Будь на моей стороне

      Олег тяжело дышит, сжимая в руке палку. Он смотрит вслед убегающим кричащим мальчишкам и только после этого опускает плечи, выпрямляясь.       – Сереж, ты в порядке?       Олег не привык жаловаться на жизнь. Сложно жаловаться на жизнь в принципе, когда тебе с детства внушают, что то, что ты имеешь, в общем-то, и есть идеальный вариант. Более идеальный, конечно, вон там, за оградой, в чьей-то семье, но это что-то из сказочного и невозможного. Домой забирают умных и кротких детей, а не тех, кто волком смотрит исподлобья. Олег понимает это даже в свои семь с половиной. В детдоме, говорят, дети взрослеют куда раньше.       Сережа, например, повзрослел очень рано. В то время, когда все дети носились с мячом, Сережа читал книги, взятые из библиотеки, и, если верить ему самому, даже воспитатели редко брали в руки такие. Сережа притягивал к себе других, и, наверное, это понимал только сам Олег, отложивший мяч в сторону ради того, чтобы понять, что тот странный рыжий мальчишка нашел в книге без картинок. С Сережей было даже наказания после очередных драк переносить интересно – в конце концов, когда еще удастся поиграть в морской бой на скорость с помощью швабр?       Олег бросает палку в сторону и вытирает губы запястьем грязной водолазки, шмыгая носом.       В конце концов, в их союзе хоть кто-то должен был быть за старшего. Так всегда, говорил воспитатель Семен, когда в дружбе один вступается за другого. Так и должно быть, убеждал их с самого детства воспитатель Семен, когда в дружбе на первое место ставишь не себя, а своего товарища.       Олег протягивает ему руку и помогает подняться. Так всегда, думает Олег, когда в компании кто-то белая ворона. В рыжих волосах, достающих до плеч, опавшие листья, которые, наверное, могли бы смотреться даже красиво, не будь они в грязи. Олег сам вытаскивает их из чужих волос, второй рукой гладя дрожащие плечи. Так всегда бывает, думает Олег, когда твой друг – единственный – не похож на других. А он всегда будет на его стороне.       – Все нормально, – у него слегка дрожит голос. – Нормально.       Дети – самые жестокие существа. Это ему Сережа сказал. Вычитал в какой-то книге. Олег одно время долго думал над этой фразой, пытаясь понять, насколько она правдива. Их сверстники были жестоки лишь с теми, кто был слабее их. Олег не был уверен в том, что Сережа и впрямь такой слабый. Он скорее не видел смысла в том, в чем находили его другие дети, и вместо сдачи кулаком предпочитал ужалить языком да побольнее. Одна проблема, думал в такие моменты Олег, бросив взгляд на новый синяк на худом плече в веснушках, что кулак все-таки оставляет след на коже.       – Они просто дураки, – говорит Олег, хлопая Сережу по спине, пока тот кивает, тычась лбом в плечо.       Дураки, иначе и не скажешь, думает Олег каждый раз и каждый раз мысленно добавляет, что против кулака лучше идти с палкой.       Олег хрипло дышит, сжимая в руке арматуру. В ушах все еще шумит, а соло барабанщика отдается эхом в голове. Олег скалится, шумно дыша, как животное, и вытирает запястьем кровь из-под носа, размазывая ее по верхней губе, ощущая на губах и подбородке. Мирно живут только те, кому не за что драться.       – Тупые уроды, – сплевывает он в сторону и смотрит через плечо. – Сергей, ты жив?        Ему семнадцать лет и ему хочется делать то, что делают все подростки его возраста: ходить на концерты, пить дешевое пиво, пробовать закурить и, наверное, трахаться. Лишь бы найти новый источник адреналина. Но запачканная кровью футболка Арии и стертые костяшки пальцев говорят скорее о том, что его адреналин спрятан в (бес)смысленных драках в переулках. Арматурой по башке – идеальный вариант, когда тебя не хотят слушать. Арматурой по башке – лучшее, что может предложить Олег каждый раз, когда кто-то считает остроумным шутки про педиков и чужой внешний вид.       Сергей сидит возле стены, прижимая запястье к разбитому носу, и кивает, поднимая взгляд вверх, на ладонь, протянутую ему, и хватается за нее пальцами.       – Фигня полная, Олеж, скоро пройдет. Твою мать, что у тебя с лицом?..       Олег пожимает плечами, и арматура со звоном падает на землю. Разбитый нос никогда не был проблемой, думает Олег. Особенно, когда он разбит не у одного тебя.       У Сергея запачкан свитер, и он все бормочет о чем-то, мол, трудно отстирать будет, да и вообще надо бы мыло купить. Веревку бы тоже не помешало, – думает в ответ Олег, и, судя по взгляду Сергея, мысли у них заканчиваются одинаково.       Олег забрасывает его руку себе на плечо, и Сергей почти театрально охает, словно действительно ранен так, что не может идти.       – Ей-богу, Олеж, от разбитого носа еще никто не умирал.       А Олег мысленно прибавляет, что никогда не поздно стать первым.       Олег похож на собаку примерно во всем. Природа наградила его чутким слухом, обонянием и абсолютно тупой собачьей преданностью, когда хочется напролом нестись вперед и вгрызаться зубами в чужую плоть за того, кто сжимает в руке поводок. И то, что Олег похож на собаку, замечает даже Сергей. Не зря, говорит, ты Волков. Волки ведь из семейства псовых.       Олег похож на собаку примерно в каждом своем проявлении: начиная от преданного взгляда и заканчивая слюной, которая, как когда-то пошутил Сергей, исцеляет не хуже собачьей. Дело в том, говорит Сергей, в слюне собаки содержится достаточное количество лизоцима, оттого их раны и быстрее затягиваются. Олег не слишком уж уверен в том, что Сергей говорит ему правду, – говоря откровенно, Олегу, в общем-то, плевать на то, правда это или нет, – но залечивать раны никогда не отказывается. Он будет на стороне Сергея, даже если не останется сил.       Олег целует фиолетовые синяки на веснушчатых плечах и кровоподтеки на скулах и подбородке и смотрит своими до глупости преданными глазами, снова и снова возвращаясь к одной простой мысли – хрен кто так дружит. И каждый раз, когда пальцы зарываются в волосы на висках – ради бога, Сергей, на кой черт тебе это программирование, с такими пальцами в музыканты, – каждый раз, когда тело к телу и губы к губам, хочется только взвыть.       Олег дышит ровно, сжимая в руке пистолет. Магнум давно лежит в ладони уже как влитой, отчего невольно задумаешься – не судьба ли это была. Олег сжимает губы плотно, поворачивая голову назад, только коротко кивая: в норме?       У Разумовского растрепаны рыжие волосы, но взгляд сосредоточен, а плечи напряжены. У него узкий зрачок, и Олег всего на секунду ловит себя на мысли о том, что совершенно не помнит, сужаются или расширяются зрачки от наркотиков.       В последнее время Олег стал совсем неразговорчив. Чем больше он молчит, тем громче он слышит собственные мысли, и они его совсем не радуют.       Олег носком тяжелого армейского ботинка толкает голову с неаккуратной бордовой точкой промеж глаз, подходит ближе к Разумовскому. Ему двадцать семь, и единственное, о чем хочется думать, это хороший сон и место, где можно закурить.       Но думать получается о том, что у Разумовского чертовски длинные пальцы, которые зарываются в волосы цвета вороньего крыла, и слегка дрожащий голос, произносящий с легкой хрипотцой: «Хороший мальчик». От этого по всей спине мурашки, и пальцы сжимают ствол крепче. И хочется зафырчать, отряхиваясь от этих рук, как псина после дождя, но получается только закрыть глаза, позволяя трепать волосы и дальше. Запах крови уже не щекочет ноздри, и, наверное, это плохо. Олег как-то не хочет думать об этом.       У него, все-таки, не так уж и много всего от собаки. Разве что тупая собачья преданность, заставляющая ставить на первое место вовсе не себя. Олег смотрит волком исподлобья, и Разумовский видит в глазах иступленную верность. Олег думает, что уже совсем не мальчик, и давно пора бы пересмотреть ему свои приоритеты он делал это раз -дцать, и понимает, что все приоритеты сводятся рано или поздно к одной-единственной фигуре. И черт бы побрал природу, черт бы побрал собачью преданность и весь псовый род.       Олег, пожалуй, уверен только в одном: он всегда будет на стороне Разумовского. Даже если он ведет безнадежный заведомо бой.