Тигр! Тигр!

Тигр, Тигр, жгучий страх, Ты горишь в ночных лесах. Чей бессмертный взор, любя, Создал страшного тебя? Уильям Блейк If it bleeds, we can kill it. Фильм «Хищник»

      Это оказалось тяжелее, чем Логан думал. Во всех, мать его, смыслах. Туша тигра весила, должно быть, семьсот фунтов. И по ощущениям эта рычащая гора не походила ни на что другое, когда-либо погребавшее Логана под своим весом. Ни уроненный на ногу во время переезда старый дубовый шкаф, рухнувший на него с верхних ступеней лестницы с грохотом пары гробов, внутри которых остались постоянные посетители. — Сволочь, ты специально его на меня бросил! — Что ты, детка, как я мог. — Да я по глазам вижу. — О, читаешь по глазам. Полезное умение. — Сволочь! — Эй, эй, спокойно, детка. Черт, это была моя любимая рубашка. Ладно, не злись, мне просто неохота было тащить старую рухлядь. — И поэтому ты его уронил на меня?! Живая гора раскаленной тигриной силы не походила и на брызнувшую кирпичами старую французскую церквушку, рядом с которой вырос чудный садик противопехотных мин. О, противопехотные мины. Их он навсегда запомнил. Пули выскакивали из него за пару секунд. Но шрапнель, нафаршировавшая череп… За всю прежнюю жизнь он такого не ощущал. — Сиди ровно, я уже почти вытащил… Черт, еще один… — А-а-а, фрицы ебаные! — Больно? — А ты как, блядь, думал? У меня куски металла, блядь, в голове! — Так, Джимми, не шевелись. Это дерьмо в кости застряло и очень близко к мозгу. — Блядь, блядь, бля! — Я сказал, сиди спокойно. Прорвет мозговую оболочку, еще неизвестно, что будет. Шнурки потом не сможешь… — Вытаскивай! — Джимми, когти убери, ты мне плечо пропорол. Джимми, убери когти! — А-а-а, пиздец, сука, блядь, ебаный в рот! — Заткнись! Ни звука, понял? Ну, давай, тихо, тихо, тихо… Все, готово. — Ох, ты ж бля… Уф, это было жестко. — Ясное дело. — Пиздец… Нет уж, пусть куда угодно, только не в голову попадает. — А то. Там же все центры боли. — Ладно, встаем. — Ты в порядке? — А что мне, сука, сделается? Дай только дух перевести. Я сначала думал, меня кирпичом шибануло, когда церковь взорвалась. — Точно в порядке? — Да. — Давай проверим. Шнурки завязать можешь? Меня узнаешь? — Узнаю. Ты — мудак, который надо мной ржет! — Джимми? — Что? — Иди сюда… — Серьезно, прямо здесь? Черт, да ты совсем охренел в этой вони ебаться. — Я не ебаться… — Глядите, какие вдруг нежности, поцелуйчики… Боялся меня потерять? Ну, я все еще здесь, ясно? Так что отвали. А вообще… Ладно, выеби меня. — Уверен? — А то. Романтика же кругом. Смотри, Хэрвуд валяется, а там кто? Чья голова? Корнибер? Они — трупы, а мы нет. Можем ебаться. Живым оно как-то сподручней, ха-ха. Хотя я тебя знаю, ты бы и мертвым меня отымел. Скажи, отымел бы? Я бы тебя не смог. Сидел бы и выл над твоим, сука, трупом! Как волк на луну! Но ты бы меня трахнул, пока я теплый, да? На добрую память. Блядь, чего я треплюсь без умолку? Блядь, меня до сих пор трясет. — Вижу. — Подожди, не лезь ко мне… Не трогай меня, сука! — Джимми, я тебя не трогаю. — Да? Ладно. — Эй, что с тобой? — Ничего. Щекотно. Волосы колются, когда отрастают, а там же целые клоки снесло… Вместе с половиной моей головы. Ты заметил? — Угу. — Корнибер на днях говорит: «Ты не обижайся, Логан, но я раньше думал, вы странные, что пиздец, и человечину жрете. А вы нормальные мужики. Только скажи мне…». Слышь, это он мне говорит… Про что я? Да, говорит он мне: «Вы все такие или другие бывают?» То есть он не встречал нас. Таких, как мы. А мы встречали таких, как мы? — Таких, как мы, не встречали. — Мы одни такие, как ты думаешь? Мы уже столько живем и не встречали. И вот Корнибер не встречал. Это его голова там лежит, ты заметил? И вот он спрашивает меня, а я ему отвечаю… Блядь, да что ж такое? Не могу заткнуться! Почему я не могу заткнуться? — Джимми, я думаю… — А чего ты застыл, герой-любовник? Ты же меня трахнуть хотел. А когда ты хочешь, я раздвигаю ноги. Черт, долбанный ремень не расстегивается… Вот позорище, у меня, сука, руки дрожат. Что ты уставился? Рожа та же самая и все остальное на месте, сейчас убедишься. — Джимми, я думаю… — Не надо думать, Виктор, давай ебаться. — Давай ты лучше подышишь. — Чего я поделаю? — Глубокий вдох и выдох. — Иди на хуй. — Понимаешь, мозг штука сложная… — У некоторых. И меня же кирпичом ударило, нет? — Нет. — А что? В голове путается, все какое-то замедленное… — Детка, это контузия. — Нет у меня никакой контузии. Откуда она у меня может быть? Я уже, как новый. — Новый, да. Новее не бывает. — И я непробиваемый. Скажи? — Да, Джимми, непробиваемый. И все равно подыши. — Непробиваемый! — Перестань смеяться. Хватит! Черт, ну ты что? Ох, братишка… Вот, попей, только медленно… И дыши… Тихо, тихо… Ну, все, все, все, все, все, все… Тихо, все, успокоился… — Виктор? — Да? — Слушай, я тут подумал… Давай перерыв сделаем, а? Когда эта война кончится. — Тогда и обсудим. Все равно это еще на пару лет. — Думаешь? — Ну, после того, как русские в Сталинграде… — Ну, красота, блядь. Доволен, да? Охота, да? — Не заводись, давай потом поговорим. — Ты просто убивать любишь… Зато сражаемся против зла. Против зла же? — Против зла. — Нацисты ебаные… Освенцим… По всей Европе… Это не трудовые лагеря. Они говорили, что трудовые… В общем, надо этих сук перебить… Правильно? — Правильно. Ты в порядке? — Я всегда, блядь, в порядке! — Трахаться еще хочешь? — Ты охуел? Среди трупаков? В этой вони ебаной? У кого тут, блядь, встанет? — Ты же сам… Ладно. Тогда двинулись? — А куда мы, блядь, денемся… И замороженная коровья туша, сорвавшаяся с железного крюка на бойне, где они с Виктором подрабатывали одно время, не была такой тяжелой, и сложной, и трудно поддающейся. Корова была мертвым мясом. Задубелая ледяная глыба, приподнятая вверх на балке, свалилась ему прямо на голову с какой-то почти осмысленной тупой злобой, которую обычно не ждешь от неодушевленных предметов. У Логана тогда искры посыпались из глаз, и он отчетливо услышал, как треснула его затылочная кость, будто скорлупа гнилого ореха. Виктор хохотал до слез, вытаскивая его из-под груды говядины. Впрочем, падение на тебя коровы — это действительно смешно. Почти как шрапнель, истыкавшая ему весь череп. С тигром получалось не так весело. С тигром он чувствовал мясом себя. Противник попался ему необычный. Тигр не пытался его победить или просто убить. Он пытался его съесть. Сначала они покружили в танце под меланхоличную лунную сонату, обмениваясь настороженными взглядами, но зверю надоел этот несмелый флирт раньше, чем Логану. От первых прыжков удалось отскочить, еще несколько наскоков Логан сумел отбить, задев тигра своим когтями. На косматой шкуре проступили три алых надреза, и пещера звериной пасти широко распахнулась в рыке. На Логана пахнуло нерассуждающей злобой; такой свирепости он даже от брата не видел. Тигр сверкнул костяной короной клыков, взял разбег и опрокинул его навзничь, навалившись всем весом. Туша содрогалась от утробного рычания, как рыжий штормовой океан. И пошла потеха. Отсыревшая земля подавалась под двумя слипшимися, точно в тесном любящем объятии, телами. Прелую от дождя траву заливало рычанием, пыхтением, приглушенными стонами, ругательствами и постепенно — кровью. Они ранили друг друга; когти Логана входили в зверя глубже, но тигриные лапы вредили ему сильнее. Раз или два он вырывался, чтобы атаковать сверху или сбоку, но его вновь хватали и стряхивали навзничь, как сухой листок, лишая возможности действовать руками, а другого оружия, кроме когтей, у него не было. Тигр-людоед, привыкший иметь дело с человеческим мышлением, оказался настолько умен, что понял его стратегию, и просто задавливал массой, нанося удар за ударом, разрывая мускулы и сухожилия с такой скоростью, что они едва успевали срастаться. От разъяренного рыка дрожал мокрый воздух, Логан задыхался от тяжелого мясного духа, загоняемого ему прямо в ноздри: человеческое и звериное мясо, переваренное в тигрином желудке, куда он сам может отправиться такими, блин, темпами. Он пытался добраться до мягкого уязвимого брюха, но зверь, обдиравший ему ноги когтями на задних лапах, лишил его возможности двигаться. Изловчившись, тигр так глубоко пропорол ему грудную клетку, что не потерять от боли сознание помешал только разворотивший ему горло крик. Поляна полнилась воем и воплем. Виктор, схватившийся со своим зверем, отбросил все осколки человеческой речи и поведения; издаваемые им звуки сроднилась с тигриной симфонией и вторили ей, созадавая гремящую канонаду. Получая рану, он скулил совершенно, как зверь, которого он пытался одолеть. Руки с вытянувшимися когтями мелькали в воздухе с той же частотой, что и тигриные лапы. Его лицо, волосы, бакенбарды — все было покрыто кровью, он впивался в звериную плоть и выдирал из нее клыками широкие полосы меха и мяса. Логан помнил себя, Виктор — нет или, может быть, именно сейчас был собой… Тигриная лапа полоснула Логана по лицу, он почувствовал когти внутри своего пробитого насквозь рта, а затем ему вырвали кусок щеки, и его окатило вкусом собственной крови. «Сейчас он лизнет меня, и все», — метнулась заполошная мысль. Попробовав кровь, тигр уже не остановится, он перестанет сражаться и начнет пожирать мясо. Логан напрягся, что было сил, и ударил его когтями в бока, добившись, наконец, того, зверь с него спрыгнул и подался назад. Чтобы подготовиться к броску, у Логана было не больше секунды. Оскаленная пасть, огромная, исступленно-розовая, кипящая рыком, вознеслась и метнулась к нему. И тогда Логан отступил от самого себя в сторону. Мир свернулся в крошечную белую точку, пульсирующую в черноте, и мышление разумного существа покинуло его, оставив только инстинкты. Игры — для людей. Животные лишь убивают и пытаются не быть убитыми. Он очутился в эскизе пространства, набросанного на белом листе угольными штрихами: близкая, рыхлая и скользкая чернота внизу; далекая, проваливающаяся и влажная — наверху, в ней маячит дыра, за которой открыта плоская пустота бумаги; по пределам нижней черноты вьются и переплетаются серые линии, темнеют широкие палки, мелкие существа и существа побольше передвигаются с разной скоростью, источают запахи, производят звуки. Все это ничего не значит. У самого большого существа пылает центр головы, оно впитало в себя всю существующую в мире красную краску, и эта краска — кровь, и она пролилась у того, кем был сейчас Логан, и ему это не нравится. «Боль, — отзывается его звериная кожа, его звериные мускулы, сухожилия, кости. — Плохо». Не та боль, за которой следует удовольствие, когда он спаривается с существом своего вида, оно любит причинять боль, но это лишь возня щенков, она забавна и приятна, и они поступают так, чтобы быть ближе, опьянеть от знакомых запахов и вкусов, и всегда зализывают нанесенные раны, смазывают слюной, сцеловывают выпущенную кровь и ласкают, для них это — нежность. «Хорошая боль, — думает тот, кем стал сейчас Логан. — Хочу…» Сейчас все не так. Так — он не хочет. И огромное существо с алой пастью опасно. Если он опять попадет под него, оно может оторвать ему голову, и та обратно уже не вырастет — недавно кто-то сказал ему об этом, а в их маленьком мире он всегда прав… Он выбирает место удара точно, когти входят в пылающие желтые глаза и ослепляют. А потом они бьют туда, где расположен мозг, маленький мозг большого опасного существа. Кто-то, отогнанный сейчас прочь в самые глубины его разума, вспоминает: «Люди-Леопарды разрывают просто людей на куски железными когтями, отфыркиваясь и урча», и тот, кем стал сейчас Логан, желает железные когти: ими будет проще убить. Мир богат, изобилен — столько жертв, что он может охотиться вечно, и он будет бежать не один. Рыжее, еще живое существо пытается бороться, нанося ему поверхностные раны, но вскоре они прекращаются. Несколько мгновений он тонет в жаркой шкуре, ощущая дрожь последних отчаянных судорог. Она приносит ему наслаждение и ощущение своей силы. Смерть пахнет, как удовольствие. Так бывает всегда, когда он — зверь. Горячая тяжесть мертвой твари приятна, и он вспоминает о другой тяжести: огромное тело давит его к земле, приносит удовольствие боли и боль удовольствия. В человеческом языке для него есть название: брат. Есть у него и имя, но оно не имеет значения. Сейчас их никак не зовут. Он появляется, его руки отшвыривают звериную тушу. Он опускается рядом на корточки и смотрит на Логана сверху вниз. Лицо запеклось багрянцем и рдеет в темноте. Красный охотник в черном мире… Логан протягивает ладонь и трогает заросшую щеку, и кровь трескается в его руке, а потом он валит брата на себя. Эту тяжесть он и хотел ощутить — мускулы, кости, сухожилия, суставы… Запах так сладок, что Логан слизывает его не только с кожи, но и с бесплотности воздуха, и он пьет слюну и поит брата своей. Он не может напиться, утолив эту жажду, а его пересохший рот смеется чужим смехом. Он глотает дыхание и отдает собственное. Клыки впиваются ему в плечо, когти царапают бедра, но он едва это чувствует. Живой тигр, при всей своей мощи, не настолько силен, каким был мертвый. Оттолкнув его, пытается перевернуть. Ему отвечает брошенная через плечо усмешка, острая, будто вырезанная когтем. Логан расстегивает свой ремень и молнию, опускает порванные штаны к коленям, на его бедра дышит ночной прохладой. Тело перед ним влажно блестит в бледном лунном свету, и Логан слизывает солоноватую влагу из устья его широкой поясницы. Язык оставляет кровавую полосу на перламутровой пленке пота. Чья это кровь? Его самого, его брата, убитого тигра; в смешении привкусов он распознает глубокую сладость — это его брат. Логан редко себе позволяет лакать его кровь, это лишает его рассудка, это противоположно его человечности. «Не лакать воду языком — это Закон. Разве мы не люди?..» Он сплевывает себе в ладонь, слюна — красная. Увлажнив головку своего члена, он сплевывает еще. Втискнув смоченные слюною пальцы в узкое сухое нутро, он растягивает стенки заднего прохода — недолго: его брат отлично владеет своими мускулами и сумеет расслабиться, чтобы его принять, а ждать он больше не хочет, хочет слиться с ним, стать одним существом с одним запахом, с ярко бурлящей кровью; соединяясь, их плоть оживает, наливаясь той силой, которую не одолеть всей тяжести мира. Высвободив руку, он подхватывает брата под напрягшийся твердый живот, направляя себя другой рукой в его жаркую тесноту. Запах пота обжигает ноздри, как соленый дух океана. Логан входит глубже. Джунглям сковывает язык, их ночная многоголосица заглушена двойным пульсом, гулким биением соединенной крови, валом сердечных стуков, частыми глотками дыхания. Он прижимается к брату и касается грудью его обнаженной спины, лижет и целует шею, взлохмачивает носом влажные потные волосы. Покусывает в плечо, снова лижет, целует, и сдавившие его мышцы разжимаются, позволяя начать движения. Его пальцы впиваются в бедра брата у выступов костей, скребут ногтями по коже. Он перемещает одну руку на его горло. И выпускает когти. Логан ощущает рык под своей ладонью. Звук, уроненный меж клыков на мокрую от крови траву, отдается у него в паху. Он толкает брата вперед, заставив опуститься на локти; его хуй вонзается на всю длину; разница между их телами стирается. Черный мир шумно дышит. Когда он кончает, на изнанке его век — стеклянный взгляд мертвого тигра. С оргазмом из тела будто исчезают кости, тянет повалиться навзничь от усталости и удовольствия, но он, оплетая рукой бедро брата, дрочит ему, пока липкая горячая влага не бьет в ладонь; запахов становится так много, что все чувства сокращаются до нюха. Брат рычит под ним, содрагаясь, как умирающий тигр. Ночная птица ухает вдалеке. Логан кусает его между стиснутых лопаток, вытаскивает обмякший член и валится на траву, увлекая его за собой. Пока он не желает его выпускать и, бесцельно водя рукой, сжимает островки плоти — предплечье и бок, прикрытый разодранной, влипшей в кожу рубашкой, прохладное голое бедро и зад. Насыщает чувство обладания до предела. Глубоко втягивает носом последние капли самого сладкого на всей земле запаха. Он закрывает глаза, рассеянный мокрый поцелуй оставляет его безучастным. Из темноты, такой непроглядной, будто из нее-то и выкроили первое беззвездное Ничто пред началом времен, на него смотрят желтые живые глаза. Логан подходит к тигру и гладит его меж ушами по большой голове.