полиции, - уперевшись локтями в стол, Дмитрий прижал ладони друг к другу и опустил на них пространный взгляд. – Он не был лицемером. В полиции без лицемерия не обходятся, если дело касается политики или каких-то важных особ… - А ты убивал людей? – сжав пальцы на его запястье, спросила вкрадчиво Эмма. - Да, приходилось. Первый раз четыре с половиной года назад. Хочешь знать? – он поднял на неё вопросительный взгляд, выйдя из прострации. - Конечно, хочу, я все хочу знать о тебе, - кивнула Эмма, хотя внутри как-то похолодело. Дмитрий открывался ей с новых сторон, но взгляд Эммы к нему не менялся, она любила его с каждым днем все сильнее и жарче. - Я поступил в полицию, первое время был в ломбардном отряде, ночью мы ходили по ломбардам, искали краденые вещи, втихую, во избежание шума и толков. Обычное дело. В одном ломбарде как раз в этом самое время, часа в два ночи, было двое грабителей, они показывали оценщику украденное ожерелье, часы, что-то ещё… Потом спрятались в домашней половине дома, был дождь, я заметил на полу в ломбарде мокрые следы от обуви, а оценщик был в сухих ночных тапках. Я пошел с одним из фельдфебелей по следам, на лестницу, - рассказывал неторопливо Дмитрий, словно перед его глазами было полотно, на котором шла синема, а он только пересказывал сюжет. – Они начали стрелять, фельдфебеля задело, пуля прошла навылет в плечо, я бросился к лестнице, чудом уклонился от пуль, застрелил одного прямо в дверях. Пуля попала точно в переносицу… и он умер, - последние слова он произнес с облегченной улыбкой. – Второй побежал на чердак, сорвался с крыши, сломал себе ребра, и мы его арестовали. - И ты… - начала Эмма, но Дмитрий её перебил, зная наперед, что она хочет спросить. - Ничего, я ничего не чувствовал. Никаких сожалений или терзаний, ничего подобного. Только одно… этот выстрел сделал меня полицейским, своего рода посвящение. Думаю, что тот человек, который жалеет и корит себя в убийстве преступника - не должен служить в полиции. Вот не знаю, место ли мне в полиции, ведь я жалею, что арестовал Фокусника, то есть… предал… ведь он верил мне, - накрыв руку Эммы, сжимающую его запястье, ладонью, Дмитрий виновато улыбнулся. - Сожалеть об убийстве человека стрелявшего в тебя нет причин. С Фокусником иначе, он не пытался тебя убить, тут личное… Всякое дело нужно доводить до конца, до всего докапывать, ничего не оставляя, только тогда все будет исполнено идеально и не о чем сожалеть, - помолчав минуту, собравшись с мыслями, уверенно заговорила Эмма. – Совесть самый верный закон во всем, а свод правил, напечатанный на бумаге хорошая отговорка для тех, кто не имеет собственного ума. Правила могут совпадать с совестью, но если они не совпадают, это не означает, что… ошибается человек, а не бумага. Бумага не имеет чувств, она слепое правосудие, Фемида с закрытыми глазами, неужели у истины могут быть закрыты глаза? Тебе не в чем себя упрекнуть… - Ты говоришь как революционерка, но ведь ты против революций, что же это? Мне нравятся твои слова, в них есть смысл, - прижав губы к руке Эммы, Дмитрий исподлобья с нежностью поглядел на неё. - Революции нам ни к чему. Все эти революционеры действуют, отключая чувства, они пишут себе свод бесчеловечных законов и идут по нему, взывая к звериному, первыми поднимая руку, первыми убивая. В них нет совести, она лишь слово, за ним ложь, все в перевернутом смысле, все извращено. Ленин предписал бить городовых, он создал закон – кусок бумаги с чернилами, а его приспешники исполняли… без совести, избивали и убивали. Было страшно, я боялась подходить к окнам, но отойти не могла, не могла закрыть глаза. В мире столько людей закрывающих на все глаза, а я не умею оставаться безразличной. Она опустила голову и судорожно вздохнула. Прижав руку к её затылку, Дмитрий опустил голову Эммы на свое плечо, она понимала его как никто другой, все её слова откликались в нем согласием и восхищением. Вряд ли нашлась бы другая женщина, которая могла бы столь точно и искренне говорить, а главное думать о сложных и важных вещах. Нет, Эмма вовсе не была философом, во многом ей сопутствовала наивность, но она только начинала задумываться над окружающим её миром, а для начала этого было более чем достаточно. Чтоб немного отвлечь её, Дмитрий взял в свободную руку карандаш и стал что-то рисовать на её эскизе. Розовое свадебное платье Эмма задумала в новом стиле, уже успевшем распространиться по всей Европе. Оно было прямым, не узким и не широким, без оборок и складок, с закрытым декольте, оставляющим от себя лишь небольшой вырез у шеи, с короткими рукавами и едва заметной стяжкой у талии. Подняв голову, Эмма увидела, что Дмитрий рисует рядом накидку, длинную, с широким шлейфом до земли. Он не умел хорошо рисовать, но старался. Рукава широкими фонариками сужались к локтю и от него уже плотно охватывали руку до самого запястья. - В церкви нужна будет какая-то накидка, - сказал он, видя, что Эмма уже наблюдает за его тем, как создается набросок. – Что если накидку сделать из шелка на тон светлее и обшить белыми кружевами? - Можно, - согласилась Эмма. – С застежкой на груди или лентами? - Застежку можно присмотреть в ювелирном магазине, в виде камеи или ещё чего-нибудь, из серебра. Как тебе? - Да из серебра. А что делать с фатой? На венчании она должна закрывать все лицо и голову. Взять белую сетку? Обшить кружевами или оставить так, все равно это на несколько минут. Зачем тратиться для одной церемонии? А платье и накидку можно надевать и потом, при случае… - Разве ты не хотела бы настоящее свадебное платье, чтоб оно потом висело в твоем гардеробе? У моей мамы подвенечное платье до сих пор храниться в шкафу, она хотела передать его своей дочери, но родился только я. Она много раз сетовала, что платье так и останется без дела… - улыбнулся Дмитрий, с нескрываемым удивлением посмотрев на Эмму. - Наверное, я не из тех женщин, которые придают большую ценность каким-то вещам. Все, что у нас есть это души… остальное тлен, зачем хранить кучу хлама и вкладывать в него какие-то надежды? Надо все вовремя использовать. Я хочу носить платье и потом, поэтому оно будет простым, - призналась Эмма. – Но мне нравится твоя накидка, я завтра пойду на рынок, куплю продукты и загляну в лавку с тканями, выберу кружева и шелк. - Я, после службы, зайду к матери, давно у неё не был, - продолжая рисовать, сказал Дмитрий. – Приглашу её к нам, ты не против? - Пусть приходит, - кивнула Эмма, она забрала у Дмитрия карандаш и подрисовала к фате несколько узоров. К обеду следующего дня Эмма отправилась за покупками, она надела простенькое льняное платье, не завила волосы и даже не накрасила губы. На рынке изыски ни к чему, только лишнее внимание, к тому же Эмма поняла, что чем лучше выглядит покупатель, тем большую цену заламывает смекалистый торговец или торговка. Не напудренное лицо Эммы, чистое, без всяких ухищрений выдавало её юный возраст, она была похожа на девчонку, хоть и довольно милую. От солнца у неё на носу проступали едва заметные веснушки, прежде она их сводила, но потом стала запудривать. Солнце заставляло её щуриться, она закрывалась от него ладошкой и уже привычно ходила меж рядами прилавков, зная куда лучше всего пойти, где недорогие и хорошие овощи, где можно взять свежей свинины. Дмитрий с первых дней стал все готовить для неё сам, не прибегая к её помощи, не заставляя её стоять над кипящими кастрюлями и сковородками, все, что ей нужно было сделать, так это купить продукты. Но вскоре она надеялась отыскать порядочную горничную, чтоб освободить Дмитрия от хозяйственных обязанностей. Ей было неловко от того, что он готовил, убирал, впрочем, делал он все с охотой, не ленился и находил в том свое удовольствие. О горничной Эмма хотела расспросить хозяйку, сдавшую им квартиру. Набрав полную квартиру продуктов, Эмма стала пробираться обратно, к магазинам, вблизи слева от неё мелькнул острый, орлиный профиль, заставивший её остановиться и обернуться. В толпе профиль исчез, словно его и не было, Эмма решила, что ей почудилось, но вскоре он приблизился к ней, вынырнув из толпы с другой стороны. Изумрудные глаза Макса настигли её, усмешка на его губах застала Эмму врасплох, она отступила назад. Несколько секунд спустя она, выдохнув, протянула Максу руку в знак приветствия и он, склонившись, поцеловал её со всей своей чувственностью. Держа в другой руке корзину, Эмма взяла Макса под руку, чтоб вместе выбраться в более уютное и безлюдное место. - Рад вас встретить, Эмма, - говорил он, когда они шли к выходу с рынка. – Признаться, не представлял вас в роли домохозяйки и уж точно не видел в роли певицы в бордели. - Даже не знаю, обижаться мне или нет, - опустив голову, отвечала она. - Позвольте, я понесу вашу корзину, - не дожидаясь ответа, он перехватил из маленькой ручки Эммы довольно увесистую корзину и удовлетворенно кивнул. – Так-то лучше. Не обижайтесь, просто я… немного удивлен вашим видом. - Почему? Видели же вы меня в Тарусе в халате и нечесаную, тогда я выглядела куда хуже… - вскинув голову, вырвавшись из толпы и давки, облегченно выдохнула Эмма, почувствовав, как легкий ветерок обдает её грудь и лицо прохладой. - Мельком, я даже не обратил на вас тогда внимания, такое забавное лицо было у Дмитрия, - рассмеявшись, припоминая ту сцену, произнес Макс, покачивая корзину в своей руке. - Кафе, давайте зайдем, ужасно хочется пить, - увидев кафе, простодушно воскликнула Эмма, махнув в его сторону рукой. Макс и сам хотел предложить зайти куда-нибудь, но Эмма его опередила. Да и увидев её, встретив в таком простом обличии, без шелков и мехов, без помады и уложенных волнистой гладью волос, он слегка оторопел и не смог этого скрыть. Просто одетая, в льняном дешевом платье, с корзиной в руках, без лоска и таинственности Эмма не была похожа на саму себя, на тот привычный для Макса образ. В кафе они сели друг против друга и тогда Макс, под ярким освещением разглядел разрумянившееся от жары лицо Эммы, её веснушки на носу и светлые не подкрашенные тушью ресницы. Перед ним оказалась не ресторанная певица Эмма Блок, а обычная миленькая девушка, ни чем не отличавшаяся от других проходящих мимо. Нет, она не была простушкой, и в лице её была своя особенная красота, но Макс не заметил этого, таким контрастным стал для него перепад. Эмма заметила, с каким изумлением он присматривается к ней, но ей ужасно хотелось пить и, подозвав официанта, она попросила себе клюквенного морса. Она не видела своего лица, не взяла с собой даже маленького зеркальца, нос и переносица вдобавок к веснушкам порозовели, покраснели, ровно, как и щеки на скулах, волосы растрепались от ветра и лежали кое-как. Она, сложив руки, ладонями вниз на столе, вернула взгляд к Максу и, склонив голову на бок, пытливо заглянула в его настороженные глаза. - Вы разочарованы тем, что видите перед собой… - почему-то довольно усмехнулась она. – Не отрицайте этого, Макс. А прежде вы были поражены тем, что я так долго манкировала вашими ухаживаниями и в первые же минуты знакомства согласилась стать женой Димы. Вы, наверняка, мучали себя вопросами и не могли на них ответить. - Пожалуй, не стану от вас ничего скрывать, - сглотнув, немного сконфужено, ответил он. - Тогда и я не стану. Вы всегда видели во мне красивую певицу, ухаживать за мной было почетно для любого офицера, вы не избежали моих чар. Вы смотрели на меня так, как смотрят все приходящие в «Марсово поле» мужчины, вы, конечно же, отличаетесь от них своей пылкостью и благородством, но для меня вы… один из многих. Как и я для вас. Вы смотрите на меня и не можете поверить, что тогда испытывали ко мне влюбленность…- пожала она плечами и, обернувшись к официанту, взяла стакан с морсом прямо с подноса. – Дима не один из многих, он просто один, единственный мужчина в моей жизни, он полюбил меня такой, какая есть, без грима и шелков. А я полюбила его с первых секунд, для меня он совершенен. - Но вы же только что сказали, что и я благороден и… - отчего-то не желая оставаться позади, возразил Макс. - Вы для меня, как и я для вас… красивая картинка, не обессудьте. Вы прекрасны, Макс, ваши черты, ваш голос, манеры, наконец, ваши колдовские глаза. Вы, как будто, выдуманы каким-то поэтом, может Байроном? Мы с вами герои поэмы, но жизнь прозаична, из нас вышла бы неплохая пара в шекспировской трагедии, но только на страницах, а не в летописи жизни. - В моем характере сейчас было бы поспорить с вами, но я не могу, вы правы. Вы во всем правы, Эмма, у меня даже нет слов, чтобы возразить вам, ни единого слова, - с усмешкой покачал головой он, склонив голову и поглядев на свои руки. – Ведь я вас не любил, а сейчас я люблю Александру и, наверное, впервые понимаю, что такое любовь. С ней не так как с вами, я хочу быть с ней, ждать её сколько угодно, пока она не привыкнет к тому, что… ну вы же знаете о её горе. За много лет, я хочу создать свою семью, ощущаю не страсть, а покой, когда представляю её рядом с собой. Мне видится не интрижка, а свой дом, дети… уют… Такого никогда не бывало. Глядя на Эмму, не испытывая к ней никаких прежних чувств, Макс вдруг разоткровенничался, словно перед ним сидела не женщина, а старый друг. Она слушала его, не перебивая, попивая морс и радуясь тому, что он больше не злится на не ё, не старается выглядеть гордым, но уязвленным отказом тщеславным себялюбцем. Они уже примирились в Тарусе, но все-таки перед ними оставалась недоговоренность и внутреннее отчуждение, теперь и этого не стало. Дмитрий рассказывал ей о том, что Макс в деле, и им предстояло долгое сотрудничество, так или иначе они бы встретились, пришлось бы о чем-то говорить, да и на свадьбу пригласить. Теперь-то можно было смело приглашать Макса на церемонию венчания и его, и Александру, не заботясь о каких-то неловкостях. Он признавался ей в свое й новой любви, смотрел другими глазами, не находил ничего необыкновенного в её лице, в её голосе, все его восхищение ушло и Эмма была счастлива этому. Ей уже не льстили откровенные, влюбленные, пылкие взгляды мужчин, напротив – они обременяли её. И за один только взгляд, за взгляд одного человека она была готова отдать свою жизнь. Она готова была терпеть горести и лишения, лишь бы этого взгляд сопутствовал каждому её шагу, каждому делу, каждой мысли и никогда не покидал. Только он… Дмитрий. И пусть Макс не совсем, не до конца понимал их любовь, пусть и Натали относилась к этим чувствам с недоверием, пусть отец и мать Эммы были против их брака, они продолжали любить, и ни на мгновение ничто не стало даже маленькой соломинкой на их пути к единению. - Александра, несомненно, ваша женщина, вот увидите, вы будете с ней, Макс, - не преминула подчеркнуть Эмма. – Думаю, вы и сами это ощутили, когда встретили. - Да. А вы с Дмитрием хорошая пара, только странная какая-то. Он не простой человек, я это уже понял, сначала он казался мне скромным и исполнительным офицером, без амбиций и особенных идеалов, теперь я увидел его иначе…- вдруг сказал Макс, чем поистине удивил Эмму. - Что вы, он самый честный и искренний человек, - растерянно пробормотала она. - Искренний с тем, с кем нужно, - поправил он её. – Эмма, я понимаю, вы любите его, но откройте глаза, Дмитрий не такой, как вам кажется. Безусловно, он отличный человек, блестящий офицер, но он ведет свою игру… - Игру? Мне не нравится наш разговор, - нахмурившись, он поставила стакан на стол и потянулась к корзине, чтоб открыть её и достать кошелек, расплатиться за морс. - Вы не поняли меня, Эмма, - поспешил успокоить её Макс, он подвинул корзину к себе. – Я не хотел сказать ничего дурного о Дмитрии, скверно вышло… Простите. Для меня честь служить вместе с ним, поверьте, это так, он поражает меня своей самоотверженностью и складом ума, у него впереди большая карьера. Слова Макса смягчили Эмму, она не нашла в нем никакого притворства или желания любым способом сгладить разговор. Он искренне хотел, чтоб Эмма поняла его, и теперь старался избегать двусмысленных выражений, говоря все начистоту. Глава шестая Обязательства Закончив все дела на службе, подготовив все для завтрашней встречи Эммы с фальшивомонетчиками и получив жалование, Дмитрий стал собираться. Помимо матери он хотел зайти в ювелирный магазин и присмотреть, а может и купить обручальное кольцо для Эммы. Денег у него было немного, и о стоимости ювелирных изделий он ничего не знал, но хотел купить что-то красивое, соответственное Эмме, достойное её. Зайдя в магазин, неподалеку от полиции, он подошел к прилавку, у которого стояла по всему состоятельная пара: мужчина в дорогом темно-зеленом костюме и его спутница в дорогом декольтированном платье из буфмуслина. Они рассматривали золотой браслет инкрустированный рубинами и бриллиантам, а ювелир, весьма упитанный господин, в черном пиджаке с короткими черными щегольскими усами, нахваливал вещицу, в то же время советуя прикупить вместе с нею ещё и рубиновые серьги. Видя состоятельность покупателей, ювелир уделял им все внимание и, бросив взгляд на вошедшего Дмитрия, он даже не поздоровался с ним и не спросил, что ему надо. Много ли мог позволить себе полицейский в погонах капитана? Во всяком случае, на порядок меньше, чем те двое, уже готовые заплатить не малую сумму за браслет и серьги. Проглотив столь непочтительное и обидное отношение ювелира, Дмитрий подошел к прилавку и заглянул под стекло, где лежали в отдельных коробочках, а порой и без них на специальных подставочках и подушечках золотые кольца. С собой у Дмитрия, помимо жалования, были ещё и деньги, выигранные у Феликса на бильярде, он, склонив голову, присмотрелся к золотому кольцу с небольшим бриллиантом и попросил ювелира показать его поближе, но тот пренебрежительно фыркнув, сообщил, что занят и придется обождать. Достав из бумажника, пять золотых монет по десять рублей, Дмитрий положил их поверх стекла и окликнул ювелира: - Этого достаточно, чтоб ты, скотина, дал мне кольцо?! – выпалил приказным тоном он. Увидев деньги, ювелир наконец-то подошел к прилавку, оглядев монеты, накрыл их ладонью и легким жестом смел под прилавок, после чего елейно улыбнувшись, вытащил кольцо. - Если бы вы добавили ещё десять рублей, я бы предложил вам более изысканное кольцо с изумрудной инкрустацией, - услужливо пролепетал ювелир. - Показывай, чего стоишь? Мне некогда! – не сменяя тон, ответил Дмитрий. Он, впрочем, готов был купить и бриллиантовое кольцо, но дело уже приняло иной окрас. Теперь ему хотелось выглядеть не менее значительным, чем господин в зеленом костюме, а та женщина, лениво рассматривающая рубиновый браслет была ничем не лучше Эммы, её выбору, однако уделялось больше времени лишь оттого, что она носила дорогое платье и модную французскую шляпку, выписанную из французского каталога. Эмма, несомненно, была достойна самых лучших украшений, хоть и не уделяла должного, свойственного всем женщинам внимания вещам. Стоя напротив суетящегося ювелира, Дмитрий достал из кармана ещё десять рублей, он понимал, что тратит слишком много денег, но ничего не мог с собой поделать, в нем взыграло то самое мужское самолюбие, от которого никто не защищен. К тому же, терпя прежде все наставления на службе, снисходительные взгляды окружающих более богатых соседей из своего двора, с детства сталкиваясь с таким отношением, он более не хотел мириться с таким положением. Теперь у него была Эмма, и он чувствовал в себе обязательства соответствовать её красоте и уму. Дмитрий должен был сдержать обещание и сделать для неё, что в его силах, все для счастья своей Эммы. И если сейчас дело стояло о кольце, то не купить его, купить что-то подешевле, попроще на первых порах, то он решил не отходить в этом со своего пути. Кольцо с тремя маленькими изумрудами, тонной линией расположенными на золотистом ободке выглядело гораздо лучше того с бриллиантом и он ничуть не жалея заплатил уговоренную сумму и забрал его. Из магазина Дмитрий выходил весьма довольный и радостный, у него оставались деньги, но их было мало. - Что ж, сыграю в бильярд и возьму с лихвой, - проговорил неслышно он, сжимая в ладони обитую синим плюшем коробочку с кольцом. К матери он зашел не с пустыми руками, купил в кондитерской лавке конфет и печенья, какие она любила, надеясь, что продукты у неё были. Василиса Никитична так была видеть сына, после почти недельного его отсутствия, что тут же бросилась его обнимать и целовать. По её глазам он понял, что она немного обижена на Эмму, за то, что та отнимает у бедной матери сына. Но Василиса Никитична ни словом не обмолвилась о своей обиде, хотя её выдавало то, что об Эмме она не спросила за все его пребывание в доме. Сняв китель и закатив рукава на рубашке, Дмитрий вымыл полы в прихожей и во всей комнатах, он всегда убирал вместо матери, и теперь застал дом в запущенном виде. Грязные полы и пыльная мебель были обычной картиной в его отсутствие, но теперь-то ему приходилось убирать и дома и в своей съемной квартире. Василиса Никитична, по своей привычке встряхнув китель сына, повесила его на стул в гостиной и стала осматривать, в поисках дырок на подкладке, которые она очень любила штопать, но вместо этого наткнулась на кольцо в кармане. Открыв коробочку, она подвилась такому, по её мнению, роскошному кольцу, но успела положить его обратно в карман, прежде чем Дмитрий закончил с уборкой. - Сынок, я подумала, что можно было бы взять мое кольцо, чтобы ты не тратился на обручальное. Кольца ужасно дорогие. Думаю, твой отец был бы не против, оно конечно простое, но... – начала Василиса Никитична, когда Дмитрий перешел с тряпкой и ведром в гостиную. - В этом нет необходимости, я уже купил кольцо Эмме, - прекрасно понимая, что мать успела порыться в его карманах, вздохнул Дмитрий. - Ах, столько денег, небось, потратил. Для чего? Ведь счастье не в кольцах, а если кто-то так думает, то лучше не прельщаться на подобных людей, они слишком ветрены, - сев в свое кресло, Василиса Никитична сложила руки на юбке и строго поглядела на сына. - Я думал, что ты нашла общий язык с Эммой, - бросив тряпку в ведро, Дмитрий выпрямился. – Она тебе не нравится. Знаешь, может, ты наймешь горничную? Я заплачу… - Ну вот, ты злишься, не прошло и недели, как эта особа поселилась у тебя, как ты сердишься на собственную мать. Тебе, конечно, видней, но в нашей семье все были простыми людьми, а тут певица. Митенька, может, ты как следует, подумаешь, прежде чем идти с ней под венец? – попросила мягко она. - Глупо стремится к простоте, в ней нет ничего хорошего, а такие мысли могут посещать только неудачника. Я же не согласен быть неудачником, мама. У меня совершенно другая жизнь, надеюсь, когда-нибудь ты поймешь меня, - отрезал Дмитрий. Он бы хотел снискать понимания от собственной матери, но она отчего-то не слышала его слов и только думала, будто таким образом растопит его сердце и сыграет на сыновних чувствах и долге. Но он давно стал трезво смотреть на её слова и просьбы, не часто исполняя их, все это были лишь женские капризы, какой толк обращать на них внимания. О, как Дмитрий ненавидел женские капризы, им были подвержены только глупые женщины, самодурки, стремящиеся таким образом поработить волю мужчин, по счастью Эмма была лишена этих уловок. А вот Василису Никитичну они стороной не обошли. И, закончив с уборкой, Дмитрий испытал радость, покидая некогда свой собственный дом, его ждала Эмма. С ней не надо было играть в женские игры, разгадывать её замыслы и считаться с взбалмошными фокусами. В той небольшой и простой квартирке с голубыми занавесками он чувствовал себя счастливым. Стоило только открыть дверь, только переступить порог, как до него доносился тонкий аромат духов Эммы, слышался шорох её юбки и стук каблучков. Вскоре она сама показывалась в дверях, останавливалась и наблюдала за тем, как он снимает лайковые перчатки, как складывает портупею и кладет на тумбочку фуражку, при этом автоматически поправляя волосы. Дмитрий знал, что так будет всегда, где бы они ни жилы: во дворце ли, в маленькой квартире или больших апартаментах на целый этаж, как у Макса, Эмма всегда торопилась к нему и ждала, и всегда шорох её юбки и стук каблучков оживлял и наполнял радужными красками его мир. Так и сейчас, она встречала его на пороге, терпеливо наблюдала, как он снимает плотно обхватывающие руку перчатки и поправляет волосы. Все было, как и прежде, но только после встречи с Максом, Эмма старалась повнимательнее присмотреться к Дмитрию, словно сравнивая слова о нем с ним самим. Она видела перед собой любимого человека, удивительного и самого прекрасного, но такого ли, каким описывал его Макс? Может он и был самоотверженным, и впереди его ждала большая карьера. Но Эмма не видела ничего кроме своей любви, кроме доброты и понимания Дмитрия, кроме его заботы и трепетных чувств. - Ты ходила выбирать кружева? – сняв портупею вместе с кобурой, Дмитрий подошел к Эмме и коротко поцеловал её в щеку, остановив влюбленные серо-голубые глаза на её лице. - Нет, я встретила Макса, и мы разговорились. Ты знаешь, он разочаровался во мне, встретил меня такой неубранной, с веснушками и так расстроился, - с улыбкой призналась Эмма, пожав плечами. - Какой же он дурак, разве может быть женщина красивее тебя? Никогда не поверю. Да, и у меня кое-что есть для тебя, вот посмотри, - с тем он достал плюшевую коробочку и, открыв, протянул Эмме, свободную руку запустив в её волосы. - Изумрудное, оно замечательное, но дорогое… очень дорогое, спасибо тебе, - взяв коробочку в свои руки, прошептала растроганно Эмма. – Обручальное… - Да, обручальное, твое обручальное кольцо. Ты достойна самых дорогих, самых лучших вещей, - обернувшись к кольцу, он прижался щекой к щеке Эммы. Левой рукой он достал кольцо из коробочки и надел на безымянный палец Эммы. Отбросив коробочку в сторону, он прижал правую руку Эммы с кольцом к своим губам. - Вчера я заметила, ты пишешь левой рукой так же, как и правой, - поцеловав Дмитрия в лоб, произнесла Эмма, зачарованно вглядываясь в его глаза. - Да, я переученный левша, умею писать, стрелять, резать левой рукой, тебя ведь это не смущает? - Резать? Что резать? – не совсем понимая, переспросила Эмма. - Я тебе не рассказывал. Бог знает, когда я этому научился, - он вышел из прихожей и вернулся с двумя маленькими перочинными ножичками, которые до сих пор лежали в чемодане, в шкафу. – Выбрасываешь из правой руки лезвие, противники обращает на него внимание, тогда вторым с левой руки перерезаешь ему горло. Он вскинул правую руку с ножиком и мгновение спустя сверкнул перед лицом Эммы вторым лезвием так ловко и быстро, что она только заметила, как молниеносно блеснула сталь. Эмма отпрянула назад, прислонившись к раскрытой двери в гостиную. Дмитрий говорил так просто о своем изобретенном способе убийства, точно это было чем-то обыденным и привычным всем и каждому, это поразило Эмму, она настолько была потрясена, что едва не задыхалась. - Что это ты, Эмма? – закрыв ножи, спросил обеспокоенно Дмитрий. - Ничего. Ты… меня немного испугал, вот и все. Я не знала, что ты… перерезал кому-то горло, это было в банде, да? – прижимаясь спиной к двери, осторожно проговорила Эмма. - Не только, это нужно, чтобы выживать. Не всегда преступники убегают от полицейских, как тогда в ломбарде, и не всегда револьвер полон патрон, а ножи проверенное средство. Я не хотел тебя напугать, - пожал он плечами, спрятав ножи в карманы брюк. Он прошел в комнату и Эмма, почувствовав себя глупой девчонкой, последовала за ним и остановилась, когда Дмитрий сел за стол. - Недавно мне снился один сон, будто я иду по улице с Натали, - заговорила нерешительно Эмма. – Вокруг столько народа, все митингуют, похоже на те февральские дни, только хуже… Натали рада, она и тогда была рада, а потом на нас наскочил огромный тип, уголовник, он убил Натали и снял с неё перстень. У Натали есть рубиновый перстень, подарок одного офицера. Шли люди, безразличные с плакатами, а я сидела в луже крови… крови Натали и держала её в руках, а им было плевать. Такой реальный сон, мне на мгновение показалось, что я в настоящей реальности и когда открыла глаза, вокруг все казалось сном. Ведь моя жизнь похожа на сон. Я настолько счастлива, так не бывает. - Бывает, ведь мы существуем и мы счастливы, - Дмитрий протянул к ней руку и Эмма, подойдя, опустилась к нему на колени. – А Натали очень даже неплохо себя чувствует в замке барона Эккермана, должно быть они уже там. Ты больше не боишься? Ведь я не убивал невиновных людей, клянусь честью. - Не боюсь, я знаю, что ты никогда не совершишь ничего необдуманного и безрассудного, ничего дурного. Ты рационален и мудр, мне это в тебе очень нравится, это придает мне уверенности, - она поцеловала его в висок и ловко достала из кармана его брюк ножик. - Ты ошибаешься, каждый человек способен на безрассудство, все зависит от обстоятельств, в которые он поставлен. Иногда можно дойти до крайнего и даже больше, если терять нечего и некого, если от этого зависит жизнь не твоя, но более ценная, например, твоя, - возразил он. – Не хочу тебя обманывать, поэтому и говорю. Да, я рационален и зачастую спокоен, все мои решения имеют под собой почву. Я всегда разбираюсь в причинах происходящего и стараюсь все просчитывать на несколько шагов вперед, чтоб не провалиться в собственную яму, но не даю себе никаких гарантий. Только сомнение может привести человека к победе. Самоуверенность губит даже императоров, ровно, как и излишняя мнительность. Но и золотой середины не существует. У каждого своя собственная мера и передел. - Это и есть то, о чем я говорила. Твоя мудрость… - выслушав его, заключила Эмма, теперь понимая, о чем говорил Макс. Подняв руку, она ещё раз посмотрела на свое кольцо. Это было не просто золотое кольцо с изумрудами, а новая жизнь, её символ, память о том мгновении, когда все переменилось. С каждым днем Эмма открывала для себя все новые стороны Дмитрия, и ей все хотелось в нем постигнуть, не примириться, но разделить, принять его мир за свой собственный. Она не была готова к его сегодняшнему рассказу, к этим ножикам, но все сложилось само собой и то, что её поначалу напугало, теперь восхищало. Дмитрий говорил не хуже восточного мудреца, ум его был развит не по годам и он сам не понимал всех своих способностей, не оценивал себя по достоинству. Не излишняя скромность мешала его самопознанию, а прежде тянувшаяся размеренным шагом жизнь и только тот короткий отрезок с Фокусником стал открывать некоторые особенности характера и ума. А впереди ещё было много извилистых дорожек, кровавых расправ и стен, стен крепких, непробиваемых, но непреодолимых ли? Там, неподалеку и его и Эмму ждало столько преград. Столько мучительных сомнений и жестоких решений подстерегали Дмитрия, и он не догадывался о том, как трудно ему придется, сколько испытаний выпадет на долю его семьи, которая только создается. Он был готов ко всему, кроме одного, однажды по своему суждению, предав Фокусника, он опасался предательства со стороны того, кому больше всего доверял. Сейчас ему не грозило быть преданным, он ещё не встал на пути самого сильного зла, стоявшего у фундамента России и бьющего по нему молотами, но время неумолимо неслось вперед и с каждым днем все менялось. Эмма словно чувствовала, что вскоре ей и самой нужны будут и мудрость и сила, чтобы поддержать Дмитрия, чтоб не дать ему запутаться, погибнуть от рук предателей, заговорщиков и цареубийц. И она невольно, ведомая только мистической силой любви, стала его учеником, его союзницей и компаньоном. Ибо, кто бы ни предал его, кто бы ни ударил в спину, засадив нож так глубоко, Эмма всегда останется единственным человеком, которому он сможет верить. Она не видела даже тех картин, которые представлял Дмитрий, стараясь быть наготове, но в её душе уже поселился странный холодок – предчувствие предстоящих испытаний. Игра Во вторник, как и было условлено, Эмма, переодевшись в простое, недорогое серое хлопковое платье, ведь не появляться же ей было на такой встрече в прежнем костюме, подвела губы красной помадой и, надев парик, собрав волосы в узел, кое-как укрепив их шпильками, вышла из дома. Для этой, второй, встречи, она должна была выглядеть как можно проще, с готовностью во взоре и твердой рукой, ибо они не доверили бы деньги, пусть фальшивые, полной идиотке, которая бы потеряла их или чего доброго попала к воришкам. Она долго размышляла, какую игру ей вести, насколько глупой она должна видеться Ларисе, ей почему-то казалось, что именно та придет на встречу. Изобразить на лице наивность не составляло труда, ведь певица, если она желает иметь успех у публики, непременно должна быть артистичной, чтобы не только голосом, но и манерами, жестами, взглядами пленять своих слушателей. Ей ничуть не было страшно отправляться в бордель одной, без Дмитрия, в сумочке лежал раст-гассер, придававший ей уверенности, к тому же она знала, что в том подвале, вне всякого сомнения, будут переодетые полицейские, а они уж разберутся со своей задачей. Её волновало только одно, не подвести Дмитрия, помочь ему в поимке фальшивомонетчиков, да и не только ему, но и всей полиции, и Максу и Понятовскому, к коим он питала дружеские теплые чувства. С Феликсом она бы сразу нашла общий язык, вернее подстроилась бы под его лад, ведь он был человеком поверхностным и глуповатым, а вот с Ларисой пришлось бы трудно, она обладала той степенью прозорливости, что давала ей возможность более глубоко вглядываться в своих друзей и врагов. Вернее никаких друзей у неё не было, лишь товарищи, знакомые, которых она умело использовала для достижения собственных и кем-то назначенных целей. Лариса была поистине не глупой женщиной, но именно в этом и крылась вся опасность. Вот только одного Эмма понять не могла, отчего же такая женщина, как Лариса занимается отвратительным и мерзким делом, ведь это хуже, чем торговать собой. Пока Эмме трудно было осознать, что одного ума для праведной жизни не достаточно, и порой этот самый ум затягивает в такие авантюры, что выход из них только один – смерть. Ведь кроме ума нужен и рассудок, одна только мысль – пустота, главное почувствовать тот единственно верный путь, пожалуй что трудный, но честный. А одним умом можно зайти в такой мрак и хаос, точно тот Кириллов из «Бесов», от которого не спасет ни что. А когда рассудок, наконец, пробивается сквозь чащу заблуждений уже поздно что-то менять и наступает безумие, желание уничтожить самого себя за все злодеяния – не явные, но те, с коими совесть уже не может примириться, а душа с отвращением взирает на грешное тело. И руки сами тянуться к револьверу и палец нажимает на курок. Безумие… Оно наступает не только у конченых преступников, окунувшихся в невинную кровь, но и у тех, кто сознает себя хоть как-то, пусть косвенно, пусть с краешка, с уголка, причастными к великому злу, прежде принимаемому ими за добро, и тогда наступает презрение к самому себе, а с ним невозможно справится. И только полные ублюдки могут жить дальше, осознанно идя на преступление, но это уже другая история. Эмма не могла разглядеть Ларису полностью, натурально, ведь та не позволяла этого никому, но, возможно, все лежало на поверхности, чем черт не шутит. Однако разум подсказывал Эмме быть осторожнее именно с ней. В борделе, в утреннее время было совершенно тихо, кое-где, за столиками, сидели одинокие посетители, пришедшие за выпивкой. Мужчины в довольно помятых рубашках и пиджаках, видно только что из номеров, просыпающиеся за чашкой кофе, студенты, похотливо поглядывающие по сторонам, в поисках проститутки подешевле, то есть самой простенькой, не красавицы, да и не первой свежести. Тусклый свет, видно из экономии, днем создавал впечатление присутствия ночи, казалось, только выйди на улицу и сразу окунешься во мрак. Но дверь открывалась, и на несколько мгновений зал заливало ярким солнечным светом. Музыки не было, и даже вечный пианист, сидя за своим инструментом, попивал мятный чай и поглядывал на незамысловатых посетителей. Что толку играть для тех, кто ещё не проснулся? Ещё чего доброго забросают лимонными корками. Не было и Зойки, она, видно спала, не заботясь о том, чтобы приглядывать за своими девицами. Утром бордель, точно вампирское гнездо, засыпал, оживляясь лишь к вечеру, к сумеркам, превращаясь на это время почти в обыкновенный ресторан, вот только ни одна приличная барышня ни за что бы не посетила его. Кроме Эммы, но она – другое дело. Присев за столик, Эмма положила на колени свою небольшую сумочку и огляделась, ни Ларисы, ни Феликса не было, а в подвал она спускаться не хотела, раз уж им так надо её встретить, то пусть сами и идут. Её навязчивость могла только отпугнуть их или насторожить. Сосредоточив взгляд на ленивом пианисте, не выискивая полицейских, не стараясь узнать их среди завсегдатаев, Эмма попросила официанта принести её крепкого русского чаю. - Ирина, - положив руку на столик, за её спиной, окликнул её Феликс. - Да? – обернувшись, но не слишком оживленно, произнесла Эмма. – А, это вы. - Пойдемте вниз, - кивнул он в сторону подвала. Признаться, Эмма возблагодарила всех существующих богов, за то, что они не послали ей Ларису. Облегченно выдохнув, она спустилась вместе с Феликсом в подвал, там, перекидываясь в карты, сидело двое мужчин, один из них, невысокий, но крепкий, с завитыми густыми усами поднял голову на вошедших и Эмма поняла, что он полицейский. Феликс же, с азартом поглядев на карты, готов был ринуться в игру, но остановив себя, предложил Эмме сесть у бильярдного стола, с тем, чтобы поговорить. Спустя несколько минут их беседы, Эмма поняла, что все вопросы были выдуманы Ларисой, и он только повторял их, сверяя с возможными ответами, чтоб получше узнать ветреную Ирину. - Так вы из Пскова? – подбрасывая в руке бильярдный шар, спрашивал он. - Да, приехала сперва в Москву, но мне всегда хотелось попытать счастья в сердце России. И как видите, успех меня не оставил, мне будут платить неплохую сумму за выступление, а плевать, что публичный дом, это все нравственная чепуха для маленьких, - отвечала она, стараясь особенно не искажать собственную историю, чтоб вконец не запутаться в собственном вранье. - Вам нужны деньги? - Любой женщине нужны деньги, чтоб покупать наряды и украшения, любой… верно, кроме Ларисы, она не похожа на кокотку, - вдруг произнесла игриво Эмма, внутренне опасаясь, как бы Феликс не разозлился, но он видно и сам не любил этой женщины, на что и рассмеялся весьма довольный. - Лариса скучнейшая женщина из тех, кого я знаю, - давясь от смеха, переходящего в истеричный хохот, пробормотал он. – А что вы думаете о политике? - Она мне не интересна. Политика, какой в ней прок? Дела нет ни до Царя, ни до партий, главное собственное удобство, чтоб в карманах звенело, - откинувшись на спинку стула, с блаженной улыбкой произнесла она. – Политикам нет до нас дела, от чего же мы должны думать о них? - На что вы можете пойти ради денег? - Я могу сказать, на что я пойти не могу… Пожалуй на две вещи, на проституцию и на убийство, остальное возможно. А вы? - Воздержусь от ответа, - хитро усмехнулся Феликс. – Но вы мне нравитесь! Кажется, полдела было сделано, Феликс полностью расположился к Эмме, он готов был рассказать ей о фальшивках, уже решив, что она подходит для размена кредитных билетов. Но теперь-то Эмма пожалела, что вместо Ларисы пришел он, Феликс был не совсем здоров, и она разглядела это по его смеху, похожему более на приступ. Верно, он был припадочный, какая-то нервная болезнь, этим объяснялся и его азарт ко всяким играм и вспышки ярости и веселья, а возможно и участие в подобных махинациях. Им легко было руководить, чем Лариса и пользовалась, но не исключено, что психическое расстройство и так приблизило его к революционерам. Ведь люди с неустойчивой психикой, особенно из интеллигенции и студентов, прельщало все новомодное и литература и политика, они готовы были выступать против власти, только из одного желания находится в толпе, следовать каким-то теориями, принимая их за собственные мысли. Но они даже не осознавали этого и вряд ли Феликс понимал, что им движет, ведь не собственная же воля. Дмитрий ждал завершения встречи в соседнем кафе, неподалеку, он был уверен, что Эмма сделает все как надо, но не мог оставаться в отделении, полагаясь только на себя, не доверяя переодетым полицейским. Понятовский отговаривал его присутствовать при встрече, дескать, заметит его Феликс, вспомнит, что в бильярд играл, да заподозрит неладное. Но Дмитрий умел быть незаметным, не привлекающим к себе внимания, точно призрак, однако Эмме не сказал о том, что будет рядом. Через четверть часа Эмма вместе с Феликсом вышла из борделя, они отправились вдоль по улице; повернув голову к окну, Дмитрий заметил их и, расплатившись за кофе, вышел из кафе. Сперва он думал, что Феликс поведет её на конспиративную квартиру, чтоб там передать деньги или познакомить её ещё с кем-то, но ничего этого не произошло. Навстречу Феликсу, все это время подпиравший фонарный столб в конце улицы, вышел здоровенный коренастый тип в косоворотке, остриженный наголо. У него в руке была небольшая суконная котомка, но вместо неё он передал, не останавливаясь, Феликсу небольшой конверт, а тот в свою очередь всучил его Эмме и та остановилась. Феликс продолжил свой путь, оставляя Эмму позади, с конвертом в руках, ровно, как и тот коренастый тип, не замедлив шага, отправился восвояси. Быстро перейдя через дорогу, Дмитрий натолкнулся на выходящего полицейского из борделя и кивнул ему сторону здоровяка. - Иди за ним, - шепотом сказал он, но к Эмме не пошел, а, взяв пролетку, проехал мимо. Эмма, увидев Дмитрия, улыбнувшись ему, спрятала конверт в сумочку. Вот и началась игра, уже дома она нашла в конверте двести рублей билетами, по пятьдесят, их-то ей и требовалось разменять на золотые. С Феликсом она теперь должна была встретиться в конце недели, столько он дал ей на обмен. Разложив на столе фальшивки, Эмма принялась их разглядывать, но хоть убей, не понимала, чем же они отличаются от настоящих билетов, и цвет и краска – одно и тоже, может ярче, а может темнее, но незаметно. Она, впрочем, всегда брала золотом за пение, чувствовала в нем надежность, а бумажки обесценивались и были совершенно бестолковые. Никогда не знаешь, как они упадут в цене, а золото – крепость. Дмитрий приехал домой через час, он успел узнать о том, кто таков тот здоровяк, передавший конверт. Им оказался некто Иван Николаев, тридцати трех лет от роду, в прошлом металлист, обыкновенный рабочий, уволившийся в 1916 году, не был ни разу арестован, но и о его службе после этого ничего неизвестно. Теперь-то Дмитрий знал, что тот и есть один из фальшивомонетчиков, но лишь исполнитель, как и Феликс. Руки Николаева, и это заметил полицейский, следивший за ним, были перепачканы краской, не трудно было догадаться, что тот занимается печатью. За ним была установлена постоянная слежка, в надежде на то, что он рано или поздно приведет к печатному станку. Понятовский, узнав о благополучном завершении встречи Эммы, выделил ей ровно сто тридцать три золотых рубля, разменяв кое-что медью и серебром, по чину, чтоб без подозрений, из них вычтя два рубля, будто на размене и выдав ей при этом на них десять пачек папирос. Эмма была весьма довольна собой, она хотела поскорее встретиться с Феликсом и получить новое задание, а там, кто знает, может он и приведет её к главному дельцу, но до этого было далеко, так она думала. - Да, я могла бы служить в полиции! – восклицала она, всякий раз говоря с Дмитрием о деле. – Это ужасно интересно, так, будто я тайный агент! - Ты и есть тайный агент, мой самый любимый и самый тайный агент, - обхватывая руками её талию, нежно прижимая голову к её затылку, отвечал ей Дмитрий, и не было никого счастливее его. За неделю Эмма успела купить все необходимое для свадебного платья, и шелк для накидки и кружева для фаты, эскизы были готовы, и она отдала все расторопной швее. Эмма не хотела её торопить, чтоб все вышло по фигуре, без лишних складок и стянутых швов. Раз в два дня она ходила на примерку, и всегда это было волнительно так, словно она именно сейчас пойдет к алтарю. Гостила у них и Василиса Никитична, Эмма старалась угодить ей, но та словно этого не замечала, так её огорчило обручальное кольцо. Квартирка показалась Василисе Никитичне неплохой, но слишком пустой, без украшений, а голубые занавески каким-то детскими, не основательными, точно из кукольного домика. Но Эмма не сдавалась, она защищала свои занавески и ничего плохого в их кукольности не находила. К счастью камнем преткновения не стало неумение Эммы готовить, поскольку и сама Василиса Никитична не была в этом ассом и она даже поощрила желание Эммы нанять прислугу, чтоб освободить Дмитрия от лишних хлопот, при этом добавив: - Конечно, если вы уже нашли себе занятие и располагаете необходимой суммой… - Нашла, не беспокойтесь, - терпеливо произносила Эмма, стараясь не поддаваться на провокации, чтоб попусту не растаивать Дмитрия. – Расходы на горничную я беру полностью на себя. - Вот и чудесно, душечка моя, - расцеловывая щеки Эммы, радостно говорила Василиса Никитична. – Я в вас и не сомневалась ни на минуту! Эмме пришлось умолчать о том, где именно она поет, но такие порывы: вскрикивания и объятия совершенно её обескураживали, ведь Василиса Никитична не пылала к ней любовью и была порой очень язвительна. Отчего тогда при случае она искренне расцеловывала её и хвалила? Ответ был прост, но для Эммы пока не понятен. Василиса Никитична видела, как счастлив её сын и не могла препятствовать свадьбе после их последнего разговора, но считала должным обучить свою будущую невестку всему, что казалось ей необходимым. То был кнут и пряник, сначала она указывала Эмме на её недочеты, а потом сглаживала все своей похвалой, чтоб ненароком не обидеть её слишком сильно. Вот только Эмма, не будучи матерью, а главное свекровью, не понимала этой науки, ей все казалось слишком престранным. Но все-таки, задумываясь о детях, Эмма считала, что уж лучше такая бабушка, чем её родители, полностью отказавшиеся от неё, точно от чужой. Меж тем, настало воскресенье и Эмма, в своем демоническом костюме и гриме, пришла в дом терпимости, с приготовленными деньгами, где её ждал все тот же Феликс. О, он оценил её быстроту и исполнительность, выдав из общей суммы, целых двадцать рублей, не взяв и папиросы. Эмма старательно изобразила на лице изумленную радость такому подарку, и тут стал рассказывать о том, какие деньжищи она может заработать таким путем. Эмма слушала с самым заинтригованным видом и отчаянно кивала ему в ответ, готовая продолжать работу, но уже с более существенными суммами. - И кто же это додумался до такого дела? У меня, у дуры, ума бы точно не хватило, - посетовала она, спрятав две золотые монеты в сумочку. - Есть такой мудрец, уж поверьте, - горделиво проговорил Игнатьев. – Я с ним редко вижусь, все Лариса, она у него на посылках. - Хотелось бы с ним познакомиться, я никогда своими глазами не видела таких выдающихся людей. Как вы думаете, можно это устроить? Я бы спела ему, согласитесь, у меня прекрасный голосок, а? – пустив вновь в ход свое обаяние, прощебетала Эмма. - Почему – нет? Сообразим что-то, но он человек занятой. Да и при том, - и Феликс склонил голову, приблизив её к уху Эммы: - полиция повсюду…. - Ох, Феликс, что вы, в самом деле, боитесь полиции? Этих лентяев? Да они с места не сдвинутся, если никого высокопоставленного не взорвут или не застрелят, - небрежно махнула рукой Эмма, сонно закатив глаза. - Так-то оно так, но осторожность превыше всего… - почесав нос, вжав шею в воротник рубашки, ответил Игнатьев, немного устыдившись своей трусости. Настаивать на встрече с неуловимым «мудрецом» Эмма не могла, но крючок был заброшен, а там - дело времени. Она собиралась исполнять все поручения Феликса, пока тот не приведет её в самое логово, но полиция все же могла её опередить, выйти на след раньше, но на это надеяться не приходилось. В течении недели Дмитрий установил квартиру, где находился аппарат для печати билетов, этого было вполне достаточно, чтобы накрыть половину шайки и Макс настаивал на поспешном аресте. Но Дмитрий медлил, ему было плевать на печатников, а их оказалось двое (помимо Ивана, за станком сидел мужичонка под стать ему, по имени Виктор Савельев, всего на год младше своего напарника), он хотел арестовать главаря. Слежка велась аккуратно, ни Иван, ни Виктор не заметили за собой хвоста. Их расписание было простым, с утра они ходили по городу, занимаясь своими делами, заходили завтракать в неплохие трактиры, пили исключительно водку, закусывая соленой селедкой, на дом брали немолотое кофе и французские булочки. Бывали они, меж тем, и во всяческих кабаре, но как только на улице темнело, ближе к ужину, отдых оканчивался, и наступало время работы. Купюры они складывали в конверты из крафтовой бумаги и передавали их совершенно неожиданным лицам. Среди менял были и газетчики - несколько мальчишек, им они выдавали купюры помельче (в пять, десять рублей, а бывало и трешки); и проститутки с потеками туши под глазами; и студенты, прожигающие честные родительские деньги в кабаках. Толщина конвертов для каждого была собственная. При этом, Дмитрий, будучи свидетелем нескольких передач, отметил, что каждый из менял появлялся на таких встречах не один, а в компании своего куратора, тобишь соглядатая, точно так же как Эмма с Феликсом. Передача фальшивок проходила всегда одинаково, система не менялась ни разу. Но вот, отдав свои сто тридцать один рубль, Эмма получила, в тот же манер, новый конверт, в котором обнаружила целых пятьсот кредитных билетов, и их следовало разменять теперь не за пять дней, а всего за три, ибо новую встречу Феликс назначил в будущую среду. - Надеюсь, из этого выйдет толк, - сидя за обеденным столом, чертя пальцем незамысловатые круги на скатерти, пробормотала Эмма. – Я говорила с Феликсом об их предводителе, но он ни в какую не желает вести меня к нему. Боится полиции… - Вполне резонно, ему есть чего бояться, - нашивая оторвавшуюся пуговицу на китель, заметил Дмитрий, но подняв глаза, оставив шитье, взял Эмму за руку, и влюблено заглянув её смятенные глаза: - Без тебя мне не справиться, ты все правильно делаешь и я убежден, что вскоре именно ты приведешь нас к этому мерзавцу. - Я очень этого хочу, - выдохнув, произнесла она, ей всякий раз делалось так тепло и уютно, когда Дмитрий касался её кожи, и она мигом забывала обо всех печалях и сомнениях. Риск Стоя перед огромным зеркалом, в резной серебристой раме, в полный рост, Эмма не могла налюбоваться на свое подвенечное платье. Оно ещё не было полностью готово, осталось подшить низ и убрать несколько складок у талии, но и то, что было, приводило её в восторг. Швея подкалывала булавками лишнюю ткань, делала последние мерки, и Эмма послушно следовала её указаниям. Она уже представляла, как наденет накидку и набросит на голову фату, как войдет в церковь и станет перед алтарем рука об руку с Дмитрием. Это ничего не изменило бы в их жизни, но церемония виделась её тожественным и необыкновенным действом, особенно теперь, когда до свадьбы оставалось все меньше времени. Сердце её колотилось в груди, разливая по всему телу благоговейную истому, а глаза светились все ярче, все божественней. И Дмитрий замечал это и сам ходил по полицейскому участку с нескрываемой улыбкой, приводя Макса и Понятовского в изумление. Дело с фальшивомонетчиками шло своей чередой, Эмма, как и хотел Феликс, разменяла пятьсот рублей в золото, вышло триста тридцать три рубля, из которых она получила целых пятьдесят. Конечно, эти деньги были тотчас возвращены в полицию, но ей хватало и того, что платила Зойка за пение, так она наняла горничную, которую привела хозяйка, приходившую два раза в неделю. Платила Эмма ей немного, пятнадцать рублей в месяц, но та ещё работала в трех квартирах, так что общее жалование её составляло без малого пятьдесят целковых, что для горничной было весьма недурно. И вновь Феликс поручал Эмме для размена немаленькую сумму, а она исполняла все по уговору, ни разу не запоздав. Макс приходил в ярость от того, что Дмитрий никак не решался на аресты, ведь обмен продолжался и все больше фальшивых билетов поступали на рынок, а это сулило крахом экономики. Но Дмитрий знал, что арестовав печатников, Феликса и Ларису, он не доберется до главных щупалец, и тогда печать продолжится, только вот поймать этих дельцов будет в разы сложнее. Да и Эмма, к тому же, выяснила, что в Москве распространением кредитных билетов занимается тот же человек. Закончив с примеркой, Эмма вышла из дома швеи и села в пролетку, в которой ожидал её, сгорая от нетерпения узнать, как обстоят дела с пошивом, Дмитрий. Зайдя в пролетку, она, положив голову ему на плечо, приказала извозчику ехать. Когда же пролетка тронулась, из тени зеленых каштанов вышла Лариса, она уже несколько дней наблюдала за Эммой, узнав от Феликса о том, что та желает встретиться с их руководителем. В свидании Эммы и её жениха не было, конечно, ничего особенного, если бы Дмитрий встречал её в обыкновенной одежде, а не в полицейском мундире, а у Эммы была совершенно другая прическа и цвет волос. Приехав домой и, рассказав Дмитрию о примерке, Эмма, взяв мешочек с золотыми рублями, отправилась на встречу с Феликсом, не подозревая о том, чем все окончится. Дмитрий же вернулся в отделение, где его дожидался Макс. - Прошло слишком много времени! – с порога воскликнул Эккерман, не давая Дмитрию пройти в кабинет. – Три недели, Дима, понимаешь? Меня трясет контрразведка и угрожает выговором, мы слишком затянули с этой игрой. - Какие вы нетерпеливые… - только и произнес Дмитрий. – Оттого и все беды в нашей полиции, не стоит пороть горячку. И послушай, не сегодня-завтра мы накроем всю банду, и вместо выговора ты получишь похвалу. - Похвалу? Смеешься, да? – отодвинув стул, Макс прошел к окну и, схватив графин с прохладной водой, наполнил стакан. – Полетят наши головы, не сомневайся и все из-за твоей самоуверенности. - Если ты не возражаешь, я вызвал к себе Власюка, - сев за свой стол, проговорил Дмитрий, сменив тему и вообще не собираясь вникать в сомнения Макса. - Все ещё надеешься вылепить из него человека? – усмехнулся Макс, в четыре глотка опустошив стакан. – Ладно, дело твое, но и это дохлый номер. Я заметил, ты всегда ищешь себе неразрешимые задачи… - Пусть так, - кивнул ему Дмитрий, достав из ящика стола дело, заведенное на Власюка. Выходя из кабинета, Макс натолкнулся на Федьку, которого вел конвойный, и только ухмыльнувшись в свое удовольствие, представляя, какое разочарование ждет Дмитрия, прошел мимо. Но остановившись в конце коридора, он вдруг обернулся к двери, за которой скрылся Федька, и улыбка спала с его лица. Он был уверен, что Дмитрий с ним не сладит, но сомнение все-таки оставалось. «Мало ли… с чем черт не шутит, вдруг у него действительно талант к этому», - подумал он, но через мгновение и это сомнение рассеялось. Дмитрий встретил Власюка весьма располагающей к себе улыбкой и учтиво предложил тому сесть. Надо отметить, что за время пребывания под арестом, Власюк здорово поправился, щеки его сделались круглее, да и сама фигура, прежде стройная, точно у балетного танцора, слегка раздалась. Кормили в камере хорошо, три раза, а по приказу Дмитрия давали вдвое больше котлет к общей порции, чем положено. Федька на питание не жаловался, но жить три недели в одиночной камере было уже невмоготу, ему-то давали всякие журналы, газеты, да читал он плоховато, через букву, однако за это время подучился. И порой иной журнал так его заинтересовывал, что он не сразу вспоминал об обеде и его порция остывала. - Ну что, худо тебе в камере, братец? – спросил его Дмитрий, как только тот развалился на стуле. - Скука смертная, Ваше высокоблагородие. Вы-то отпустить меня обещали, а я вон сколько под замком, уж и помогал вам, кошелек спер, аль запамятовали? Не дело это… - пожаловался тот, впрочем, не слишком-то возмущаясь. – А котлетки у вас что надо. Вы меня, когда отпускать надумаете, заверните пару штук на дорожку, а? - Дальше пойдешь грабить? Не надоела тебе такая жизнь? Ты ведь не глупый парень, прирежут тебя свои же, под забором как собака подохнешь, и охота тебе? – беззлобно и на удивление Федьки, мягко, по-отечески, заговорил Дмитрий. - Так уж и прирежут! Держите карман шире, Ваше высокоблагородие, - хмыкнул он, но как-то внутренне поежился, представляя такую жуткую картину. – Жить-то на что-то надо, или вы меня кормить будете?! Во дает! - На каторге тебе постелют, я уж побеспокоюсь. Надоело мне искать этих дельцов с фальшивыми билетами, тебя возьму и посажу, меня тут со всех сторон обложили, требуют, чтоб я от тебя избавился и дело закрыл. А я – нет, заступаюсь пока. Вот отпустить тебя хочу. Так контрразведка тебя сразу закроет, выйди ты из отделения. Видел, вышел из кабинета один, так вот это контрразведчик, подполковник Эккерман, по твою душу, - с самым искренним выражением лица, с толикой сочувствия, поведал ему Дмитрий. - Э нет! – подскочив со стула, завопил Федька. – Вы… это, Ваше Сиятельство, век ноги буду целовать, не отпущайте меня тогда! Не больно-то мне на каторгу охота, что ж это творится…. - Сядь, пока я конвой не позвал, сядь-сядь. Я и не собираюсь тебя отдавать контрразведке, - приказал ему с напускной суровостью Дмитрий. - Ишь, зверь какой этот Эккерман, а я думаю, чего он так ухмылялся, вот в чем дело! Зверь, того и гляди в горло вцепится… - опустившись на стул посетовал Федька. - Есть один вариант, чтоб тебя, и выступить и не арестовать. Будешь жить как человек и работу я тебе дам, по твоей специализации, - проговорил успокоительно Дмитрий, но замолчал, оборвав сам себя, когда Федька покатился со смеху. - По моему профилю, говорите! Сами что ли воруете? Может банда у вас своя, вот умора-то! - Дать по шее? - Виноват, - тотчас замолчав, посерьезнел Федька. - То-то же. Есть у нас ночные летучие и ломбардные отряды, слыхал ведь? Краденное по ювелирным лавкам ищут, по антикварным магазинам, а ты знаешь, куда что можно припрятать, значит, тебе проводить ночные обыски будет легко. Сможешь? – прищурившись, Дмитрий заглянул в удивленные глаза Федьки. - А-то! И не такое могу! – хвастливо протянул Федька. – Да кто меня на такую службу возьмет? Шутить изволите? - Я за тебя поручусь, а если не подведешь, определю на курсы военные, чтоб ты звание со временем получил. Там и жалование хорошее, хватит комнату или квартиру снять, будешь как человек жить… - Сказочник вы, вот что скажу, - скрестив руки на груди, с обидой пробормотал Федька. – Так не бывает, чтоб вора взяли в такую организацию, да и на курсы… нет-с, батюшка. - Напрасно, я не шучу, после поговорим.… А пока подумай, мое слово – камень, - поднявшись из-за стола, Дмитрий протянул ему свою руку. – Каждый может оступиться, но не у каждого есть такой шанс как у тебя сейчас. - Подумать-то оно можно, только вот я вам не больно-то верю, - тяжко вздохнув, Власюк встал со стула и немного помявшись, пожал руку Дмитрия. Он не слишком-то доверял словам полицейского, но то, что посулил Дмитрий, то, что описал, показалось Федьке и впрямь заманчивым предложением. Такая служба была довольно интересной, рыться в золоте и бриллиантах, да ещё и жалование за это получать, причем работа ночная, а он – черт, любил поспать подольше. Да и всякий раз, вытаскивая из кармана какого-нибудь зевками бумажник, он рисковал получить не только под глаз, но и чего похуже. Не говоря уже о конкуренции, воришек развелось после войны – тьма, один другого хуже, и всяк за место готов глотку перегрызть, а тут спокойная работенка. Нет, он хоть и не верил, но отказываться не спешил, мало ли, вдруг правда этот Печков хороший человек и вступится и даст рекомендации. Зайдя в камеру, она была небольшой (шесть шагов в длину и пять в ширину), но не хуже той комнатенки, которую Власюк снимал в городе, он сел на кровать и поднял со стола кружку с чаем. Ему вовсе не хотелось кончить свою жизнь под грязным забором или постоянно получать по уху за воровство, но когда он уходил из дома, наплевав на своих родителей, он не думал об этом. Казалось – вот она свобода, бери и живи, как вздумается. Но только теперь он начинал понимать, что такая свобода не очень-то привлекательна. Да, он хотел денег и поменьше работать, вернее совсем не работать, но то желание постепенно стало проходить, когда его ловили или просто избивали. А ведь он мог бы найти простенькую работенку и жить себе, может завести семью, но отчего-то ленился менять свою жизнь. Но после слов Дмитрия стал задумываться, так ли радужно его будущее? Так ли он дальше будет грабить людей, не попадая в руки полиции, или таким же воришкам как он сам. А там недалеко и до убийства. Однажды, в прошлом году он подрался с матерым вором, и тот чуть не порешил его, но и сам Федька вошел в такое состояние, что убил бы, если б драку вовремя не остановили. Он не хотел становиться убийцей, чувствовал, что способен, что может совершить такое злодеяние и страшился собственного духа. И если Дмитрий не врал, если он действительно мог похлопотать о месте, то, пожалуй, Федька бы пошел, лишь бы избежать полного падения. Ко всему прочему Дмитрий протянул ему руку, а ведь ни разу, никто из полицейских этого не делал, да и причин не было, но эта протянутая рука много значила для запутавшегося воришки. * Пока Дмитрий беседовал с Власюком, Феликс вместе с Эммой сговорился поехать на Конюшенную площадь, где и находилась квартира для встреч с главарем их шайки, вернее достаточно масштабной организации. Но все было не так просто, Эмма не думала о западне, приготовленной ею Ларисой, но как только она узнала, куда едет, то вышла из подвала борделя с тем, чтоб привести себя в порядок в туалетной комнате и, подозвав Глашку, всучила ей записку для Дмитрия, чтоб та немедленно её передала. Глашка понятливо кивнув, тотчас побежала в отделение. Эмма же, вернувшись к Феликсу, была готова идти. - Ты принесла нам неплохие деньги, больше двух тысяч рублей, - сказал Феликс, ища глазами пролетку. – Для более сложных дел, может командировок, тебе лучше стоит переговорить с Ним. Увидишь, он тебе понравится…. Феликс и сам не знал, что ожидает Эмму, Лариса не рассказала ему обо всех подробностях, а лишь приказала вести её к Нему, этому человеку, руководившему весьма неплохо построенной системой. - Я готова, - сообщила ему Эмма, стараясь держать себя под контролем и не выдавать волнения. Она надеялась, что Глашка успеет передать записку и Дмитрий прибудет прямо по адресу, а там и накроется вся их лавочка и тогда будет свадьба. У неё были грандиозные планы, Марина звала её во дворец, с тем, чтобы порадовать венценосную семью новым музыкальным концертом, да и Великая Княжна Татьяна рассказала матери об Эмме и та захотела с ней встретиться. Наследник шел на поправку, уже гулял в саду, и Александра понемногу успокаивалась. А в скором времени в Петербурге, на Марсовом поле должен был открыться монумент в честь воинов погибших на великой войне и на торжественную церемонию собиралась приехать вся семья Николая Второго. Эмма могла быть приглашена в качестве свиты… Путь до Конюшенной площади был не близким, все дороги были заполнены автомобилями и экипажами, приходилось сбавить скорости и тащиться, точно черепахам. Но Эмма была этим вполне довольна, промедление шло ей на руку. Глашка не побоявшись зайти у всех на виду в полицию, тут же попала к Дмитрию, все знали, что она его личный осведомитель и пропустили без проволочек. Зайдя в кабинет, она протянула ему записку. «Конюшенная площадь – это оно» - было выведено рукой Эммы, а Дмитрий уже успел узнать её почерк, подписи не требовалось. Отослав Глашку обратно в бордель, он позвал Понятовского. Макс успел покинуть отделение, вызванивать, и искать его, не было времени. - Я поеду на площадь, надеюсь за ними последовали наши агенты, но все-таки потребуется машина, - проверив исправность револьвера, сказал Дмитрий. – Александр Львович, думаю, будет лучше, если вы поедете вместе с полицейскими. Да и… пора арестовывать печатников. - А ты как? – спросил его тот. - Знаю короткий путь, доберусь быстрее вас, - спешно бросил он, выходя из кабинета. Тем временем, доехав до площади, и отпустив извозчика, Феликс повел Эмму к дому, по улице. Она не видела никого, кто шел бы следом, ни одного полицейского из тех, что следили за ней в подвале, они все точно испарились. Завернув в арку, Феликс остановился, увидев Ларису, та стояла, дожидаясь их, на этот раз в черном длинном платье, стянутом белым поясом, молчаливая и излишне строгая. Кивнув Феликсу, она подошла к Эмме, а тот направился к дому, оставляя свою подопечную. - Добрый день, Лариса, - прижавшись к стене, проговорила Эмма, обескураженная её появлением. - Добрый, - сделав несколько шагов к Эмме, ответила та. – Как вы поживаете? В руке Ларисы блеснуло лезвие финского ножа, она вытащила его из широкого рукава платья. Эмма только успела раскрыть замочек сумочки, прежде чем та вплотную приблизилась к ней. Способна ли Лариса была убить её? Убить человека? Эмма представляла, насколько сложной была эта женщина, но фанатичка ли? Ненавистница царского режима? Революционерка? Но в глазах Ларисы появилась какая-то роковая решительность, она видела в Эмме врага, опасность своему делу, возможно делу жизни, и была готова устранить её. Простая девушка, дочь двух учителей, оказавшись в Петербурге ещё до войны, чтобы поступить в женскую гимназию, вместо этого поселилась в небольшой квартирке на окраине города и стала посещать всякие революционные кружки, с тех самых пор, как в её руках случайно оказалась газета Шульгина «Киевлянин». Она не попадала под их влияние, но один мужчина привлек её своей красотой и умом, он одурманил, готовую к декадентской жизни девушку. Девушка пошла за ним и из легкомысленной простушки превратилась в Ларису Ковалеву, жестокую и хладнокровную женщину, живущую ради собственного блага, не считающуюся ни с политикой, ни с властью. Тот мужчина давно перестал её интересовать, но она по-прежнему была ему предана от того, что могла получить выгоду из этих мертвых отношений. - Ты хотела привести полицию, верно? Не отвечай, я знаю, я видела тебя в компании одного из них, - прижав нож к горлу Эммы, выплюнула она, скривившись в омерзении. – Но ничего не вышло… Ты умрешь здесь. - Нет, - проговорила Эмма, чувствуя, как нож вдавливается в её кожу. – Ты ошибаешься… - Хочешь оправдаться? Это лишнее… - Я не оправдываюсь. Ты ошибаешься в другом… я не умру здесь, - просунув руку в сумочку, Эмма сжала рукоять раст-гассера ладонью и, положив палец на курок, повернула его дулом к Ларисе. Сумочка упала им обеим под ноги, Лариса на мгновение опустила глаза и увидела, что ствол револьвера упирается ей в грудь. - Ты овечка, Ирина, ты не сможешь… - с нервной усмешкой, проскрежетала Лариса, на лбу её выступили капли пота. - Начну с того, что я не Ирина, а Эмма. И я смогу! – подняв глаза, встретившись взглядом с Ларисой, произнесла уверенно Эмма. – Ты – враг, а врагов убивают, это лишь выстрел, я работаю на полицию, а значит, совершаю не убийство, а правосудие. - Я тебя… - начала Лариса, и рука её уже готова была черкнуть ножом по шее Эммы, как она вдруг свалилась на землю. Дмитрий сделал шаг к Эмме, держа в руке револьвер, но не за рукоять, а за ствол. На пшеничных волосах Ларисы проступила кровь, она была жива и только оглушена ударом рукояти «Нагана». Положив револьвер в кобуру, Дмитрий обхватил лицо Эммы руками и прижался лбом к её лбу. В глазах его был едва скрываемый страх, он с ужасом сознавал, что могло случиться, но Эмма не боялась. - Господи, Эмма, что могло произойти… - на выдохе прошептал он. – Ты цела? Скажи мне, ты цела? - Да, да, да! – отвечала она, выбросив свой револьвер на землю, взяв своего возлюбленного за запястья. – Посмотри, я в порядке. Я бы сама её убила, я готова была её убить. - Убить… - повторил он, но страх все ещё не оставлял его, он коснулся губами её губ, только тогда почувствовав, что опасность позади, а Эмма, его божественная Эмма, невредима. Обернувшись к Ларисе, Дмитрий схватил её за волосы и поднял на ноги, она открыла глаза, пытаясь понять, что произошло, и как она оказалась на земле. Она узнала Дмитрия, полицейского в пролетке. С силой он толкнул её к стене и, положив руку в лайковой перчатке на её горло, у подбородка, произнес, почти по буквам, чтоб она все расслышала: - Номер квартиры. И лучше бы тебе сказать иначе я сверну тебе шею, - в подтверждение своим словам он положи вторую руку на её голову, сжав в пальцах её волосы. - С… сорок восемь… - морщась от боли, но больше от осознания своего фиаско, выдавила Лариса. К арке подъехал автомобиль, из которого вышел Понятовский, а с ним трое полицейских, включая водителя. Дмитрий отшвырнул Ларису к их ногам и вытащил из кобуры револьвер, повторил номер квартиры. Эмма осталась у стены, не зная, что ей следует делать. Она боялась помешать Дмитрию, оказаться лишней и вообще что-то произнести. Дмитрий превратился в совершенно другого человека в несколько секунд, в безжалостного, необъяснимого, но эта была часть его и она уже проявлялась в тот день, когда он рассказывал, как владеет двумя ножами. Понятовский надел на руки Ларисы наручники и усадил её в машину, не особо церемонясь, и приказал одному из полицейских не спускать с неё глаз. Только следом за Понятовским Эмма отправилась в дом. Дмитрий же, переступая через две ступеньки, быстро добрался до квартиры, выстрелив в замок, он открыл дверь ногой. Миновав коридор, он распахнул рукой дверь в гостиную, в кресле сидел тот самый черноволосый тип, который встретился Дмитрию в «Дононе», он был с Феликсом, тот схватил пистолет дрожащей рукой, не зная стрелять ему или нет. - Положи, я тебе мозги вынесу! – спокойно сказал Дмитрий. – Вы оба арестованы. Следом за Дмитрием в гостиную зашли полицейские, не выдержав, Феликс, поднял одну руку, другою протянув к подлокотнику кресла, на котором, не двигаясь, продолжал сидеть главарь. Положив пистолет на подлокотник, он сделал шаг в сторону и поднял вторую руку вверх. - На каком основании вы нас арестовываете? – спросил с безразлично холодным видом главарь, имени которого не знал ни Дмитрий, ни Понятовский. - Вы обвиняетесь в контрреволюционной деятельности и изготовлении фальшивых кредитных билетов. Преставьтесь, назовите ваше имя, - перенаправив револьвер на него, сказал Дмитрий. - А ты иди сюда, - кивнул Феликсу Понятовский. – Руки перед собой. Один из полицейских передал Понятовскому браслет. - Илларион Щуковский, - не поднимаясь с кресла, перекинув ногу на ногу, произнес повелительно главарь. – А вы? Кажется капитан… Ну что ж, вперед, капитан…. - Я видел вас в «Дононе» Илларион, поведайте мне, кто был в экипаже, теперь вы все расскажите, - отстегнув от портупеи наручники, Дмитрий спрятал свой револьвер в кобуру. - В каком экипаже? – нахмурившись, спросил Щуковский. - Вы знаете в каком, - указав взглядом на зеленое кольцо, на руке Иллариона, проговорил Дмитрий. - Позвольте… я… могу я выпить воды? – сглотнув, он подался вперед, но не встал, ноги его задрожали, а вся царственность, точно ложная позолота слетела с его облика. - Можете, - обернувшись в поисках двери в кухню или какого-нибудь сосуда с водой, согласился Дмитрий. - Дима! – отчаянно крикнул Понятовский, но голос его заглушил звук выстрела. Резко обернувшись к Щуковскому, Дмитрий отшатнулся назад. Тот лежал, перекинувшись через кресло, точно игрушечная кукла с простреленной головой, а в руке его, покачиваясь, болтался пистолет Феликса, зацепившись ушком над курком за указательный палец. Когда Понятовский увидел, что Щуковский схватил пистолет, он, было, подумал, что тот выстрелит в Дмитрия, но… тот пустил пулю себе в висок. Сообразив, что к чему, впрочем, так окончательно и не поняв, отчего этот тип снес себе голову и так изменился в лице, услышав о «Дононе», Дмитрий подошел к трупу и, склонившись над ним, снял пистолет с пальца Щуковского. Помедлив, он поднялся и, выпрямившись, молча вышел из квартиры, Понятовский не стал его останавливать, картина была не слишком живописной и Дмитрию верно надо было отойти от шока. Но никакого шока от самоубийства Щуковского у Дмитрия не было, на лестничной клетке он встретил Эмму и, взяв её под руку, повел из дома. - Кого-то убили? – спросила осторожно она. - Помнишь того типа из «Донона», мы встретили его в зале, с серебряным кольцом, с зеленым камнем? – проходя через арку, проговорил Дмитрий: - Он был их куратором, он застрелился. Не понимаю почему… - С кольцом… припоминаю этого мужчину… - закивала она. – А кольцо… смутно… - Вот оно… - разжав ладонь левой руки, сказал Дмитрий и действительно, на ней лежал серо-зеленый перстень, тот самый, который он ловко снял с пальца Щуковского, когда вытаскивал пистолет. Из тени в свет На службу в этот день Дмитрий не вернулся, он остался дома и долго сидел на стуле в гостиной, вертя в руке кольцо Щуковского. Он не чувствовал себя победителем в этой игре, выстрел Щуковского разрушил все и породил новые вопросы, о том, что на самом деле происходило в ту ночь в «Дононе». Почему Щуковский застрелился, если ему не грозила смертная казнь, если бы он рассказал обо всех своих делишках? Ведь он не боялся ареста и вел себя с достоинством, но вопрос Дмитрия все повернул в необъяснимую сторону. Он думал часами о том, где ошибся, где оплошал, но на ум ничего не приходило, кроме той загадочной фигуры в экипаже, да и что с неё взять, если он видел только руку. По руке невозможно определить человека, а он помнил только размер камня в перстне. Ему не хотелось возвращаться в полицию, смотреть в глаза Понятовскому и Максу, он не смог арестовать Щуковского, а труп, как известно, не раскроет всех имен и адресов. Дело казалось не просто проигранным, а смехотворно погибшим. Он так был уверен в своем плане, что не предполагал иного исхода, не удачного и постыдного. Он стыдился своей самоуверенности и теперь в его голове возникли одни лишь сомнения. Дмитрий уже не верил в то, что имеет задатки следователя, не верил в то, что Власюк согласится на его условия, как бы хорошо он их ни обставил. И у него не хватало сил переломить себя и разубедить, вернуться в строй, думать логично, ибо выстрел Щуковского не имел логики, сейчас не имел. А раз так, то почему остальное должно подчиняться логике и каким-то законам рационализма? Выходит, что нельзя ничего просчитать и любую компанию ожидает крах! Эмма, по его просьбе, спустилась в винную лавку и купила бутылку коньяка, она не могла смотреть, как Дмитрий страдает, и, по дороге туда и обратно, думала, как привести его в чувства. О, нет, она не видела никакого фиаско в его сегодняшнем дне, напротив – он спас её жизнь, оградил от убийства, и Лариса была жива, а значит, полезна следствию. А ему было стыдно смотреть даже в её глаза, в глаза женщины, которую он любил, вдвойне, втройне стыдно, ибо она рискуя собой исполняла его волю, им самим поощренную и додуманную. Взяв бутылку коньяка, Эмма вернулась в квартиру и наполнила широкий бокал, а затем села напротив Дмитрия. Он молча взял бокал и сделал глоток, потупив взгляд. - Дима… ты ни в чем не виноват, - произнесла она, бережно коснувшись его руки, сжимающей ножку бокала. – Ну застрелился он и что с того? Ведь каждому в мысли не заглянешь… - Видимо я плохой полицейский, я чего-то не учел, и все рухнуло, - с горькой усмешкой сказал он и вновь отпил коньяка. – Мне впервые в жизни доверили сложное дело, и я его провалил. - Ты ничего не провалил. Посмотри, у тебя есть кольцо, - Эмма забрала у него перстень и положила на стол: - такое было и у того типа в экипаже, а раз твой Щуковский застрелился, они связаны. Какая-то тайная организация, вспомни, ты же сам говорил тогда. Посмотри на это с другой стороны. - С какой? - с отчаяньем спросил он, сомнения его не отпускали, но не мог игнорировать слова Эммы, хотя поначалу они казались ему наивными. - Выходит, что Щуковский испугался не ареста, а того типа из «Донона», он страшнее смерти для него и может он выбрал легкий конец для себя, - предположила Эмма. – Не ищи в этом провала, ищи новые возможности. Узнай об этом кольце, оно не простое, а может и знак для их общества… - Да, это так. Ты права, но дело в другом, я провалил свое задание, кто теперь допустит меня к расследованию? – подняв на неё глаза, исполненные благодарности за поддержку и понимание, ответил Дмитрий. - Завтра пойдешь на службу и все разузнаешь, а перстень пока оставь дома. Лучше, чтобы о нем не знал никто, - накрыв перстень ладонью, серьезно проговорила она. Эмма была чертовски права, постепенно Дмитрий стал размышлять над её словами, к нему возвращалась не то уверенность, не то надежда на то, что все не так плохо как видится. Коньяк тоже помогал, давал успокоение, которого так не хватало, но больше бокала Дмитрий не выпил, он хотел сохранить рассудочность, а не напиваться, как свинья. Он никогда не напивался до такого состояния и вообще редко пил что-то крепче вина. Раздевшись, не дожидаясь вечера, приняв теплую ванную, Дмитрий лег в постель, но не рассчитывал на сон. Лежа легче думалось, Эмма не включала свет, а вместо того – зашторила занавески и легла рядом, положив голову на грудь Дмитрия. В полумраке и тишине Дмитрию стало совсем легко, он отбросил все тревожные мысли и только наслаждался тем, что скоро свадьба, а на его груди покоится голова самой прекрасной женщины на свете. Ничего не имело значения, когда он вспоминал, насколько счастлив, не на службе, а в своем уютном крохотном мирке, и его любит та, о которой он не мог и мечтать. Не нужно было ни слов, ни взглядов, они просто лежали вместе, тесно прижавшись друг к другу, точно спаянные навек, такие чуткие и трепетные, словно дети, понимающие и благодарящие. Они не представляли, что где-то там, за порогом, существует совсем другая жизнь, другие отношения и другая любовь, все виделось им сквозь друг друга, без жестокости и зла. Они обожествляли друг друга, готовы были на любые безумства. Две души на всем белом свете, что ж, их свет был и впрямь белый, без кровавых зарев, и те трудности, с которыми им доводилось сталкиваться, оказались бы смешными в ином – перевернутом мире. Но тот перевернутый мир, то зазеркалье, приходило редкой жутью во снах, а утром ужас развеивался, ибо ничего не менялось и солнце слепило белым жаром и руки вновь сплетались, заставляя души трепетать. Дмитрий не знал имен Богов, настоящих имен, а не тех, что выдумали люди, но верил в существование чего-то великого, создавшего все миры и все живое, и порой мысленно благодарил этого Создателя за счастье, дарованное ему. Открывая глаза утром и находя рядом спящую растрепанную Эмму, он выглядывал в окно, к небу и благодарил, а после поворачивался к ней, чтоб убедиться – не мираж ли она, не растает ли. Как удивительно соединила их судьба, и если в мире все предрешено, то каким же благородным был Создатель, каким он был добрым к ним. Ведь он сотворил их, такими… друг для друга, не увел жестоко в разные стороны, а приблизил на расстояние ладони, даровал встречу! Дар, только дар, самый щедрый на свете! * На службу Дмитрий прибыл не в лучшем расположении духа, он предвещал строгий выговор и самоуверенные словечки Макса в свой адрес, но как только он вошел в полицию, то нашел её в необыкновенном оживлении. По коридорам стояли какие-то люди в форме контрразведчиков, от капитанов, до полковников, они переговаривались друг с другом, с полицейскими, в их компании был Макс и он, приметив Дмитрия, кивнул в его сторону, что-то сказав седовласому полковнику. Отделившись от своей компании, полковник приблизился к Дмитрию и протянул ему свою руку. - Капитан Печков, рад знакомству, полковник Лихолетов, контрразведка, - сказал чрезвычайно довольным тоном тот. – Мы примем к сведенью ваш вклад в дело, не сомневайтесь! Далеко пойдете! - Благодарю, - растеряно произнес Дмитрий. И тут на него посыпались благодарности, поощрительные улыбки и полнейшее одобрение, но он не понимал, чем все это вызвано. Не заходя в свой кабинет, Дмитрий направился прямиком к Понятовскому, тот допрашивал Ларису Ковалеву, но как видно не очень успешно. Кивнув подпоручику, стоящему за стулом Ковалевой, Понятовский захлопнул папку с уголовным делом. Подпоручик поспешил увести Ларису, надев на её запястья наручники; ненавистно взглянув на Дмитрия, она остановилась перед ним, но ненадолго. Пропустив её в дверь, Дмитрий сел перед Понятовским и потерев глаза ладонью, озадаченно пробормотал: - Что происходит? Меня только что едва не чествовали как героя, что за ерунда? - Скромность не всегда уместна, Дим, - улыбнулся ему Понятовский. – Ты блестяще провел операцию, подарив контрразведке таких дельцов на золотом блюдце, а теперь удивляешься, что они тебя благодарят! - Кого я им подарил? Щуковский застрелился, а эти – так, мелочь, Лариса, уверен, ничего не скажет, а Феликс и эти двое ни черта не знают. В чем моя заслуга? – продолжая недоумевать, возразил Дмитрий. - Э, брат, да ты все проспал! – воскликнул Понятовский, ударив ладонями по столу. – Мы вчера нашли у Щуковского, признаться искали долго, в каблуке ботинка, записную книжку. А там все московские адреса, и не только московские, но и екатеринбургские, вот докуда они долезли. Макс сегодня выезжает в Москву, чтоб лично участвовать в арестах и делу конец! Лихо же ты все провернул, а то, что этот мерзавец застрелился – чепуха, не бери в голову. - В каблуке ботинка? – переспросил Дмитрий. - Да-с! Как его в морг стали забирать, туфля с ноги соскочила, ну я поднял, гляжу, а набойка-то необычная, я такие видел прежде, в одном военном музее, ну и сообразил. Удачно все вышло, а? - Удачно. Очень удачно, но это не моя заслуга… - пожал плечами Дмитрий. - Брось ты эту скромность к чертовой матери, ведь ты на него вывел, - вздохнул Понятовский, замечая в нем дух упадничества. Дверь в кабинет размашисто отворилась, и внутрь зашел Макс с покрасневшим от радостного волнения лицом. Он ободряюще хлопнул Дмитрия по плечу и сел на небольшой диванчик, стоявший рядом со шкафом для бумаг. - Черт меня побери, ты нас всех уделал, Дима! – хмыкнул Макс, закинув ногу на ногу. – Каков ты жук, уж прости за выражение! Так все обставил, ведь знал, шельма, чем все обернется. - Да… должно быть, - ещё не отойдя от столь ошеломительных новостей, кивнул сдержанно Дмитрий. – Ты едешь в Москву? - Именно так! А полковник Лихолетов, ну ты его видел, в Екатеринбург. Пока все в строгой секретности, но думаю, неделька-вторая и мы закроем их лавочку! - Я направлю наверх бумагу о том, что это благодаря тебе дело было раскрыто наилучшим образом, не сомневайся. И полковнику Ивлеву, думаю, он будет не против, - счел должным сообщить Дмитрию Понятовский. - Не надо. Я не хочу этого, - тут же сказал Дмитрий. – Не надо никаких бумаг. Я… пойду, мне надо провести ещё одну беседу с Власюком, надо работать. Не смотря на удивленные лица Макса и Понятовского, Дмитрий встал и вышел из кабинета до того, как они бы стали возражать и утешать его мнимой победой. Дмитрий, конечно, понял, что дело сложилось удачно, и преступники будут арестованы благодаря его усилиям, в которые ни Макс, ни Понятовский не верили, но теперь вопрос стоял иначе. Его беспокоил тот человек в экипаже у «Донона», тут к месту пришлись слова Эммы, и, заходя в свой кабинет, Дмитрий не переставал думать об этом. Штука была в том, что Щуковский действительно испугался более страшного человека, нежели вся полиция вместе взятая, и не смерти он боялся, а того, в каком виде она к нему придет. Это значило лишь одно: человек в экипаже был настолько могуществен, что его руки могли пройти и сквозь решетки, а уж там все зависело от фантазии. И тут была чудовищная оплошность! Щуковский знал его имя, знал его лицо, и мог бы мгновенно обрушить всю ту тайную систему, которую выстраивали, верно, десятилетия революционеры или другие заговорщики. Но Дмитрий не учел этого, он попросту не знал, с чем имеет дело, а сейчас понимание приходило к нему, вместе с горечью об утраченной возможности. Нет, он больше не корил себя в провале, уверенность полностью вернулась к нему, все встало на места. Он был блестящим сыщиком и не допустил ни одной ошибки, а выстрел Щуковского был вне плана, вне той игры, которую затеял Дмитрий, потому что там все обстояло более серьезно и фальшивые купюры лишь вершина, острие, айсберга, надвигающегося на Империю. Не смотря ни на что, Дмитрий был прав, он довел дело до конца, раскрыл его, вопреки чужому злорадству, благодаря ему Макс ехал в Москву, а Лихолетов в Екатеринбург, а значит именно он, только он, мог добраться до человека в экипаже, узнать его имя и понять, что, черт возьми, творилось в ту ночь в «Дононе». Сняв фуражку и перчатки, Дмитрий велел позвать к себе Власюка. Опустившись на стул, он достал из кармана пачку папирос и придвинул пепельницу к противоположному краю стола, положив рядом спички. Скоро подпоручик Синицын доставил ему Власюка, тот с совершенно изменившимся за ночь лицом, вернее с его гримасой, послушно и даже осторожно вошел внутрь кабинета, и скромно присел на краешек стула. - Можешь закурить, - сказал ему Дмитрий, протянув пачку папирос. - Благодарствуйте, Дмитрий Матвеевич, - сказал тот, быстро вытащив одну папиросу, не отказавшись все ж от такого удовольствия, вновь поражаясь тому, насколько этот офицер отличался от других. - Ну что, братец, подумал? Мое предложение ещё в силе, - пожал плечами Дмитрий. - Подумал, Ваше высокоблагородие, если б все так, как вы говорили, то пожалуй бы согласился. Правда ваша, мыкаться так пора мне заканчивать, и самому по-людски пожить охота, - признался тот, разглядывая папиросу, поблескивающую на кончике красным огоньком. – Нешто меня в ломбардный отряд возьмут? - Возьмут. У меня сегодня удачный день, мою просьбу исполнят, даже лучше, чем я рассчитывал, - подтвердил Дмитрий. – Тебя, братец, после моего слова куда угодно возьмут, но действовать надо без промедления. Согласен? - Согласен, - затянувшись папироской, выдохнув, с дымом, сказал Федька. - Я так и думал. Тебя сегодня же отпустят, можешь не сомневаться, - с улыбкой кивнул ему Дмитрий. Выйдя из-за стола, он подошел к окну, заложив руки за спину. Все-таки что-то подчинялось логики, а если знать дело или человека, то можно и просчитать, Дмитрий начинал это понимать. Рассудок никогда не подводил его и на этот раз, все сомнения полетели прочь, он верил в то, что Власюк сумеет исправиться, он не видел в нем конченого уголовника, а значит не все потерянно. * Оставшись одна дома, Эмма собиралась пойти в публичный дом, чтоб заявить о своем уходе, но ещё сомневалась, стоит ли так скоро менять место работы, ведь иного заработка у неё не было. Но собравшись, она остановилась перед дверью и присела на тумбочку, положив сумочку на колени. Она боялась, что опасения Дмитрия подтвердятся, и он с минуты на минуту вернется в полном расстройстве, а её не окажется дома. На лестнице послышались шаги, соскочив с тумбочки, Эмма бросилась открывать, но вместо Дмитрия, к квартире поднималась Василиса Никитична. В руках она несла небольшую корзинку, с купленными неподалеку от дома, в хлебной лавке, сахарными баранками и медовыми пряниками, слегка прикрытую вышитым полотенцем. Признаться, Василиса Никитична рассчитывала на то, чтобы застать Эмму одну, почаевничать и за разговором выяснить, как обстоят дела у её любимого сыночка. «Только этого не хватало», - вздохнув, подумала Эмма. В таком состоянии она запросто могла проболтаться будущей свекрови о проблемах Дмитрия на службе. Но было поздно отступать, не закрывать же перед ней дверь, в самом деле, и Эмма с вымученной улыбкой пригласила Василису Никитичну войти. Сама она, от греха, пошла на кухню, чтоб поставить чайник. Василиса Никитична выложив на тарелку принесенные сласти, села по-барски на стул, расправив юбку, и окликнула Эмму: - Как там у Митеньки на службе? В прежние времена, до тебя душечка, Митенька все-все мне рассказывал, а теперь только пару раз в неделю заходит и все ни о чем. Вернувшись с фарфоровым чайником, поддерживая его рукой с полотенцем за днище, Эмма, сдержанно улыбнувшись ей, вместо ответа, спросила, в каком виде она предпочитает сахар к чаю: песок или рафинад. Но Василиса Никитична отмахнувшись от чая, усадила Эмму рядом с собой и, мягко взяв её за руку, чтоб та не смогла никуда уйти и тем самым увильнуть от ответа, вновь повторила вопрос, но уже более напористо. - Все отлично, Дима на службе. Может чаю? – пробормотала Эмма, но Василиса Никитична деликатно молчала, и её молчание казалось каким-то укоризненным. – Я сама не знаю, что у него на службе, сегодня будет ясно. Ему ведь поручили одно дело… - Как интересно, что же это за дело, душечка? Расскажи, а то ведь от него не дождешься. Митенька вообще стал очень скрытным, а ты все наверняка заешь, - пожаловалась Василиса Никитична. И Эмма, не выдержав, рассказала. Она не могла врать своей будущей свекрови, да и какой смысл во лжи? Она, впрочем, имела оправдание, ведь Дмитрий мог возвратится в любую секунду, и тогда все бы открылось, если, конечно, все обстояло так, как ему казалось. Василиса Никитична слушала её молча, ни разу не перебив, что было на неё совершенно не похоже, лицо у неё оставалось спокойным, точно она вовсе не волновалась о своем сыне и это начало настораживать Эмму. Замолчав, она вновь предложила Василисе Никитичне чаю, но та решительно поднялась со стула. - Немедленно идем в полицию, я хочу узнать, что грозит Дмитрию, - провозгласила Василиса Никитична. - Не стоит, право… - растерялась в ужасе Эмма, представляя, чем это могло кончиться. - В таком случае я иду одна. Мне нечего стыдится своего желания позаботиться о собственном ребенке, ну а если ты считаешь неловким свое присутствие, то… - Василиса Никитична горделиво вскинув голову, хитро поглядела на невестку, намеренно не окончив предложение. Эмму ничуть не задели её слова, но при мысли о том, что станет, если Василиса Никитична придет в отделение одна, делалось дурно. Нет, такого ужаса она допустить не могла никоим образом, и Эмме пришлось безропотно сопровождать её. Она бы и сама, быть может, пошла к полиции, чтоб узнать, как дела у Дмитрия, но более деликатным способом; в сущности, ей не хотелось, чтоб он выглядел в глазах сослуживцев в неприглядном свете: одно дело приход невесты, а другое – матери. Если первое очень трогательно и вполне естественно, то второе, для офицера, воина, - смех. Но Василиса Никитична не понимала этого, на неё действовал только строгий тон Дмитрия, когда он начинал злиться на неё за излишнюю опеку и желание всюду совать свой нос даже там, где матери и не полагается, она становилась смирной, только этого с каждым разом хватало на более короткий срок. Эмма о таких премудростях не знала, да и какая у неё была власть над будущей свекровью? Повысить на неё голос у Эммы не хватало решимости. Они шли к отделению пешком, Василиса Никитична сперва хотела взять извозчика, но Эмма уговорила её пройтись, надеясь, что ходьба немного её успокоит и отвлечет. Она пыталась говорить с Василисой Никитичной на другие темы, но там перебивала её и постоянно возвращалась к Дмитрию. Закончив с Власюком, Дмитрий надел перчатки, с тем, чтобы пойти позавтракать в какое-нибудь кафе. В полицейскую столовую иди он не хотел, все без конца продолжали хвалить его, и это доводило до такой злости, что он был бы рад исчезнуть куда-нибудь, пока все не забудется. А ведь Понятовский ещё и бумагу собрался писать, тогда этот балаган мог затянуться на месяцы, и Дмитрия всякий раз внутренне передергивало от такой перспективы. Однако у полицейского отделения его ожидал не меньший сюрприз: невеста и мать. Эмма, позабыв обо всех неловкостях, остановившись, держа под руку Василису Никитичну, переглянувшись с ней, вопросительно уставилась на Дмитрия. Достав из кармана платок, он, сглотнув, вытер лоб, не представляя, что могло привести их в полицию, да ещё и вместе, в весьма странном настроении. Они были точно две кумушки из какой-нибудь местечковой повести Гоголя, хотя Эмма выглядела несравненно лучше всякой мещанки, и в этом их приходе было что-то трогательное. - Митенька, скажи, тебя же не уволят со службы? – бойко осведомилась Василиса Никитична. - Нет, - пожал он плечами, переведя взгляд на Эмму. – Все обошлось, то есть, все оказалось совсем наоборот. Мои труды имели успех, но… зачем вы пришли? Я бы и дома все рассказал. - Это она меня сюда притащила! – выпалила Эмма, отойдя от Василисы Никитичны. – Я ей говорила, что не стоит идти и все это глупости, но она заладила, как та сорока. Для чего матери бежать за взрослым сыном, когда у него есть невеста?! И вообще, ваши упреки в мой адрес, Василиса Никитична, неслыханная наглость! Я иду домой! Эмма и сама не знала, что на неё нашло, вдруг она так взорвалась, что привела в оторопь и Дмитрия и его мать, но, даже осознавая свой поступок, она не намеревалась извиняться перед этой женщиной. Василиса Никитична понимала, отчего Эмма так злится, но не считала должным с ней миндальничать, когда речь шла о спокойствии сына, она забывала обо всех этических нормах и, конечно, ошибалась, вредя в первую очередь своему сыну. Махнув рукой, Эмма заторопилась уходить, она не рассчитывала на то, что Дмитрий её остановит, ведь рядом с ним была вездесущая матушка, доставлявшая столько неудобств своей неизгладимой темнотой. Ведь Эмма и так волновалась за него и не переставала думать, а вчерашний день: нож у горла и отчаянье Дмитрия ещё не отошли в прошлое, и все это она вспоминала с содроганием. Нет, Эмма не рассказывала Василисе Никитичне о том, что и сама брала участие в операции, что пела в бордели и связалась с фальшивомонетчиками, она уклончиво обошла это стороной. И сейчас она хотела остаться одна, чтоб забыть нелепый поход в полицию и обвинения Василисы Никитичне в безразличии к Дмитрию. - Сыночек, ты же за ней не побежишь, надеюсь? – с нажимом произнесла Василиса Никитична. - Мама, шла бы ты домой, - вздохнул Дмитрий. – Что за фокусы ты вытворяешь? Я иду за ней, поняла? За ней! Услышав эти слова, Эмма обернулась. Она стояла у дороги, не веря своим ушам, Дмитрий выбирал её, хотя она не ставила перед ним такого выбора. Он готов был принять её сторону и принял, а Василиса Никитична вдруг, в этот день, поняла, теперь уже наверняка, что её сын больше не принадлежит только ей. Более того, Эмму он ставит с ней вровень, оценивая их поступки с одинаковой позиции, не отдавая предпочтение своей матери, когда должен в любой ситуации быть на её стороне только потому, что она его родила. Она не потеряла своего сына, он не перестал её любить, вот только с этого мгновения Василиса Никитична утратила над ним ту власть, что была прежде. Она больше не могла спекулировать его сыновними чувствами даже на ту малость, которую он ей позволял. Но если раньше она продолжала обманывать себя, убеждая, что Дмитрий все ещё тот маленький сыночек, то сейчас самообману пришел конец. В его жизни появилась женщина, не просто увлечение, а та, которая родит ему детей, которая позаботится о нем и Василиса Никитична поняла, что настало время отойти в сторону и больше не мешать своему ребенку. Глава седьмая Императрица Закончив со свадебным платьем, оно было полностью готово, Эмма, однако, не забирала его у швеи, чтоб на примерках накидки примерять её в нем, для общей картины. Самым любимым её занятием в последнее время были примерки, она постоянно что-то подправляла, делая небольшие замечания швее и та, понимая, насколько важно для Эммы венчание не спорила и нисколько не обижалась, исполняя все её прихоти. Дмитрий по просьбе Эммы согласился надеть на венчание летний белый мундир, хоть это и было не в правилах офицера. Но парадный (темно-зеленый) был не так красив, не так торжественен, как белый. А рядом с Эммой он хотел, как мог, выглядеть более гармонично, и потом свадебные фотокарточки должны были подчеркивать их единение во всем. Что могло подойти лучше к светлому, розовому платью, чем не менее светлый мундир? Марина тоже обещала быть на церемонии в светлом праздничном платье, вместе с Понятовским, впрочем, он, не меняя традиций, собирался идти в парадном кителе, как и пристало любому офицеру в знаменательные события. Что до Макса, так он укатил в Москву с арестами и вот уже пятый день о нем не были ни слуху, ни духу, и только новости, которыми милостиво делилась контрразведка с Дмитрием, говорили о том, что фальшивомонетчики уже за решеткой. Но самое сложное, вернее самое мучительное и кропотливое было впереди – бесконечные допросы, показания свидетелей и протоколы, протоколы, протоколы, превышающие своим числом собрание сочинений не только Пушкина, но и Достоевского. Дмитрий представлял насколько может затянуться московская командировка Макса, о присутствии на свадьбе не могло идти и речи. Макс, однако, не терял времени, и, оставляя дела, частенько закатывался в Тарусу, где продолжала гостить Александра Громова. Обыкновенные же дни, после службы, он зачастую проводил дома и слушал ворчание Ульяны, о том, что её все-таки могли бы позвать на свадьбу Густав Карлович и Натали, хоть бы и в Германию. Натали изредка писала Эмме о том, как замечательно ей живется в Грайфсвальде, как обходительна с ней сестра Густава Карловича и сколькими драгоценными подарками её уже успели одарить. На свадьбу она Эмму, конечно, не приглашала: слишком долгая дорога, и потом расходы, когда у подруги у самой на носу венчание и издержки по этому поводу. Да и сама Натали не знала, сможет ли приехать в Петроград, успеть к свадьбе, и ей не очень-то хотелось покидать так полюбившийся Грайфсвальд и замок, в нем она чувствовала себя настоящей царицей, со слугами, личным экипажем и автомобилем. У обеих подруг жизнь налаживалась, выравнивалась и в этом, подводя итог всему, они были единодушны. Эмма писала о Дмитрии, их квартирке и голубых занавесках, при этом не испытывая ни капельки завести к замку Натали и её экипажам. С детским восхищением она описывала свое впечатление от Зимнего дворца, от Великой Княжны Татьяны и её окружения, от принцесс и немного от Императора, а Натали читая это письмо, часто вскрикивала и хлопала в ладоши, представляя себя на месте Эммы. О, как бы Натали хотела попасть в Зимний дворец и выпить кофею с самим Императором и увидеть все убранство дворца, чтоб потом со снисходительной и горделивой миной рассказывать об этом всем своим знакомым и друзьям. Переписка увлекала их обеих, сперва они хвастали друг другу своими приключениями, как это бывало в московскую бытность, затем перебирали старые воспоминания, делились новостями о последних покупках, в большей степени Натали, а Эмма посылала в письме приложением рисунок платья и накидки. Свадебное платье Эммы вызывало в Натали некоторое негодование, слишком уж оно казалось ей простым, ведь Густав Карлович наставал, чтоб она сама была в грузном, затянутом в корсет, белом туалете. Натали его идея понравилась, она и сама представляла себе подобное платье именно так, и ни в коем случае не обычным шелковым мешком, каким казалось ей платье Эммы. Но Эмма ничуть не обижалась на Натали, а её слова вызывали лишь умилительный смех. И Эмма, вопреки всему, была рада, что Натали попала в хорошие руки и за её будущее уж точно не придется волноваться. В один из дней Эмма, вместе с Мариной вновь прибыла во дворец. На этот раз ей посчастливилось увидеть Александру Федоровну. Та, закончив с примеркой платья, для церемонии открытия мемориала на Марсовом поле, спустилась к Эмме. Кроткая, прекрасная в своем материнстве, Царица мгновенно очаровала Эмму. Она была с ней так ласкова и проста, что Эмма напрочь позабыла - с кем говорит, вернее, лишилась этого неприятного чувства робости и говорила сама же без всякой боязни. Все слухи о надменности Александры Федоровны мгновенно развеялись, и Эмма видела в ней какую-то особую, не известную ей доселе, добродетель, а в глазах милосердие сестры. Императрица не попросила её спеть, перенеся это на другую встречу. В Эмме, в первую очередь, её интересовала душа, качества характера, ведь Александра Федоровна боялась придворных интриг и сплетниц, которых среди фрейлин было немереное количество, потому-то её круг общения столь скоро по прибытии в Россию замкнулся на Анне Вырубовой. Одета Александра Федоровна была, к изумлению Эмму, чрезвычайно просто. Белая блуза, без всяких украшений, с небольшим вырезом, не доходящим до груди, а юбка – самая обыкновенная, с клиньями, широкая и длинная, была темно-синего цвета и с таким же поясом, скрепленным серебряной пряжкой. Никакой роскоши! Окажись она эдак одетая в какой-нибудь деревне, то ни один крестьянин не отличил бы её от простой русской бабы. В её чертах не было ничего немецкого или английского, она была крупной женщиной, немного полноватой от родов, но не тучной или какой-нибудь грузной. Волосы Царицы были уложены назад светло-коричневыми волнами, скрепленные шпильками-невидимками чуть ниже затылка, без диадем и изысканных заколок. На запястьях Александры Федоровны было несколько незамысловатых цепочек-браслетов, тонкие, едва заметные под краешком просторного манжета блузы и всего два кольца: по одному на каждой руке. Оба золотые – одно толстое, извилистое в незамысловатом узоре, другое – тоненькое с маленьким красным камушком, Эмма так и не поняла, какой он был породы, да и не особо об этом думала. Говорили они в Малиновом кабинете, в котором Императрица принимала гостей. Зал показался Эмме, и так оно и было, невообразимо нарядным, праздничным и по-царски торжественным. Казалось белый потолок и углы стен, точно юбка самой большой в мире модницы девятнадцатого века, просто утонули в золотистых рюшах – выполненных, надо сказать, нарядно, со вкусом, в стиле узорчатого барокко. Стены были обиты темно-красной (малиновой) тканью, и тут Эмма не могла не отметить, что именно такой окрас пристал царскому дому. На огромных высоких окнах висели протяжные малиновые портьеры с балдахином, убранные по бокам, чтоб не закрывать света. А над головой, по самому центру залы, висела большая позолоченная люстра, теперь выключенная. Под люстрой малиново-зеленый ковер, занимавший большую часть залы, мягкий и чистый, точно по нему никогда ещё не ступала человеческая нога и Эмме, по первой, была даже как-то неудобно по нему идти. По углам и вдоль стен стояли крытые коричневым лаком, резные, самобытные этажерки, со всяческими на них безделушками: там были и стеклянные статуэтки собачонок, и небольшие вазочки, и по-особенному разукрашенные блюда, одинарные подсвечники и тройные канделябры. Все стулья и кресла начисто в малиновой обивке, у небольших письменных и будуарных столиков, созданных на французский манер. Перед одним из окон стояла малиновая кушетка, на которой Эмма заметила распахнутую книгу, но не успела разглядеть названия, Александра Федоровна тотчас усадила её на стул у другого окна и сама села с другой стороны. В залу вошел камердинер в золотой ливреи и, поклонившись Императрице, выслушал её пожелания насчет чайной церемонии. Через несколько минут из царской кухни, на серебряном подносе тафельдекером был принесен фарфоровый чайничек, все, что необходимо для чая и несколько закрытых крышками блюд. Ему не составило труда накрыть небольшой столик и, открыв все блюда, удалиться. Эмма вовсе не хотела чаю, но вид аппетитных пирожных скрывшихся под крышками блюд, переубедил её, и она с радостью взялась за угощение, ровно, как и сама Александра Федоровна. - Танечка об вас столько говорила, не представляете. И Марии понравилось ваше пение, вы положительно всех очаровали, даже Государя, - произнесла Александра Федоровна с заметным акцентом, однако, не коверкая русский язык. – А ваш жених полицейский? Слышала о том, что недавно полиция арестовала фальшивомонетчиков. - Да, мой жених руководил операцией от начала до конца, - не без гордости за Дмитрия, призналась Эмма. – Капитан Дмитрий Печков. - Так вот кто ваш жених! Я за вас очень рада, видимо он действительно отличный следователь. Надо будет сказать Его Величеству, чтобы вы непременно пришли как-нибудь к нам вместе, - одобрительно кивнула Царица. – И передайте вашему жениху, что мне бы очень хотелось с ним познакомиться. - Он предан Империи, поверьте, Ваше Величество, и ненавидит всех этих революционеров, как и я… - с чувством проговорила Эмма, при этом покраснев и взволновавшись. - Это отрадно слышать, - протянув к Эмме руку, с благодарностью во взгляде, печально произнесла Александра Федоровна. – Эмма, я приглашаю вас сопровождать нашу семью на открытие монумента, вы же слышали о нем? - Слышала. Для меня честь сопровождать Вас. Вы не представляете, какое счастье для меня быть приглашенной во дворец, увидеть своими глазами Вас… Любой русский человек об этом мечтает, но я и мечтать не могла, что когда-нибудь смогу… Видеть Вас, говорить с Вами, не просто честь, а высшее удовольствие. Ведь я представляла Вас иначе, а Вы… превзошли все мои ожидания, - вдруг откровенно заговорила Эмма, нисколько не выбирая слов, будто перед ней была вовсе и не Царица. Но Александра Федоровна ничуть не смутилась её словам, она слушала Эмму внимательно, точно и не слушала, а прислушивалась к каждому её слову. Простодушие Эммы ей приходилось по-нраву, и даже путанная от волнения речь была столь искренней, что Александра Федоровна не могла не улыбнуться. - Я знаю, что вы могли обо мне слышать. Но вы не из тех, кто верит уличным пересудам, так и надо, - сказала она, когда Эмма замолчала и совершенно потерялась. – Вы знаете, Эмма, я так часто сталкиваюсь с непониманием и косностью, даже здесь, во дворце, среди фрейлин, что просто избегаю их общества. Но те годы, которые я провела, работая в госпитале,… сделали меня более выносливой, я очень много хочу сделать для России. Эмма не успела ничего сказать, дверь в залу тихонько приоткрылась, и на пороге показался мальчик четырнадцати лет в бело-голубой бескозырке и летнем костюмчике «под матроса». Сняв бескозырку, он легко смахнул волосы со лба на бок и подошел к Александре Федоровне. Красивый, хорошо сложенный, необыкновенно стройный и оживленный мальчик, повернув голову к Эмме, одарил её полуулыбкой и кивком, за которым последовал вопрос: - Добрый день, хотите отведать нашенских щей? - Ты опять попросил сделать щей? – с досадой покачав головой, проговорила Александра Федоровна. - Отличная еда! Мои солдаты едят щи, стало быть, и я буду их есть, - ответствовал юноша, и вновь повернув голову к Эмме, спросил: - А вы, будете? Эмма не могла понять, кто был этот мальчик, она прежде никогда его не видела, или, быть может, просто позабыла. Она, поднявшись, сделала реверанс, теряясь в догадках, кто бы это мог быть, но Александра Федоровна взяв её за руку, тут же усадила обратно на стул. - Алексей, мы пьем чай, не смущай, пожалуйста, нашу гостью, - попросила мальчика Царица. Тогда только Эмма и поняла, что этот мальчик ни кто иной, как цесаревич Алексей. Прежде она видела его всего несколько раз на фотокарточках в газетных статьях, но с тех пор он подрос и сильно изменился, стал более походить на мужчину, нежели на ребенка. Плотно сжатые, узкие губы, решительный лоб и чуть нахмуренные уверенные глаза, роднили его с каким-нибудь юнкером или молодым подпоручиком, но ему было всего четырнадцать лет. Лицо совершенно бледное, без румянца, словно обескровленное и несколько изможденное, от вечных болезней, было, однако, подвижным и улыбчивым. - Ваше Императорское Высочество… - начала Эмма, но Императрица деликатно её перебила, не давая полностью отчаяться в своем волнении. - Оказывается наша гостья, Эмма Францевна Блок, знает того самого следователя, раскрывшего дело фальшивомонетчиков. Она невеста этого следователя, - мягко произнесла Императрица, похлопав ладонью по сидению стула, стоявшего рядом. - Отлично, значит, я могу с ним познакомиться, в каком отделении он служит? Я приеду к нему и поблагодарю лично, - решительно произнес мальчик, присев на стул и закинув ногу на ногу, обхватив колено руками, сцепленными в замок, выдвинулся туловищем вперед, к Эмме. - После того, как мы откроем монумент, ты непременно поедешь в отделение, но не раньше, - вздохнула Императрица. – Я право же волнуюсь, как все пройдет, кругом столько заговорщиков, да-да, бэби, столько заговорщиков! Я это точно знаю, и не надо так скептически на меня смотреть! Мальчик виновато отвел глаза и вновь поглядел на Эмму. - Я согласна, Ваше Величество, сейчас много революционеров, - кивнула ей в поддержку Эмма. – Особенно эсеры и большевики… так мне рассказывал мой жених. - А он полицейский, не забывай, бэби, значит, так оно и есть! – радостно продолжила Александра Федоровна, строго поглядев на сына. Мальчика неимоверно заинтересовала фигура Дмитрия, он стал расспрашивать Эмму о том, как проходили аресты и разработка плана, надеясь, что она хоть немного в курсе. Эмма рассказывала о том, что знала без сокрытия, не утаив и то, что сама она помогала в поимке Щуковского, впрочем, ей было не по себе признаваться, где пришлось петь и с какой публикой знаться. Однако, Александра Федоровна не находила в этом ничего постыдного и напротив только подивилась тому, насколько хватило выдержки и смелости Эммы, ведь не ради удовольствия же та шла в публичный дом, а только для восстановления справедливости. И все-таки Эмме было нелегко говорить о многих вещах, она пытался подбирать слова, ибо перед ней был четырнадцатилетний мальчик, но Алексей просил ничего не ретушировать, в свои лета он был слишком развитым и серьезным ребенком. Он много читал, много говорил со своими учителями, в том числе с Жиляром, вступал в беседы с солдатами и крестьянами, не только в Царском селе, но и всюду, где бывал с отцом за годы войны. Но чаще ему приходилось оставаться дома, тогда он находил себе компанию лишь в сестрах. Но в то же время Алексей не переставал заниматься, читал газеты, сопоставлял факты и проявлял свои аналитические способности, уже ясно сознавая: кто друг, а кто – враг. Сейчас, когда Алексей слушал Эмму, Александра Федоровна с благоговением смотрела на своего ребенка, не упуская мгновения порадоваться за то, что он оправился от болезни и может свободно передвигаться по дворцу. Её тешил рассказ Эммы, вернее то, что это нравилось Алексею, и он смеялся над тем, как ловко попался Щуковский, над тем, как у него отскочила туфля и в каблуке была найдена записная книжка, не переставая поражаться выдуманному Дмитрием плану и все порываясь с ним встретиться. Монумент До открытия монумента оставалось всего четыре часа, Эмма прихорашивалась перед зеркалом и время от времени поглядывала на часы Дмитрия, лежавшие на туалетном столике. К одиннадцати она должна была прибыть во дворец, чтобы оттуда выехать к Марсовому полю вместе с Государевой свитой. Аккуратно уложив волосы, не делая никаких завитков и волн, зачесав свое каре за уши, прикрыв лоб густой челкой, она совсем немного подкрасила губы бледно-розовой помадой и надела на шею жемчужное ожерелье. Платье Эмма выбрала светло-серое, поскольку церемония хоть и была торжественной, но все-таки печальной. Август выдался холодным, и она решила, чтоб не замерзнуть, накрыть плечи теплой шалью, на тон темнее самого платья. До чего же ей хотелось, чтоб Дмитрий ехал вместе с нею, к тому же и Алексей желал поскорее его увидеть, но вся полиция обязывалась следить за порядком в особенности на тех улицах, по которым следовали экипажи Романовых. А Дмитрий сам вызвался в это время быть в рядах патруля, хотя его место было на Марсовом поле, вместе с приглашенными полицейскими чинов выше подпоручика. Понятовский принял приглашение и теперь занимался чисткой своего мундира и туфель, не понимая, однако, отчего Дмитрий предпочитал оставаться в тени в столь знаменательный день. Но, Дмитрий никогда не имел цели показаться в высшем обществе и слова Эммы, переданные ею от Императрицы и Алексея, воспринял довольно смущенно. Сидя на кровати, он наблюдал за тем, как Эмма крутится перед зеркалом и не мог оторвать от неё взгляда, вернее от её отражения. Она, замечая его пронзительно-восторженный взгляд, улыбалась ему и старалась повернуться так, чтоб её лицо в зеркальном отражении выглядело безупречно. - И все же жаль, что ты не придешь на Марсово поле, - проговорила печально Эмма. – После торжественного открытия монумента и почтения памяти погибшим воинам, будет выступать Блок, он прочтет отрывок из поэмы «Возмездие». Никогда не видела Блока, а ты, разве не хочешь его послушать? - С удовольствием бы послушал, но я на службе… - протянув руки к Эмме и обхватив её за талию, Дмитрий притянул её к себе и усадил на свои колени. – И все эти собрания не по мне… не люблю толпы, в ней мне неуютно. - Но учти, когда Алексей приедет к тебе в отделение, ты так просто не отделаешься! – хитро произнесла Эмма. – Я уверена, что он позовет тебя во дворец, а там…, впрочем, у них очень уютно, никакой толпы. Проводишь меня до дворца? - Безусловно, - кивнул он, коснувшись губами её шеи. Эмма выглядела восхитительно, не смотря на серость платья и шали, Дмитрий всю дорогу не мог отвести от неё взгляда, и когда они ехали в пролетке и когда шли по Дворцовой набережной, прогуливаясь ради собственного удовольствия, время ещё оставалось. Дмитрий ни разу не посмотрел ни на одного прохожего или прохожую, хотя кругом ходили молоденькие барышни в дорогих нарядах, все они не шли ни в какое сравнение с его божественной Эммой. Проводив Эмму до дворца, Дмитрий, развернувшись на каблуках, отправился в сторону Запорожского проспекта, по которому лежал путь от Дворца до Марсового поля. Ему не нравилось, что дорога к Марсовому полю и время поездки Царя было известно всему Петрограду, но поделать с этим он ничего не мог, и оставалось только быть начеку. Во дворце Эмму встретила Марина с пышной высокой прической, украшенной белыми лентами, вплетенными в её непослушные локоны. Она была в кружевном сиреневом шелковом платье, с короткой кофточкой поверх него, украшенной по воротничку горностаевым мехом. Царица ещё не спускалась, а Император в ожидании своей дрожайщей супруги проводил время в своей библиотеке, делая пометки в дневнике. Для церемонии он надел парадный мундир Сводного полка и рейтузы с лампасами. Татьяна сошла в холл первой, в темно-красном костюме: длинной прямой юбкой и пиджаке, застегнутом на все пуговицы с белой вставкой на груди. Волосы её были спрятаны под черную шляпку, без всяких украшений. На ней не было ни одного кольца и даже сережек. Вид Татьяна имела сосредоточенный и едва ли не грозный. Спустившись, она ласково поздоровалась с Эммой, поскольку с Мариной виделась с самого утра. После неё по лестнице сошел Алексей, выглядел он устало и как-то особенно измучено, но вида не подавал. В военном мундире, в форме ефрейтора, он казался ещё более старшим, плечи его были несколько согнуты, по всему из-за дурного самочувствия, но когда он перешел последнюю ступеньку, то мгновенно выправился по струнке. Татьяна тут же перевела на него свой взгляд и уже не выпускала его из виду до того самого момента, как они все разом ни покинули дворец. Эмма догадалась, что о состоянии Алексея знала лишь Татьяна, и видимо он сам попросил не рассказывать об этом Александре Федоровне до открытия монумента, чтоб не ломать планы. Перед выходом из дворца стояло открытое ландо для императорской четы, для детей же было приготовлены две закрытые кареты. В одну из них села Анастасия вместе с Марией и Ольгой, их сопровождала Вырубова. Эмме впервые довелось увидеть фрейлину Вырубову. Та вышла из дворца вместе с Царицей, опираясь на толстую крепкую палку, хромая и тревожно посматривая по сторонам. В целом Эмма не нашла в Вырубовой ничего отталкивающего, мягкие и добрые черты лица и какая-то по всей видимости чрезмерная набожность (в свободной руке она крепко сжимала четки с крестом), делали её похожей на монахиню, в светском одеянии. В другую карету села Татьяна и Алексей, а вместе с ними Марина и Эмма. Алексей занял место напротив Эммы, слева от сестры и как только карета двинулась с места, уставился в окошко. Перед ландо Императора ехала машина с охраной, а следом за последней каретой ещё один автомобиль, в котором сидели граф Фредерикс, доверенный и ближайший соратник Императора, и обер-гофмаршал граф Бенкендорф. Оба они были уже в летах. Однако Фредерикс совсем стар, в его восемьдесят лет ему в пору было посещать курорты и пить лечебную воду, однако он не мог оставить Николая, ибо понимал, не смотря на свою старческую забывчивость, доходившую едва ли не до полной рассеянности, что нужен ему, как советник, и просто собеседник. Бенкендорф выглядел более живо, да и лет ему было поменьше, всего-то шестьдесят четыре года, но в отличии от своего предка, шефа Третьего отделения, он не занимался ни полицией, ни политикой. Что ж, все изменилось и Бенкендорф не тот, да и Николай уже не Первый... Улицы были не многолюдны, все спешили к Марсовому полю, чтобы встретить Императора там, а не у своих домов или в уличной толчее. Городовые и выделенные к этому полицейские следили за порядком, по пешеходным дорожкам мерно прохаживалась на своих скакунах конная полиция, глядя по сторонам. Дмитрий, пройдя Запорожский переулок, приметил привязанных у столба двух лошадей, остановившись, он оглянулся в поисках полицейских и нашел их в булочной лавке, выбирающих себе пирожки. Чуть поодаль шла миленькая барышня в белом платье, с зонтиком толи от ветра, толи от солнца, а может просто для красоты. Свернув к Миллионной улице, Дмитрий сошел с дороги, слыша за спиной рев машинных двигателей. Пропустив кортеж, он учтиво снял фуражку и опустил голову перед ландо Императора и, было, вновь обернулся к привязанным лошадям, по правде они интересовали его больше, чем барышня в белом платье, но тут произошло что-то невероятное. Улица будто взорвалась, она, в самом деле, почти что, взлетела на воздух. Из окон нескольких квартир полетели стекла разбитые взрывной волной, взрывались стоящие неподалеку пролетки, припаркованные авто. Дмитрий не мог разглядеть, где эпицентр взрыва, что послужило причиной. Он просто оглох и, закрыв уши руками, видел только средь дыма и огня встающих на дыбы тех двух несчастных лошадей. Взрывы продолжались, но уже позади него, как он догадался, перед кортежем Государя, а ведь там была Эмма! Почувствовав на себе чужую руку, Дмитрий обернулся, перед ним с ужасно искаженным гневом лицом стоял молодой юнкер. Смуглый юноша, лет семнадцати, кивнул Дмитрию к лошадям и сам бросился туда. Достав из-за пояса, из ножен, грузинский кинжал, каму, юнкер одним ударом разрубил веревку, сдерживающую одну лошадь, затем и другу. - Скорее, надо узнать, что с Императором! – выпалил юнкер, и, лихо запрыгнув на коня, схватил его под уздцы и, пришпорив его, ринулся вперед, не дожидаясь, пока закончатся взрывы и сойдет дым. Автомобиль охраны остановился первым, вернее врезался в стену дома, водитель оглушенный взрывом попросту не справился с управлением. Кучер успел притормозить ландо, но, не имея права останавливаться, старался объехать машину, однако это ему не удавалось, лошади брыкались и старались вырваться из упряжки. Эмма едва успела что-то сообразить во всей этой кутерьме, при первом же взрыве, Алексей пошатнулся вперед, а Татьяна ударилась головой о стекло окна. Эмма только и успела схватить мальчика, они сидели друг напротив друга, и когда карету встряхнуло, они чуть не столкнулись лбами. За взрывами раздались выстрелы, одна из лошадей в упряжке кареты свалилась на бок, потянув за собой и карету. Обняв мальчика, Эмма, не успев закрыться рукой, вместе с ним повалилась на бок. Стекло окна, от удара о дорогу, треснув, впилось в её плечо, а от самого столкновения с землей, Эмма на несколько мгновений лишилась чувств. Из дыма, из домов, открывая двери выходили какие-то люди, вооруженные револьверами, они стреляли в охрану, выбегающую из первого автомобиля, убивая не медля и наповал. Словно демоны из Преисподней, обезличенные густым дымом, они шли не к ландо, а к карете, в которой находился наследник. Карета с принцессами и Вырубовой тоже повалилась на бок, лошади, истекая кровью, издыхая, царапали копытами каменную дорогу. Открыв глаза, не ведая, что происходит вне кареты, Эмма посмотрела на Марину, та, навалившись на неё, лежала без чувств, с порезанной щекой и раной над виском, похожей на царапину. Тогда Эмма тронула рукой Татьяну, та жмурясь от боли вцепившись в дверную ручку кареты, ставшую крышей, тщетно пыталась её открыть. Тут нашелся Алексей, на вид он был невредим, благодаря Эмме, он ударил дверцу ногой, из этого положения только так возможно было её открыть. Дверца поддалась и первой на поверхность выбралась Татьяна, а следом за ней Алексей. Император, выскочив из ландо в дыму, тщетно пытался найти своих детей, но заслышав выстрелы, схватил напуганную, едва не кричащую от ужаса Александру, за руку и остался на месте. Выбравшись из кареты с помощью Алексея Эмма, обняла мальчика, а Таня потянула их обоих к стене, самой ближайшей опоре. Марину пришлось оставить в карете, никому из них не было под силу вытащить её. - Это похоже на бомбежку, - проговорил Алексей, но Таня зажала ему рот рукой, чтоб он не говорил, ибо по голосу их могли отыскать. В дыму они увидели два силуэта, двух мужчин, те в серых пиджаках и надвинутых на лбы кепках, шли к ним, точно палачи к своим жертвам. С револьверами в руках, поднятыми и вытянутыми вперед. - Остановитесь! – выпалила Татьяна, выдвинувшись вперед. – Вы не смеете поднимать на Нас руку! Я, Татьяна Романова! В ответ ей только раздался смех, единственный звук от безмолвных палачей. Эмма понимала, что все слова Татьяны ничто в глазах убийц, она уже видела прежде таких безжалостных машин смерти, такой была Лариса, и никакие слова не могли образумить этих решительных, в своей звериности, ублюдков. Она только жалела, что не прихватила с собой раст-гассер, без него у них не было ни одного шанса. Отодвинув Татьяну, растерянную услышанным смехом, к убийцам подошел Алексей, он не знал, что делать и как с ними говорить, но счел своим долго не прятаться за юбку сестры, а самому взглянуть в лица этих людей. Наставив револьвер на грудь мальчика, один из них криво усмехнувшись и хихикнув, положил палец на курок. Взрывы прекратились, все стихло, только откуда-то приближались кони, их стук отвлек на пару секунд убийц, и Эмма бросилась к Алексею, оттолкнув руку с револьвером в сторону. В ответ убийца ударил её кулаком в лицо, и она упала на камни, в лицо её брызнула горячая кровь, кровь залила её волосы, а рядом свалился выстрелом другой убийца. Тот, кто обрызгал Эмму кровью, все ещё стоял, стараясь зажать перерезанное горло, но вскоре упал на колени, затем уткнувшись лицом в камни. Татьяна видела, как позади спин убийц появились двое всадников, как один из них резанул по горлу убийцы кинжалом, а другой – выстрелил в спину второго убийцы. Но этого бы не случилось, если бы Эмма так отчаянно не бросилась к мальчику, обратив на себя внимание убийц. Спрыгнув с лошади, Дмитрий бросился к Эмме, а юнкер ринулся к карете Императора. Так и не успев ничего сказать Эмме, едва завидев её полные слез глаза, Дмитрий услышал новые выстрелы и, спохватившись, помчался на подмогу к юнкеру. В дыму невозможно было разобрать - сколько убийц и лишь огонь полыхающего неподалеку взорванного автомобиля и горящего маркизета над окнами кафе становилось немного ясней. Дмитрий, остановившись перед перевернутой каретой с принцессами, вспоминал, что и за чем следовало в кортеже. «Ландо с Императором», - пронеслось в его голове, но из кареты послышался плач, отчаянный и беспомощный, обернувшись на звук, Дмитрий тотчас же и увидел одного из убийц. Тот как раз направлялся к карете, ведомый тем же плачем. Выстрелив в убийцу, Дмитрий только задел его плечо, в дыму невозможно было хорошенько прицелиться с такого далекого расстояния, а их разделяло шагов десять, не меньше. Положив револьвер в кобуру, Дмитрий бросился к раненному, но не растерявшемуся террористу. Выбив из руки убийцы оружие, Дмитрий опрокинул его на перевернутую карету и с размаху ударил головой о стекло. Какой же ужас овладел и без того насмерть перепуганными принцессами, когда страшная рожа, пробив собою стекло, в крови от порезов влезла внутрь кареты. Но убийца был уже без сознания и не представлял никакой опасности для княжон. Дмитрий, однако, вырывав его из кареты, оттолкнул к стене кафе, под горящий маркизет и обернулся в поисках другого, наверняка затаившегося поблизости бомбиста. На втором этаже доходного дома, стоящего против кафе, в окне блеснули два прозрачных стеклышка, точно от очков, в них то и дело вспыхивал огонь – отражение горящего маркизета. Дмитрий не задержав взгляд на этих стеклышках пошатываясь пошел к ландо, а когда все же вернул взгляд к окну, то там ничего уже не было. Он не мог ручаться, что вообще видел стеклышки и человека, или, кем-то отбрасываемую, тень, дым разъедал глаза, и картинка казалась выдуманной. У ландо Дмитрий увидел юнкера, отбивающегося от сразу двух террористов, револьверы их валялись на земле, один из убийц запрыгнул на юнкера позади, пока тот разбирался со вторым неприятелем лицом к лицу. Повернув голову, Дмитрий заметил стоящего у стены в безмолвии Императора с супругой. У Императора в руке была сабля, но он был настолько поражен случившимся, что не знал как себя повести, броситься на помощь юнкеру с саблей наголо и тем самым может поранить его самого, или… Дмитрий не дал Императору время для размышлений, выхватив из царской руки саблю, он с размаху ударил ею в спину повисшего на юнкере убийцы. Другой же, увидев окровавленную саблю, попросту отскочил от страха назад, тогда-то юнкер вцепился в его горло и отпустил лишь, когда свернул ему шею. Дым рассеивался, к ландо приближались городовые, улица оживала, ещё раздавались бессвязные, редкие выстрелы, но опасность миновала. Вытерев лицо рукавом, Дмитрий без всяких слов протянул саблю Николаю и, отдав её, отправился за Эммой. Следом за ним пошел и юнкер, смахивая ладонью кровь с разбитой губы, сверкнув глазами в сторону Императора и только усмехнувшись, дивясь малодушию или нерешительности Николая. Никто не старался успокоить ни Царя, ни Царицу, а вместо этого Дмитрий стал приводить в чувства Эмму, поднимая её на ноги, тут же молча предложил свою помощь юнкер. Юноша срезал с мертвой лошади седло и поставил его на землю, предложив Эмме сесть. Она плохо что понимала, ей досталось больше, чем княжне или царевичу, но не отказывалась от помощи и неотрывно смотрела на Дмитрия, а слезы все лились из её покрасневших глаз. Достав платок из кармана мундира, Алексей присел рядом с Эммой и приложил его к порезанному кровоточащему плечу своей спасительницы. - Мои родители… - только проговорил он, обращаясь к Дмитрию. - Живы, в порядке, - ответил ему Дмитрий, потрепав парня по волосами, в это мгновение – не думая о том, кто есть кто. - Я пойду к сестрам… - пробормотала Татьяна невнятно, речь её перебивалась дрожью. Она с трудом передвигала ногами, вся решимость, улетучившись, сменилась оцепенением. - Дима, там Марина… - прошептала Эмма, указав глазами на карету. Юнкер первым приблизился к карете, без раздумий он влез, с необыкновенной легкостью и гибкостью на боковую стенку, и через дверцу спустился внутрь. Он один, без всякой помощи поднял на руки Марину, однако с ней ему было не вылезти. Выпрямившись, он передал её в руки Дмитрия, принявшего бедную девушку снаружи. Дмитрий положил Марину на землю, прислонив головой к коленям Эммы и убедившись, что та жива и имеет пульс, оставил её, не приводя в сознание. - Я узнаю, не нужна ли помощь… – кивнув в сторону другой кареты, проговорил юнкер. - Постой, как тебя зовут? – обнимая Эмму, окликнул его Дмитрий. - Князь Вепхо Кахидзе, - ответил тот. – Ты – русский? - Русский. - Э нет, брат, ты тоже, как и я – горец, - вскинув гордо голову, заявил с победной ухмылкой Вепхо, крутанув в воздухе указательным пальцем. – Горец, брат! Георгиевский зал Несколько дней Эмма провела дома, её осмотрел царский врач, по настоянию самого Императора; она отделалась ушибами и заметным синяком на скуле, но это не слишком её заботило. Она никак не могла прийти в себя после покушения, боялась выходить на улицу и находила покой лишь в своих стенах. Дмитрий почти всегда был рядом с ней, взяв двухнедельный отпуск на службе, однако его несколько раз вызывали во дворец к Императору и только тогда он отлучался, покидая на несколько часов свою бедную Эмму. Она часами сидела, укутавшись в одеяло, в кресле, забыв обо всех предсвадебных примерках и швее. Её навещал и Понятовский, все-то время, будучи возле Марины, оказавшейся после покушения в Мариинской больнице. Была и Великая княжна Татьяна, вместе с Алексеем, их Эмма принимала, не могла не принять, они осыпали её благодарностями, приносили с собой корзинки с пирожными и были очень милыми, точно не наследники престола, а близкие родственники. Без конца они приглашали Эмму во дворец, но она отказывалась, не выбирая слова, не желая покидать свой единственный приют даже ради встречи с Царицей. Однажды приехал Дмитрий Малама, Эмма прежде никогда его не видела, он был один. Зашел в гостиную, стоял долго, молча, приводя и Эмму и Дмитрия в недоумение. Затем развернулся к ним, сказал только: - Спасибо… И ушел. Он не был робок, но не знал, как говорить и что, чувства переполняли его настолько, что и «спасибо» прозвучало сдавленно, хрипло, но он благодарил искренне, от всего сердца, так словно в этом одном слове заключалась вся его жизнь. Жизнь Татьяны – его жизнь. Монумент был открыт лишь одним Императором, с ним не было ни детей, ни супруги. Он, и несколько доверенных лиц, с утроенной охраной, прибыли на Марсово поле спустя несколько дней после покушения. Людей на открытие пришло мало, многие боялись повторения истории, поговаривали, что под монумент зарыта бомба с часовым механизмом, но все это было ложью. Перерезав ленточку, Царь произнес речь, и с монумента была сброшена ткань. То был терновый венок, вырезанный из мрамора, пронзенный по центру мечом. На переднем плане, на гранитном постаменте лежала офицерская фуражка с перчатками, как бы свисавшими вниз и раскрытый молитвенник – все из черного мрамора. Мгновенно разнеслись фотокарточки этого монумента по всем газетам и журналам, Дмитрий специально купил одну из таких газет для Эммы. Она сидела в кресле у окна, с пледом на коленях и читала статью о монументе, ей нравились слова Николая, о почтении памяти погибших воинов, и помощи солдатским и офицерским семьям, чьи близкие не вернулись с войны или стали инвалидами, не способными к труду. О повышении пенсий, которые, надо сказать, были повышены перед открытием монумента, но Император понимал, что когда экономика оправится от войны, следует вновь пересмотреть пенсии. Открыв дверь, в квартиру зашел Дмитрий, сняв перчатки, не разуваясь, он прошел в спальню и поцеловал Эмму, присев на подлокотник её кресла. - Снова был во дворце? – спросила тихо она, положив газету на колени. - Да, теперь не отделаться, придется идти в субботу. Мы приглашены в качестве важных гостей на какой-то важный прием, - сказал Дмитрий. – Будет Марина и Понятовский. Я рассказывал Алексею о Максе, о его работе над делом фальшивомонетчиков, так что и он приглашен, сегодня в Москву поехал человек с приглашением для него. - А что с теми убийцами? С теми, что остались живы? Они дали показания? – страшно проговорила он, опасаясь, как бы те не выбрались на свободу, хоть и предполагать это было смешно. - Следствие ведет охранка, а я не имею к ней отношение, но Император кое-что рассказал мне. Один из них говорит, что покушение было организовано Лениным, и это странно, потому что Ленин в крепости. Они все указывают на него, те двое выживших. Есть письма переданные Лениным через охрану, почерк его, но там говорится лишь о необходимости уничтожить Романовых, а не о плане убийства, - озадаченно говорил Дмитрий, обнимая Эмму за плечи. – Следствие продолжается, впрочем, судьба этих мерзавцев предрешена, их ждет казнь, как и Ленина. - Тогда хорошо, - облегченно вздохнула она. - Но я боюсь, что охранка упускает нечто важное. Я не уверен, но у меня есть такое чувство, - признался Дмитрий. - Ты говорил об этом Императору? - Говорил, но он верит в охранку, а это неразумно, учитывая по чьей вине погиб Столыпин, - качнув головой, Дмитрий поднял газету и пробежался глазами по речи Императора, записанной под фотокарточкой монумента. – Они знали, когда Император выехал из дворца, бомбы были с часовым механизмом, их положили в открытые пролетки и в окна машин за несколько минут до взрывов. Было заминировано три квартиры, две на одной стороне, одна – на другой… Всего семь бомб. Они не хотели взорвать Императора, для него были пули, а взрывы, чтоб обезвредить охрану и навести страху на народ, показать свои возможности. Убийц было десять, правда, двое из них пострадали от собственных же бомб: одному оторвало руку, другого – крепко контузило. - Кто-то из простых людей пострадал? – с ужасом вспоминая тот день, спросила Эмма. - Пять человек разорваны в куски… - ответил коротко он, тяжело вздохнув и помрачнев, опустился на колени у ног Эммы. – В который раз я мог тебя потерять… Отбросив плед в сторону, он уткнулся лицом в её колени, голос его дрожал, все эти дни он старался сдерживать себя, не печалить Эмму ещё больше, но и его выдержки наступил предел. Дмитрий не позволял себе представлять, как все могло обернуться, если бы он отправился, как Понятовский, к Марсовому полю, но когда Эмма спросила о жертвах, он вспомнил девушку с белым зонтиком, та была убита взрывом, окровавленное тело, не имеющее сходства с человеком, лежало под обломками пролетки, вперемешку с конским мясом. Он видел окровавленное платье, оторванные пальцы на дороге, сгоревший зонтик, его раздробленную деревянную ручку и знал, что не вынес бы смерти Эммы, если она оказалась на месте той девушки. Если бы её застрелили террористы, он бы не пережил… Один Вепхо бы не справился, почти ребенок, но храбрый воин, грузинский князь, как он помог Дмитрию, или Дмитрий помог ему, не важно… Эмма не думала о себе так, она боялась выходить из дому, но, ни разу не представляла себя мертвой, а сейчас, когда Дмитрий замер, обхватив её ноги, что-то бессвязно шепча, срывающимся, от едва сдерживаемых слез, голосом, она испугалась, задумалась. Какие-то мерзавцы, террористы, ради своих безумных идей - готовы были уничтожить целую семью, Династию, порушить Империю, но не только это. Они разрушали чужие жизни: прохожих, тех самых, что обратились в прах от взрывов, тех, у которых наверняка были планы, кто-то собирался жениться, как Эмма с Дмитрием, кто-то собирался к детям и только на минуту вышел в магазин за сластями, но они не вернулись в свои дома, никто из них. Прикрываясь жалкими лозунгами о свободе и равенстве, революционеры: бомбисты, эсеры, большевики, взрывали дома, стреляли в людей, приносили в дома ни в чем невиновных людей только горе и слезы. Петроград был в трауре, но кто-то в этот день праздновал победу… У Эммы не было слов, чтобы успокоить Дмитрия, она только подняла его голову и приложила ладонь к его горячей щеке, поджав губы. Ей трудно было вынести слезы в его глазах. Ничего так не страшило Дмитрия, как мысль о потере возлюбленной, одна только мысль ибо действие могло просто убить, в одно мгновение – где один, там и другой, вместе на земле и под ней. Но Эмма не могла умереть, не могла быть убита, ведь ничего ещё не произошло: ни свадьба, ни семейная жизнь, ни рождение детей, они так мало пробыли вместе, какие-то крохи, чтобы вот так все исчезло. Его божество смотрело на него, взирало своими чудесными голубыми глазами, и он не видел ничего кроме этой невообразимой, превосходящей в сотни раз цвет неба, голубизны. Дмитрий выполнил свой долг, спас Императора и всю его семью, но их жизни весили для него ничтожно мало по-сравнении с жизнью Эммы. И если бы ему пал выбор, кого спасать, кого защищать, то он бы ни мгновение не раздумывал. И глядя на него, Эмма знала, что он всегда сможет её защитить, защитить свою семью, любой ценой и что бы ни случилось, будет рядом в самый необходимый момент. Каждый раз, когда все висело на волоске, он каким-то необыкновенным образом оказывался рядом и спасал, точно его посылал Создатель. Он и сам был благодарен Высшим Силам за то, что они посылали его в нужный момент к Эмме, да и их встреча была точно предопределена свыше. Значит, кто-то следил, оберегал их души вместе, не разрывая их, ведь разрыв повредил, умертвил бы обе души, заставил их разорванные истечь кровью в тех местах, где появились бы рваные раны. - Как это может быть… потерять тебя? – болезненно сглотнув, проговорил Дмитрий пересохшими губами. - Знать, что где-то ты… без жизни, а я не помешал этому…. И даже мысль, нет, даже полмысли, всего половина её хуже, чем самая чудовищная пытка. Он был трогателен как ребенок, тот самый Дмитрий, что разрубил спину убийцы мечом, тот самый, что несся на коне по задымленной улице ни на мгновение не поддавшись отчаянью и малодушию. - Я знаю, знаю, что ты чувствуешь, - ответила чутко Эмма, опустившись рядом с ним на пол, на колени. – И меня убивает мысль о том, что я могу потерять тебя, ведь и ты… ты мог погибнуть, но мы живы, и мы, по-прежнему, счастливы… Я счастлива, когда ты со мной, когда я тебя вижу и знаю, что ничего дурного не приключится. - Что – я! Я – пустое, а ты… - проговорил он, обдавая жаром своего дыхания её лицо, но тут замолчал. Как глупы были его слова, как эгоистичны, ведь она любила его так же, как и он любил её, и её ужас был схож с его. Но он только сейчас это понял, только сейчас осознал, что и его жизнь важна, не для него, конечно, а для Эммы, и от его существования зависит её судьба. Он был самой великой её любовью, счастьем и высшим наслаждением, но и пыткой, и смертью, так крепка была их любовь, так невообразимо крепка… Опустив голову, он только приложил свои губы к её рукам, испытывая перед ней глубочайшую вину. * Макс не читал газет, все его время занимали допросы, но поехав в Тарусу, так и не дождавшись очередных выходных, он с удивлением заметил оживление на вокзале, люди перешептывались и переглядывались, то и дело, качая головами и облегченно вздыхая. Прибыв в Тарусу, он пешком отправился к дому, раздумывая, как лучше всего и деликатнее будет пригласить Александру с Танечкой в Грайфсвальд на свадьбу отца. Он не собирался настаивать на этом, но уже представлял, как они будут ехать в поезде, в одном купе, и, возможно, столь малое пространство как-то расположит к нему Александру, а долгая дорога заполнится доверительными разговорами. В лавке неподалеку от вокзала он купил бутылку испанского вина, чтоб распить за обеденным столом и разбавить скучную деревенскую жизнь сим изысканным дорогим напитком, вышедшим ему, без малого, в двадцать пять рублей. Августовская Москва и её окрестности погрязли в дождях, не скрылась от них и Таруса. Лиственные улицы, точно промокшие до нитки постиранные блузы, трепетали под даже самым легким дуновением ветра, раскачиваясь и обливая всякого прохожего накопившейся водой. Спрятанная под разросшимся пыреем земля на дорожках и в садах, при каждом человечьем шаге точно спрут втягивала подошвы ботинок и отпускала только, с таким хлюпом, будто они отклеивались от невидимых щупалец. Хлюп-хлюп, чвяк-явяк, хлюп-хлюп, что ни шаг – то вязь. Долго хозяевам приходилось отряхивать и очищать свои ботинки от грязи, забившейся в рельеф подошв, со складок швов между подошвой и кожаным чехлом. Иные, сбрасывая ненавистно-измызганную обувку на пороге, отдавали её слугам, а те уж садились на крылечко и ну давай начищать до блеску. Мокрые по брюхо сновали туда-сюда породистые, дорогие псы и обыкновенные дворняги. Ищейки таксы копали носами и передними лапами землю, бороздя клумбы, делая подкопы под розовыми кустами, не редко получая от рассерженных хозяев и их слуг оплеухи. Дождливый день ещё куда ни шло, можно было пережить в городе, сходить куда-нибудь под обширным зонтом, скрывшись под навесом пролетки, а потом добежать до дома, в гости или в ресторан, да и по магазинам, а в деревне одно мученье! Пожалуй, дождю были рады лишь те, кто любил и мог просидеть весь день под крышей, вглядываясь в размытый водяными потеками по стеклу пасмурный пейзаж. А ведь такие были! Они находили в дожде свою, особую, красоту. Среди таких любителей была и Танечка, она любила уединение, а дождь склонял её к раздумьям, сосредотачивал, тогда она садилась у окна и часами рисовала, делала наброски, но не дождливого пейзажа, а что-то свое, существовавшее в её воображении. Она рисовала развалины, сожженные дома, людей с вилами у этих домов и повешенных детей, Александра ужасалась этим её рисункам и часто спрашивала, отчего она их рисует. Танечка отвечала всегда одно и тоже, что все эти чудовищные вещи ей сняться. Такие сны бывали очень редки, но, всякий раз, одно становилось продолжением другого, она рисовала, точно писала страшную фильму. Эдак собрать все рисунки, соединить в пленку и проектор на экран, вот и кино. Александра не любила дождь, но в этот день, когда в Тарусу приехал Макс, погода выдалась неплохой, с раннего утра моросило, а после – выглянуло солнышко, и немного просушило намокший стол и лавки у дома. Позавтракав, Александра надев теплую вязаную кофту поверх темно-зеленого платья, зачесав свои рыжие волосы назад, вышла из дому, почтальон принес её свежую газету, он каждый раз день приносил ей, по её личной просьбе, «Петербургские ведомости», хоть она и жила в Москве, но читала только одно это издание. На первой же странице она увидела свежую новость, шокировавшую как её, так и всех жителей Империи: Покушение на Царя и всю Высочайшую семью». Прочтя заголовок и увидев на фотокарточке перевернутые кареты, Александра села на сырую скамейку и едва не выронила из рук газеты. В ней она прочла, взяв себя в руки, о том, что Царь, ровно как и его семья, жив и невредим, благодаря отверженности полицейского Дмитрия Печкова и юнкера Константиновского артиллерийского училища князя Вепхо Кахидзе. Говорилось ещё о фрейлине (почему-то журналисты именно так её окрестили) Эмме, предотвратившей роковой выстрел, но как-то очень смазано, не называя фамилии. Александра сразу догадалась, что с именем Печкова, а она запомнила фамилию Дмитрия, и потом Макс уже успел её рассказать в прошлый визит, благодаря кому он прибыл в Москву, может быть связана лишь одна Эмма. К тому же, Эмма в их короткое знакомство, показалась Александре очень сильной, а значит – вполне могла предотвратить какой-то там выстрел. В кого этот выстрел должен был прозвучать – сказано не было, но и без слов понятно, что в кого-то из Романовых. Завидев Александру, Макс ускорил шаг и громко поздоровался шагах в двадцати, но она только растерянно поднялась, держа в руке газету, не понимая, от чего он так весел. - Чертовски сырая погода, - провозгласил он, словно тост. – А я купил вина, надеюсь, вам понравится. В такую погоду только что вино пить, не то можно подхватить насморк! Можно глинтвейн сделать… Но чем ближе Макс подходил к Александре, тем страннее ему казалось её выражение лица, а подойдя совсем близко, он замолчал и нахмурился. - Покушение на Императора, - протянув ему газету, проговорила она. - Что? – поставив бутылку на траву, Макс взял газету и, пробежавшись по статье глазами, сам рухнул на скамейку. - Дмитрий? Черт, Дмитрий спас Императора! Ты это читала? Дмитрий! Ха! И он, поерзав на скамейке, ударил газетой по колену. - Читала, - кивнула с нервной улыбкой Александра, сев рядом с Максом. – А Эмма… уж не… - Она, да точно она! – отерев от волнения рот ладонью, подтвердил Макс. – Ох! Проклятые революционеры, всем им место на суку! А Дмитрий каков! Немедленно идем пить вино за его здоровье. - И за Императора! – поддержала его радостно Александра, только теперь осознав, что все обошлось. - И за него, - кивнул воодушевленно Макс, подняв бутылку с земли. В гостиной, на столе перед диваном, Александра увидела альбом для набросков Танечки, он был открыт на одном из рисунков. Танечка всегда датировала любые свои рисунки, то была её привычка. На рисунке был изображен подвал в нем страшная картина: лежавшие на полу в окровавленных одеждах Великие княжны, кровавые следы, оставленные их руками на стенах, Император, упавший на колени от пуль, царевич с простреленной головой, Императрица закрывшая свое лицо ладонью, падающая на спину, ещё какие-то люди рядом с ними… умирающие, убитые. Кто в них стрелял? Танечка изобразила лишь револьверы, направленные в них чьими-то руками, ими-то и заканчивался рисунок, края обрывался концом листа, а в уголке виднелась дата: семнадцатое июля. Сначала Александра не поняла, что это и подозвала к себе дочь, не обратив внимания на подпись. - Ты знаешь о покушении? – спросила она, выбежавшую из комнаты Танечку. - О каком покушении? – недоумевая, уточнила девочка, спускаясь по лестнице в гостиную. - На Императора. Кто тебе сказал? – положив на стол, рядом с рисунком газету, проговорила настороженно Александра. Подойдя к столу, Танечка посмотрела на заголовок и только пожала плечами, отодвинув газету в сторону. - Ничего не знаю… - ответила она. - Как не знаешь? А рисунок? – тут уж, разъедаемый любопытством, спросил Макс, подняв альбом Танечки. - Так это давнишний рисунок, видите дату, я его не сегодня рисовала, - забрав альбом, объяснила девочка. – С приездом, Макс Густавович. Я скажу прислуге готовить обед. «Странная девочка», - подумал Макс, не произнеся своих мыслей вслух. * В Зимнем дворце собрался весь свет Империи. Прибыли и князья и бароны и графы, и члены Государственной Думы, никого из них Дмитрий не знал в лицо, только догадывался, кто кем может быть. С Эммой и матерью, которая, к слову говоря, страшно обиделась на свою будущую невестку за то, что та не рассказала о встречах с Императорской семьей, он прибыл во дворец к десяти часам утра. Во всех залах, дозволенных Императором для собрания, до начала торжественной части, собралась тьма народу. Василиса Никитична совершенно растерялась, она боялась и посмотреть в сторону раздутых от собственной гордости чиновников в костюмах обвешанных орденами и лентами, на их спутниц в непомерно дорогих костюмах: жен и дочерей. Важные упитанные депутаты ходили по залам раздувая мясистые щеки, здоровались с себе подобными кивком головы и снисходительной улыбкой. Эмма не смущалась, она отыскала в толпе Марину, та была ещё бледна и как-то робка, не похожа на себя, она держалась за руку Понятовского, а позади неё стояли родители. Ливанов – в белом сюртуке, сосредоточенный, без обыкновенной улыбки на лице, и его жена в глазетовом пышном платье с открытым декольте, прикрывавшимся рубиновым ожерельем в золотой окантовке. Помахав рукой Марине, Эмма потянула за собой и Дмитрия и Василису Никитичну к ним. Николай Иванович, только услышав имена Дмитрия и Эммы от дочери, тут же схватил Печкова за руку и долго благодарил за спасение своего чада. - Всегда, в любое время, пока я жив, пока жива моя семья, я готов оказать вам любую услугу. Не услугу! Не услугу! Все, что вы скажите. Дмитрий Матвеевич, вы не представляете в каком я перед вами долгу! – говорил Ливанов, едва не переходя в крик. – Что только в моих силах! - Мы все перед вами в долгу, - вторила супругу мягким, певчим голосом Елизавета Сергеевна. – То, что вы сделали неоценимо. Пока Дмитрия осаждали Ливановы, Эмма обнялась с Мариной и успела перемолвиться двумя словами, как в зале появился Вепхо. Стройный, необыкновенно красивый, своей восточной красотой, смуглый юнкер, надев парадную форму своего училища, шел по залу, не обращая ни на кого внимания. Он был при том же кинжале, золотая рукоять камы блестела в ножнах изумрудами, переливаясь в освещении желтых ламп сотнями самоцветов. Дмитрий не виделся с ним с того самого дня, плохо разглядев юношу в дыму, но теперь его внешность поражала. Несколько горбоносый, с худощавым лицом, презрительным, хищным взглядом светло-зеленых глаз, он имел некое сходство с Максом Эккерманов. Дмитрий не сразу понял, в чем это сходство, но все же догадался – в хищности. Что-то ястребиное было в них обоих. Мгновение, второе и вот ястреб взмахнет огромными крылами и, согнув лапы, влетит над жертвой, захватывая её в когти. Вепхо был хоть и строен, точно молодая березка и невысок ростом, но таил в себе опасность, к нему нельзя было просто так подступиться и оскорбить без наказания. Рядом с ним шел другой горец – отец Вепхо. Такой же стройный, широкоплечий мужчина с выправкой, в красном бархатном кафтане в золотой тесьме, украшенный черным бархатом по бокам, из-под которого виднелась черная шелковая ахалухи в тонкой белой окантовке. Кафтан был стянут узким серебряным поясом, а черные кожаные сапоги, натертые до блеска, доходили едва ли не до колен. Черная борода князя с редкой проседью была небольшой, но густой и аккуратной и как-то царственно украшала его смуглое, покрытое двумя-тремя глубокими морщинами лицо. Князь Васо Кахидзе, как и его сын, шел вольно, не разменивая взгляды на посторонних, лишних лиц. Невольно все прибывшие во дворец, те самые раздутые чиновники и тщеславные дамочки, замолчали и обратили свои взгляды на двух грузин. Те же, не остановившись, чувствуя на себе десятки глаз, даже не взглянули в их стороны. Вепхо, точно знал куда идти, свернул к Дмитрию вместе со своим отцом, почти в ногу. - Я говорил тебе о Дмитрии, это он, отец! – воскликнул Вепхо. - Васо Кахидзе, - протянув ему руку и тем самым освободив от Ливановых, хрипловатым грубым голосом сказал князь. – Я пришел только для того, чтобы увидеть вас и пригласить в свой дом, Дмитрий. - Это честь для меня, князь, - сжимая его руку, Дмитрий опустил почтительно голову, но Васо его отдернул. - Я обращаюсь к вам как равный к равному, - размеренно произнес Кахидзе, кивком головы подтверждая свои слова. - Благодарю, за оказанную честь, - ответствовал Дмитрий, но его внимание отвлек человек, которого он тут же узнал. Мужчина с сигарой в руке стоял в компании депутатов, вернее окруженный ими, невзрачного вида, бородатый, в небольшом пенсне, в темно-сером костюме, белой рубашке со стоячим воротником, перевязанным узлом галстука уходящего в черный жилет. Имея обыкновенную внешность, ничем не отличавшуюся от любого депутата из его компании, он выглядел довольно самонадеянно и высокомерно, невдомек тем надутым индюкам, чинно расхаживающих по залу. О нет, в этом человеке было совершенно другое высокомерие – черное, страшное, отталкивающее, не смешливое, но в своем пределе карикатурное. Он держался так, словно все присутствующие не стоили и его ногтя, а каждое его слово должно было не меньше чем вписываться в Святое писание. Дмитрий не имел с ним личных контактов, но видел его фотокарточки не раз в газетах. Это был бывший председатель Государственной Думы Александр Иванович Гучков. Развернувшись в сторону Дмитрия, он сердито оглядел его с головы до ног, и презрительно усмехнувшись, скривив губы, вернулся к своим слушателям. Дмитрий же успел заметить, как дрогнули его пальцы, державшие в своей охапке сигару. Рядом с ним стоял, не меньшей меры раздутый и действительно грузный, зажиревший тип, с короткой едва заметной стрижкой полуседых волос, в залысинах надо лбом. Оплывшая жиром шея медленно перетекала в перистую грудь, будто набитую пухом, прогнутую едва ли не колесом, а небольшие усики над верхней губой придавали ему совершенно смешной вид. Он был в расстегнутом сюртуке, доходящем до колен, и был заметен в любой стороне залы, каждому, кто хотел его отыскать взглядом. И его Дмитрий знал, сей человек пришел на замену Гучкову и сейчас занимал кресло председателя Думы. «Родзянко», - подумал Дмитрий, не останавливая на нем глаз, да и внимание его все больше приковывалось к Гучкову, хоть тот и стоял теперь спиной. Среди прочих, однако, были и вполне приличные господа, вида приятного и располагающего. К таким относился и председатель Госсовета Иван Григорьевич Щегловитов. Среднего росту, крепкий, но, в то же время, не утративший стройности в свои лета, а ему было пятьдесят семь лет. Лицо его было хоть и приятное, но уж нисколько не мягкое, борода и опущенные к ней широкие усы, придавали ему свойственную и без того характеру строгость и решительность, так, что он временами казался точно на кого-то рассерженным. Брови его ползли к переносице, когда он на кого-то смотрел или выслушивал, даже если речь ему нравилась, и он был вполне расположен к собеседнику. В такой манере он и подошел к Дмитрию и Вепхо, представившись, высказал свою благодарность за спасенные жизни Монархов и изъявил свое желание видеть их обоих в своем доме. Не обошел он вниманием и Эмму, подивившись её смелости. Он был короток и не отнял много времени, предоставив очередь и другим желающим познакомиться с героями дня. Макс приехал почти к самому началу торжественной части, он был не один, вместе с Александрой и Танечкой. Узнав о приглашении, девочка так загорелось желанием увидеть Императора и всю его семью, что Макс оставив все дела в Москве, принял приглашение и немедленно выехал вместе с ними. Выглядел он превосходно, в парадном мундире, под руку с Александрой, сияя от счастья, что она согласилась на поездку и была с ним более близка, чем обыкновенно. Нет, она не позабыла о своем дорогом супруге, но с Максом ей стало как-то особенно тепло и доверительно, а будучи в Тарусе вдвоем с Танечкой, она стала замечать, что скучает без него. И восторг от того, что покушение на Императора не удалось, как-то раскрепостил её, она позволяла Максу ухаживать за ней за столом во время обеда и позволила потом, перед сном поцеловать свою руку, уже не отвергая мысли, что когда-то и возможно не так уж и далеко, они будут вместе. Макс так и не успел дойти до Дмитрия, всех приглашенных позвали в Георгиевский зал, и толпа смешалась, втискиваясь в двери. Дмитрий придержал Эмму и свою мать, оставшись в сторонке, пока залы не опустеют и тогда можно будет свободно пройти в двери, не будучи задавленным или просто помятым. - Забавно, - наблюдая за тем, как вваливаются в двери все эти депутаты, мгновенно теряя свой грозный облик, пыхтя и брыкаясь, расталкивая друг дружку спинами, заметил Дмитрий. - Вот так дворец, - пробормотала, наконец, Василиса Никитична, задрав голову и рассматривая потолки. - Сколько народу, а кто этот тип? - кивнув в сторону Гучкова, оглядывающегося на Дмитрия, теснясь к дверям, спросила Эмма, подойдя ближе к окну, чтоб ей ненароком не оттоптали ноги. - Гучков, глава партии октябристов. Вон видишь и Родзянко, да-да, тот тип похожий на борова, тоже в его компании. Редкие мерзавцы, - негромко ответил Дмитрий, подняв руку, он поправил волосы и коротко посмотрел на Эмму, взяв её за руку. - Мерзавцы? – переспросила Эмма, вглядываясь в их фигуры. - Кто знает, может он стоит за покушением, - шепнул ей Дмитрий. Эмма перевела на него расширенные от ужаса глаза и уткнулась губами в его эполет. При мысли о том, что она находится среди убийц, ей стало не по себе, но присутствие Дмитрия не давало ей окончательно отчаяться. Несколькими минутами спустя, они, без всякой толчеи, прошли в Георгиевский зал, где прежде ещё не были. К ним подошел Бенкендорф и попросил встать поближе к трону, где было и его место. У трона стоял и Вепхо с отцом и граф Фредерикс. Георгиевский зал был наряден, как и все остальные залы во дворце, но в нем стоял трон Императора, окруженный со всех сторон красными ступенями. Над троном высился купол, завершающийся вверху короной, а по обеим сторонам от трона было место, отведенное исключительно для особ Императорской крови, чуть в сторонке стояли особы приближенные и Императору. А уж потом, подальше, и все остальные. Зал был огромен, с бельэтажем, открытым в два этажа потолком. Повсюду стояли гигантские белые колонны увенчанные золотыми барочными узорчатыми капителями. Что не стена – то полотно с великолепно исполненной картиной. Вместо ламп свечи, столько свеч, что и не сосчитать, они производили на Эмму и Василису Никитичну ошеломляющее впечатление, ибо столько свечей сразу не видела прежде ни одна. Церемониймейстеры заняли свои места, когда зал окончательно заполнился людьми, тогда же все замолчали, и вновь открывшаяся дверь впустила Императора. Он шел под руку с Александрой Федоровной, за ним шел Алексей и Великие княжны, следом за ними братья Императора и остальные родственники. Их было много, не хватало лишь матери Николая, она осталась заграницей и обещала прибыть, как только оправится от сильнейшей простуды, подхваченной в дождливой Англии. Подойдя к трону и остановившись перед ним, Император, вместе с Императрицей, поприветствовал всех присутствующих, на что ему ответили оглушающими аплодисментами. Дмитрию совершенно неприятно было находиться в зале и слушать лицемерное хлопанье жирных ладоней заговорщиков, находившихся в числе приглашенных. Он стоял, потупив взгляд, не прислушиваясь к речам Императора, но когда вдруг прозвучала его фамилия, то он точно очнулся. - Сим указом, - говорил Император, взяв у одного из церемониймейстеров свиток с указом, - дарую капитану полиции Дмитрию Матвеевичу Печкову дворянство, а так же за проявленную храбрость, за подвиг перед Российской Империей награждаю Орденом Святого Георгия Второй Степени и Георгиевским Оружием. Дмитрий, сглотнув, посмотрел на Эмму, не зная, что надо делать в таких случаях, но она сама, оторопев, переглядывалась с ним, испуганно пожимая плечами. Повернув голову обратно к Императору, Дмитрий заметил в толпе побуревшее от злости лицо Гучкова и тут же все его смущение исчезло. Он чувствовал, что происходит нечто необъяснимое, что между ним и этим человеком, возможно причастным к покушению на Императора, начинается какое-то сопротивление, тайная война без имени и причины. О как ненавистно буравили Дмитрия глаза Гучкова, как он яростно сжимал кулаки, когда Император прикалывал звезду к груди своего подданного и вкладывал в руки палаш с георгиевской лентой, не обыкновенный, а золотой, инкрустированный, усыпанный бриллиантами с полным, на клинке, объяснением подвига. Таким оружием могли прежде удостоиться лишь одни генералы, и золотой палаш был первым в истории Империи подаренным обыкновенному капитану. - Одариваю князя Вепхо Кахидзе, за проявленную смелость и свершенный подвиг Орденом Святого Георгия Второй Степени и Георгиевским Оружием, с немедленным присвоением ему чина подпоручика, - продолжал Николай, но Гучков не отрывал взгляда от Дмитрия, не видя в юном воине никакой опасности для себя. - Потомственной дворянке Эмме Францевне Блок за необыкновенное мужество, за любовь к Отечеству и преданность Царской Династии, за спасенную жизнь наследника престола Великого князя Алексея Николаевича присваиваю Орден Святой Екатерины Второй Степени, - торжественно провозгласил Император, однако на этот раз с подушечки, которую держал один из церемониймейстеров, Орден взяла Александра Федоровна, она же, подойдя к Эмме приколола его к платью и заглянув в испуганные голубые глаза, крепко, с признательностью сжала её руку. - Ваше Величество, - прошептала Эмма, увидев в её глазах слезы. Та, приблизившись к Эмме, шепнула ей в ответ: - Вы наш ангел-хранитель, Эмма. Обернувшись к залу, точно чужая, Александра Федоровна вернулась к мужу, не проронив ни одной слезы. Эмма была поражена выдержкой Императрицы и разделяла её отчуждение от такой публики. То были странные люди, завистливые и лживые, корчившие притворные мины восторга, за спиной же попирая все святое, что только было у человека последними словами. После церемонии Дмитрий с Вепхо и его отцом отправился с Императором в его библиотеку, а Эмма, вместе с Василисой Никитичной следом за Царицей в Малиновый кабинет. Василиса Никитична не переставала разглядывать залы, но теперь, после награждения её сына и Эммы, она воспылала за них гордостью. А уж когда Императрица подарила ей бриллиантовые серьги в знак благодарности за такого сына, то и вовсе расчувствовались, и всплакнула, долго утирая глаза платочком. Эмма была рада покинуть Георгиевский зал и избавить себя от завистливых взглядов со всех сторон. Она присела в малиновое кресло и пила кофе, беседуя с Императрицей о предстоящей своей свадьбе, и каково же было её счастье, когда Александра Федоровна протянула ей бумагу, в которой значилось, что кроме всего прочего Эмме выдается приданое размером в три тысячи рублей. - Теперь я могу купить Дмитрию перстень по случаю помолвки, - проговорила растроганно она, сжимая в руках бумагу. – И не беспокоиться насчет всех издержек. - Вы ни о чем не должны беспокоиться, Эмма, мы все перед вами в долгу, - отвечала Александра Федоровна. – Вы спасли моего ребенка… С тем, она достала из черного ящичка небольшого резного стола синюю бархатную коробочку и, открыв её, преподнесла Эмме платиновую брошь в виде ангела, инкрустированного россыпью маленьких бриллиантов. Эмме неловко было принимать столь драгоценные подарки. Алмазный орден и брошь стоили огромных денег, каких Эмма никогда в жизни не видывала, но невозможно было отказаться от такой чести. Поздней, покинув дворец, Эмма с Дмитрием и Василисой Никитичной ехали домой, через Миллионную и Запорожский переулок. Дмитрий рассказывал о том, что Император в личной беседе предложил ему и Вепхо службу в охранке, но оба они не решились. Дмитрий хотел продолжать свою службу в полиции. А Вепхо ещё не определился с тем, куда поступать ему, но изъявил желание отправится в то же отделение полиции, чтобы работать вместе с Дмитрием. Но все их разговоры смолкли, когда они ехали мимо разрушенных взрывами улиц, забросанных цветами и траурными венками в память о погибших. Эмма обняла Дмитрия за руку и с затаенным ужасом глядела на разрушения. Неподалеку от места, где перекинулась карета, Эмма увидела офицера, стоящего у осколков пролетки. Он сжимал в руках измятую фуражку, голова его полностью седая была опущена, уронена на грудь. Он поднял глаза на секунду, глядя на проезжающих мимо. Эмме этот человек показался знакомым, но лицо было так искажено от боли, что она не разобрала, где видела его прежде. Она не знала, что вот уже который день он с раннего утра приходил к этому месту и стоял до поздней ночи, ни с кем не разговаривая, и только дворник изредка подходил к нему и подносил кружку горячего чая. Один только взгляд этого разбитого офицера так растревожил сердце Эммы, что она не заметила, как по её лицу потекли слезы. Василиса Никитична перекрестившись, тяжело вздохнув, протянула Эмме платок и погладила её по коленке. - Это все забудется, душечка моя, - мягко проговорила Василиса Никитична. - Но это не должно забываться, нет…, такое нельзя забывать. И тот страшный февраль, и тот августовский день, иначе забыв мы потеряем человеческий облик, - сглатывая слезы, ответила Эмма. Заключив Эмму в объятия, Дмитрий прижал губы к её виску, разделяя каждое её слово. Пролетка все удалялась от офицера, но держа Эмму в объятиях, Дмитрий смотрел туда, назад, на скорбную статую потерявшего все мужчины и знал, что он мог бы оказаться на его месте в тот день. Свадьба День свадьбы был назначен на двадцать седьмое сентября, стояла хорошая летняя погода, августовские дожди закончились и даже туманный Петербург воссиял солнцем. Василиса Никитична сама выбрала церковь для венчания, руководствуясь её названием. То была церковь Дмитрия Солунского на Первой Никитинской улице, не так давно возведенная в начале правления Николая Второго. Простенькая, голубая деревянная церковь понравилась и Эмме и Дмитрию, они не хотели ничего помпезного, а в этой виделся и уют и что-то особенно трогательное для такого дня. Перед венчанием Дмитрий ночевал у матери, чтоб увидеть свою невесту только перед церемонией, на этом тоже настояла Василиса Никитична. По такому случаю, она пошила себе кремового цвета платья из глазета и сходила в парикмахерскую ранним утром, чтоб сделать прическу. А Эмма занималась рестораном, выбирала блюда на празднование, пробовала различные виды тортов и остановилась, однако, на самом обыкновенном «Наполеоне», вместе с Дмитрием она отыскала неплохого молодого фотографа держащего салон в Аптекарском переулке. Вместе они разослали приглашениям всем, включая и Натали с Густавом Карловичем, которые свершили обряд венчания в Грайфсвальде неделей ранее. Макс с Александрой присутствовали при этом, но вернулись пораньше, чтоб успеть на венчание Дмитрия и Эммы. Эмма проснулась ранним утром, чтобы все успеть до того, как за ней приедет Дмитрий. Час ушел на завивку волос: она, страшно волнуясь, покручивала волосы горячими щипцами, но их все никак не удавалось уложить ровными волнами, оттого Эмма нервничала и переделывала все снова и снова. А Дмитрия тем утром ждал весьма пренеприятный сюрприз, к восьми часам, пока Василиса Никитична была в парикмахерской, явился курьер и передал ему записку от… Гучкова. В ней были незначительные поздравления со свадьбой, и чуть ли не приказ явится к набережной Мойки для какого-то разговора. Надев белый мундир, чтоб не переодеваться после встречи, Дмитрий вложил в кобуру «Наган», прикрепил к поясу ножны с палашом и Орден Георгия к кителю с левой стороны груди, и отправился на встречу. Взяв пролетку, он скоро доехал до Мойки и вышед остановился на мосту у парапета, неподалеку от большого трехэтажного дома в своей масштабности похожего на дворец. Он не имел ни малейшего понятия, зачем понадобился Гучкову, и, не смотря на свое нежелание встречаться с ним, не стал пасовать. Нет, в какой-то степени ему было даже любопытно, что за повод способствовал такому приглашению. А главное, как удачно выбрано время, в день свадьбы, видно для того, чтобы подпортить настроение или разозлить, словом, ничего положительного от этой встречи Дмитрий не ждал. - Дмитрий Матвеевич, - окликнул его незнакомый голос, Гучков, перейдя дорогу, остановился позади него, постукивая о камни тростью. - Прекрасное утро, не правда ли? – не обернувшись к нему, произнес с усмешкой Дмитрий. - Вы не узнали меня? – прочистив горло, произнес хрипловато, простужено Гучков. - Отчего же не узнал? Конечно, узнал, - пожал плечами Дмитрий, на сей раз, развернувшись всем туловищем к нему. - Мы не успели познакомиться. Я лишь хотел поздравить вас с Орденом и предстоящим венчанием, - с деланным благородством сказал тот, выпятив грудь вперед. Выглядел Гучков не самым лучшим образом, нос у него покраснел от насморка, а лицо и без того слишком напыщенное сделалось каким-то уж слишком карикатурным и с него вполне можно было рисовать портрет самодура для детского журнала. Всклокоченные волосы отросшего бобрика то и дело воротились в разные стороны от теплого ветра, но это только раздражало Гучкова, он то и дело их поправлял мокрым платком, которым то и дело отирал нос. - У вас был целый месяц, чтобы поздравить меня, но вы избрали именно этот день, господин Гучков. Впрочем, я тронут до глубины души, не каждый день доводится встречаться с бывшим председателем Государственной Думы, - проговорил с не исчезающей улыбкой Дмитрий. – А вам, как я вижу, нездоровится? Простудились… климат… - Да, в Петрограде несносный климат, - кивнул тот, как-то напрягшись от весьма дурно начатого диалога. – Слышал, Император предлагает вам должность в Охранном отделении, вы отказались? - А вы бы хотели меня там видеть? Если – да, то я не могу вам отказать в этом удовольствии. - Нет, я… сам не люблю охранку и считаю, что такому честолюбивому человеку как вы, там не место, куда лучше простая полиция, - тут же произнес Гучков. - Ну и как я вам? – вдруг спросил Дмитрий. - Что, простите? - Вы же пришли оценить меня, так оценивайте, но позвольте и мне узнать эту оценку, - положив руки на парапет, Дмитрий, заглянув в воду, точно ему был не интересен разговор. - А! Так вот в чем дело, вы не правильно меня истолковали, - захохотал тот, но Дмитрий расслышал в этом хохоте чрезмерную натугу. - Вы, Александр Иванович, не Библия, чтоб вас толковать, - на мгновение подняв глаза к небу, усмехнулся Дмитрий. - Довольно грубо с вашей стороны… - Да, простите, - кивнул согласно Дмитрий. – А вы неважно выглядите, вам бы подлечиться, нельзя запускать здоровье, вот, кстати, больница, загляните, а мне пора возвращаться. Всего доброго. Бегло пожав руку Гучкова, Дмитрий повернулся к дороге, выжидая, пока проедут автомобили. - Дмитрий Матвеевич, это психиатрическая больница, - с насмешкой поправил его Гучков. - Я знаю, - коротко ответил он, тут же шагнув через бордюр. Расставшись с Гучковым, Дмитрий поехал к Мейху, чтоб осведомиться насчет его присутствия на венчании. Мало ли что, вдруг тот заболел или ещё чего, Дмитрий не хотел никаких новых сюрпризов. Доехав до Аптекарского переулка, он зашел в фотографический салон, но тот оказался заперт, тогда Дмитрий нажал на звонок, услышав в прихожей шорох. Дверь открылась через какие-то доли секунды и на Дмитрия пахнуло невообразимо резким парфюмом, точно кто-то брызнул в лицо прямо из флакона. Но никакого распылителя не оказалось, такой душистый запах исходил от самого Мейха. В черной жилетке и белой рубашке повязанной тоненьким бантом, с черными нарукавниками, и в отутюженных брюках, Мейх предстал перед Дмитрием. Опустив глаза на ноги Мейха Дмитрий обнаружил у того на ноге всего один носок и полное отсутствие штиблет. - Проходите, Ваше высокоблагородие, милости прошу-с, - учтиво раскланиваясь, проговорил фотограф. – Желаете чаю или чего-нибудь покрепче? - Ничего не желаю, - качнул головой Дмитрий. – Просто… - Понимаю! Понимаю! – перебил его тот. – Пришли-с дабы убедиться, что я приеду на венчание. Не извольте переживать, приеду, непременно приеду, Ваше высокоблагородие. Прошу-с, проходите, коньячку, а? Перед таким событием, исключительно для успокоения нервов! - Давай, - махнул рукой Дмитрий, проходя в салон. Он вовсе не волновался из-за венчания, но встреча с Гучковым несколько рассердила его, впрочем, он знал, что говорил правильно и вышел из их встречи более победителем, нежели побежденным. У зеркала, висящего на стене, стоял небольшой столик, на котором Дмитрий увидел несколько флаконов с мужскими духами, брильянтин и пару мелких расчесок – одну для волос, другую – для усиков. У Мейха, надо сказать, были тоненькие щегольские усы, за которыми тот старательно ухаживал и они как нельзя лучше шли к его озорным горящим карим глазам. Вернувшись с коньяком, Мейх наполнил бокал для Дмитрия, сам же не выпивая в виду скорой работы. И когда Дмитрий взял бокал, он немедленно вернулся к зеркалу заканчивать свой марафет. Напомадив волосы, Мейх завил кончики у висков вверх, зачесав один пробор посредине, ото лба до макушки. - Надо же, я к венчанию так не готовлюсь, как вы… - отпив немного коньяка, пробормотал смущенно Дмитрий. - Да-с, облик – есть все, для привлечения клиентуры, милостивый государь, без него никак, - повернувшись к Дмитрию, простодушно ответил Мейх. – Вам-то это ни к чему, у вас вон какая штука имеется, - указав глазами на Орден, объяснил с лукавой усмешкой он. - Да. Думаете зря надел? - Что вы! Ни в коем случае! – воскликнул тот. – А позвольте полюбопытствовать, за что сия награда, вы, должно быть, совершили подвиг, на войне? - Нет, я не воевал. Это… за другое, - проговорил коротко Дмитрий, но Мейх ожидал более подробного рассказа: - Покушение на Императора. Я был рядом и… - Каков я болван! – хлопнув себя по лбу, завопил Мейх. – Дмитрий Печков! Ну конечно же, тот самый Дмитрий Печков! Да вы настоящий герой, я вам обещаю самые лучшие снимки, каких вы не найдете ни в одном салоне! Какая честь, боже мой, какая честь! Погодите, я вам вынесу коньяк получше, и выпьем вместе! Дмитрия чертовски развеселил забавный фотограф, и он выпил с ним хорошего коньяку, начисто позабыв о неприятной встрече. Но задерживаться было некогда, предстояло много дел, а самое главное - забрать Эмму в церковь и Дмитрий хотел сделать это в лучших традициях. Надев подвенечное платье, ливнем струившееся по хрупкой фигуре, Эмма приколола к нему, на грудь, Орден Святой Екатерины на красной ленте обрамленной серебряной каймой с вышитой подписью «За любовь и Отечество». Подняв с постели шелковую накидку, Эмма аккуратно продела руки в расширяющиеся от локтя до запястья рукава, сковав её на талии серебряной заколкой в форме изогнутого кленового листочка, она приблизилась к зеркалу и подняла с туалетного столика красную помаду. Церковь не приветствовала макияж, но Эмме было все равно, то был её праздник, а венчание – формальность. Накрасив губы, тщательно прорисовав контуры, Эмма напудрила щеки и подвела глаза. Она была прекрасна, как и любая невеста в день свадьбы, идущая под венец с любимым мужчиной. Но Эмма венчалась не просто с любимым, он был единственным, избранным – навеки и неотрывно. Набросив на голову прозрачную белую сетку, вышитую цветочными узорами, она услышала, как к дому подъехала пролетка, как застукала копытами лошадь, и отчего-то засвистел, точно Соловей-разбойник, извозчик. Сбросив с головы фату, Эмма подбежала к окну в гостиной и, отогнув голубую занавеску, выглянула вниз. Дмитрий стоял у огромного ландо, отделанного белыми бантами, черного лакированного, открытого с обеих сторон с опущенными навесами. В банты были вплетены белые розы и каллы, сам он в белом мундире смотрел в свои окна, ожидая, когда дернется занавеска и покажется неземной красоты лицо его Эммы. Извозчик, одетый в парадный фрак, с черным цилиндром на голове, сидел за упряжной двух белых коней, украшенных розовыми лентами, с бубенцами. В ландо, на сидении была плетеная корзинка с бутылкой шампанского и двумя хрустальными бокалами, точно в сказке. Эмма едва не обомлела, Дмитрий, увидев её чудесное личико за стеклом, ступил вперед и, сняв фуражку, поклонился, протянув к ней руку, на его губах сияла очаровательная кроткая улыбка, но внутри царило полное смятение. С замиранием сердца, с какой-то необъяснимой внутренней болью он считал мгновения до венчания, содрогался от каждого движения Эммы, от её руки отгибающей занавеску, от её взора и наконец – взрыв – лицо возлюбленной исчезло в глубине комнаты. О сколько бесконечностей прошло в эти несколько минут, пока Эмма надевала туфли и спускалась к ландо. В руках она держала золотистую коробочку и только вышла из парадной, как Дмитрий бросился к ней. Но Эмма вместо объятий с трогательным волнением открыла коробочку, в которой лежал золотой перстень с большим рубином. - Дай руку, - попросила она. Стащив перчатку, Дмитрий, изумленно глядя в её глаза, протянул Эмме правую руку. Взяв в горстку пальцев перстень, Эмма надела его на безымянный палец Дмитрия и выронив коробочку, сделала шаг навстречу; прижавшись друг к другу, они стояли держась за руки – стройные, хрупкие, влюбленные, предвенчальные. - Едем венчаться! – поцеловав обе руки Эммы, взглянув на неё исподлобья, выдохнул Дмитрий. Словно два подростка они взбежали в ландо и, захлопнув дверцу, обтянутую с внутренней стороны красным бархатом, а с внешней – черной кожей, Дмитрий обхватил рукой Эмму и крикнул извозчику: - Трогай! Ландо двинулось с места, зазвенели бубенчики, Дмитрий взял бутылку шампанского и, открыв его, пробка с грохотом отлетела в сторону, заливая руки пенистым напитком, наполнил бокалы. У церкви столпилось столько народу, что Эмма с Дмитрием, развеселые и пьяные шампанским, не сразу разобрали, откуда взялась такая толпа, но присмотревшись, заметили Императорский кортеж. Николай, в окружении камер-козаков, стоял у входа в церковь, докуривая папиросу, рядом с ним был Алексей и Макс Эккерман, втроем они о чем-то говорили. Василиса Никитична говорила с Императрицей, а Великие княжны дружно хихикая, шли в церковь, чтоб не стоять вот так перед людьми и не смущаться под их восторженными взорами. Бледный Мейх разворачивал свой фотоаппарат на треноге к церкви, чтоб запечатлеть молодожен, сразу после венчания, но он и не представлял, что ему доведется увидеть Императора вместе со всей его венценосной семьей. Следом за ландо, страшно волнуясь, чтоб не опоздать, ехали Понятовский и Марина, они прибыли на церемонию самыми последними. Только Эмма с Дмитрием сошли с ландо, как толпа расступилась, пропуская их к церкви. Эмма, держа под руку Дмитрия, тревожно озиралась по сторонам, в глубине души она надеялась, что отец с матерью прибудут на венчание и даже послала им телеграмму указанием времени и места, но… их не было. - Пора, господа! – крикнул Макс, кивнув на церковь и отыскав Александру с Татьяной, сопроводил их внутрь, однако вернулся за Дмитрием. - Пошли, брат, все готово, - сказал он, оттягивая Дмитрия от Эммы. – Встретитесь там! - А как же… - запротестовала Эмма, понимая, что её саму некому будет вести к алтарю и она, точно сирота, должна будет идти сама. – Дима… Макс… - Все, все! – пожав её руку, дружески улыбнулся Макс. Василиса Никитична поспешно отстранила Эмму от Дмитрия, бросившись сыну на шею, заливая его китель слезами, точно отдавала его на смерть, а не в руки любимой женщины. Вздохнув, Эмма отошла на несколько шагов назад. - А мы ваши свидетели, - проговорила позади Эммы Марины и, развернув её к себе, поспешно чмокнула трижды в щеки. – Ну что ты, не переживай, следом за тобой и наша с Сашей свадьба. - Я не переживаю, - сухо сказала Эмма. Все заходили в церковь, а она оставалась одна, вот и Понятовский с Мариной зашли внутрь, за ними и цесаревич с матерью. Не заходил только Император, он по-прежнему стояла с двумя камер-козаками у церкви, посматривая время от времени на собравшийся народ. Вскоре он подошел к Эмме и протянул ей руку. - Ваше Величество, - поклонившись ему, проговорила Эмма, не понимая, отчего он не заходит в церковь. - Вы не рады венчанию, что с вами, Эмма? – спросил вкрадчиво он. - Я рада, очень рада и долго этого ждала. Просто мои родители не одобрили нашу свадьбу и… некому сопроводить меня в церковь, - печально произнесла она. - Это не так. У вас есть один родитель, который и сопроводит вас, это я. Не забывайте, ведь я Отец русской земли и всех русских, позвольте вашу руку, Эмма, - благосклонно сказал Император. - Благодарю Вас, Ваше Величество, - до глубины пораженная и растроганная его словами, прошептала Эмма. Закрыв лицо фатой, она вложила свою руку в руку Николая и переступила через порог церкви. Ни мгновения она не думала, что к алтарю её подведет сам Император, от счастья удвоившегося и утроившегося она не чувствовала ног и не слышала ни звука скрипки, играющей «Свадебный гимн» Вагнера, ни всхлипываний Василисы Никитичны, ни перешептываний Великих княжон. Но когда Николай остановился у алтаря и передал руку Эммы в руку Дмитрия, она опомнилась и подняла глаза на своего возлюбленного. Его лицо наполнилось каким-то необычным восковым свечением, огоньки от горящих свеч стерли с него бледность и придали щекам юношеский румянец. Эмма смотрела на Дмитрия сквозь фату и ни разу, пока шла церемония, не отвела взгляда. Она не заметила и не запомнила, как над их головами возникли венчальные короны, как священник проговорил последние слова и в те мгновения, когда церковь повенчала их, ровным счетом ничего не испытала. И Дмитрий, и Эмма чувствовали, что в эти секунды их соединяет что-то большее, высшее, не церковные песнопения, не обряд, а нечто вне этих стен и купола. Никто не знал, что происходит в их душах, никто кроме них не испытывал того благоговения, в котором пребывали они, воспарив над церковкой, над небольшим тройным куполом, к голубым небесам, туда, где вечность. И вместо ответов на слова священника, их губы шептали совсем другие клятвы, неслышно, не видимо, а глаза вторили хрустальным сердцам. Без приглашения священника Дмитрий поднял руками фату Эммы и коснулся её губ легким кротким поцелуем. Теперь она всецело принадлежала ему перед обществом, и никто не мог ничего сказать в их сторону, никто из людей не мог их рассоединить, а души и так, с первой их встречи, были сплетены навечно. Под руку они вышли из церкви и остановились перед фотоаппаратом Мейха, но к ним присоединилась и Императорская семья, и Понятовский с Мариной, и, уж конечно, не обошлось и без Василисы Никитичны. - Снимаю! – воскликнул торжественно Мейх, выглянув из-за фотоаппарата. Сколько было этих фотокарточек! Сколько цветов и поздравлений! Сколько подарков и слез! Эмма не переставала удивляться тому, насколько же ей повезло и, отходя в сторонку с очередным поздравителем или поздравительницей, поглядывала на Дмитрия. Его увел Вепхо, приехавший после венчания с огромным коричневым деревянным лакированным футляром, в котором лежала кама, не такая как у самого юноши, но красивая, с серебряной рукоятью, усыпанной сапфирами. - Как же я за тебя рада, - обнимая Эмму, говорила Татьяна. – Быть венчанной с любимым, лучшего и желать нельзя! Я могу только завидовать твоему счастью, а мне не бывать на твоем месте. - Почему? – удивленно спросила Эмма, заметив в глазах Великой княжны затаенную печаль. - Родители никогда не отдадут меня за мужчину не царских кровей, - покачала она головой. – А я люблю обычного офицера Дмитрия Малама, не меньше чем ты любишь своего мужа. Впервые услышав это слово: «муж», Эмма не сдержала улыбки, но грустные глаза Татьяны её остудили. Эмма сжала руки девушки и обернулась в сторону Императорской четы. - Кто знает, может быть, они переменят свое решение. - Я так об этом мечтаю, - кивнула Татьяна. – Вот и Ольга уезжает, после того ужаса она решила принять предложение румынского принца Кароля и вскоре станет его женой. Поблагодарив Вепхо, Дмитрий подошел к Эмме и, поцеловав её в висок, шепнул, что пора ехать. Она, кивнув ему, попросила ещё минутку, чтобы поговорить с Татьяной. - Сейчас поедем, - сжав его руку, прошептала она. Отойдя в сторону, Дмитрий шагнул к дороге, на ботинок упал ярко-желтый кленовый лист. Наклонившись, подняв его, Дмитрий выпрямился, вертя лист в руке, но когда он поднял глаза то он не нашел ни свадебного ландо, ни извозчика. Обернувшись к Эмме, он нашел только пустую грязную улицу, покосившуюся церквушку с облупившейся голубой краской и горы сырой гниющей листвы оставленной с неизвестного давно ушедшего листопада. Он не нашел никого: ни Императора, ни всей его семьи, ни Вепхо, ни Макса. Небо по-прежнему слепило солнцем глаза, погода ничуть не изменилась, вот только под ним, на земле, все стало другим. Он не мог понять, как в несколько секунд все исчезло, как церквушка могла так измениться, куда делась его любимая невеста, куда пропала мать… Он стоял посреди пустынной чужой улицы, какой её ещё никогда не видел, тишина обступила его со всех сторон, и никто не давал ответ. Как?! Как это все произошло? Было ли это его собственное безумие? Подняв руку, он не увидел белого кителя, белого рукава и подаренного Эммой кольца, на нем была какая-то странная куртка, а вместо полицейской фуражки - кепка. Лицо его исказилось, не растерянностью, а ужасом, непередаваемый сумрак забрался в душу так глубоко, что он едва сдерживал стон или крик, что-то застряло в горле, и он не давал этому вырваться наружу. - Митенька, - раздался голос за спиной, голос матери, и её рука легла на плечо. Повернув к ней голову, он увидел скелет едва обтянутый слезающей тлеющей кожей, то была его мать, мертвая, стоящая перед ним, не в праздничном наряде, а в какой-то зимней одежонке, в рваной шубе пропитавшейся кровью, измызганной под колесами грузовика. Лицо его побелело, он не мог двинуться с места и только глядел на это существо, точно вышедшее из-под земли. - Дима! – закричала Эмма, схватив его за плечи, с такой силой встряхнув, что он только теперь очнулся. – Господи, да что же это с тобой? - Что? – прошептал он бескровными губами, наконец, видя перед собой и взволнованную Эмму, и живую мать. Две женщины обступили его, в страхе переглядываясь, не понимая, что с ним происходит. - Едем в ресторан, господа! – объявил празднично Макс. И все вокруг оживилось, гости заторопились, народ стал расступаться, пропуская Императора к его кортежу. Улица наполнилась шумом, таким легким и веселым, что Дмитрий невольно сбросив с себя странную оторопь, крепко обнял Эмму и мать, обеими руками, боясь, что это всего лишь сон, сон или видение больного рассудка. Пусть так, пусть сон или видение, но он не желал упускать ни одного мгновения…