Больше, чем имя. История первая

Даже когда мы молчим, все равно есть шепот мысли Нил Гейман «Задверье»

      Соби садится на край чугунной ванны, больше похожей на малых размеров бассейн, и начинает раздеваться. Пока он это делает, Рицка успевает стащить с себя заляпанную кофту, заткнуть слив, разобраться в кранах и порыться в ящике под раковиной. Как и следовало ожидать, находит там мыло, пену, упаковку с бритвами — очень кстати, зубные щетки и пасту — это подождет, мягкую рукавицу, и всякую банную ерунду. Достает первый попавшийся флакон, открывает — пахнет клубникой, на удивление, как в детстве. Льет на матовый носик широкого, гудящего под напором крана, смотрит, как розовая вязкая струя смешивается с прозрачной и горячей. Тут же начинают образовываться пузыри, и горка белой пены растет прямо на глазах.       — Одежду можно сразу в мусорный мешок, — Соби осторожно перекидывает ногу через край, придерживаясь за синие-зеленые квадраты кафельной плитки, начинает подтягивать вторую. Рицка переводит взгляд с пенной горки на ноги Акацума. Они кажутся неожиданно длинными и пугающе тонкими. От ягодиц остались кожа да кости. Смотрит выше. В неживом свете люминесцентных ламп спина Соби под сальными длинными патлами производит страшное впечатление. Позвонки выпирают из-под неровных, переплетенных между собой шрамов, ребра похожи на решетку, через которую вот-вот проступит узор плитки. Кожа выглядит ломкой, будто пергамент и, кажется, может лопнуть от любого неловкого движения. Почувствовав, что его рассматривают, Соби поворачивается всем корпусом, но застигнутый врасплох Рицка не может сразу прекратить пялиться, скользит глазами по срамной дорожке вниз, вспыхивает, заливается краской до корней волос, торопливо наклоняется закрыть краны.       — Паршиво выгляжу? Можешь больше со мной не нянчиться, — говорит Агацума, по своему поняв выражение Рицкиного лица. — Еще чуть-чуть, и все будет нормально, — Осторожно садится, пытается вытянуть ноги, они не умещаются, и костистые коленки доминируют над клубничным «Эверестом».       — Хочешь меня выставить?       — Да нет, что ты. Просто зрелище не самое приятное. Может, пока пойдешь посмотришь, какие консервы есть, перекусишь…       — Потом, вместе. Я с тобой посижу.       Соби откидывает голову назад на свернутое валиком полотенце, устраивается поудобнее и блаженно закрывает глаза — делай что угодно, и бровью не поведет. Рицка делать ничего не решается, громоздится на широкий бортик, как на насест и, полуприкрыв глаза рукой, зачарованно наблюдает за Нитями Связи. Красивый, необычный рисунок мерцает и течет по воздуху, смешивается с влагой, накрывает ванную комнату, обволакивает и расслабляет. Время течет незаметно, или не течет вовсе, или течет сразу в двух направлениях. Полу-улыбка неуловимо по-разному играет на губах Соби сразу в нескольких реальностях — он в этот момент похож на свое собственное эхо в зеркалах. Рицка восхищенно затаивает дыхание, думает, что никогда не сможет привыкнуть к чуду.       Но, как ни старается быть внимательным, все равно на долю секунды отвлекается, моргает. Воспользовавшись моментом, одна из реальностей берет вверх над другими, и изможденный Соби пропадает. На его месте возникает Соби, очень похожий на себя прежнего. Его лицо больше не напоминает посмертный слепок, оживает, даже густая щетина кажется теперь уместной. Заостренные черты сглаживаются, кожа, впитавшая горячий пар и покой, розовеет и больше не кажется ломкой. Внешне это именно тот Соби, по которому Рицка так скучал, чьи черты искал в линиях на потолке, ловил в отражениях, воспроизводил по памяти неисчислимое количество раз. Под ложечкой у Аояги возникает странное приятное томление, сердце начинает биться сильнее, в смутном ожидании чего-то фееричного. Сидеть сторонним наблюдателем и ничего не делать ему больше не хочется — руки требуют трогать, касаться, приводить в порядок, узнавать дальше. — Сейчас буду тебя мыть.       Агацума приоткрывает глаза. В них удивление. Но не возражает.       Рицка первым делом выуживает из воды его узкие ладони и начинает аккуратно выковыривать из-под обломанных ногтей землю. Соби терпит и пытается не улыбаться. Но Рицка чувствует, что тот еле сдерживается от подколки. Пусть. Рицка знает, что он сейчас делает то, что надо, и делает это правильно. Пальцы перебирают набухшие вены, несошедшие мозоли от лайнера, заусенцы на больших пальцах, небольшой ожог в виде бабочки с тыльной стороны. Убеждаются, что все настоящее. Без подвоха. Все, как он запомнил. Нехитрые прикосновения заменяют слова, вопросы, рассказы и неловкие паузы между ними, сокращают расстояние длиною в год. Этот год, хочешь не хочешь, а развел их с Соби далеко друг от друга, изменил. Вода и мыло смывают воспоминания о тех, кого касались эти ладони, пока Рицки не было рядом.       Довольный результатом, он переходит к следующему этапу — заставляет Соби сесть, слегка наклоняет ему голову вперед, направляет струю на свалявшуюся гриву, разглаживает серые пряди по спине и плечам, размывает. Волосы тяжелеют, вода течет с них грязными потеками.       Рицка провожает потеки между лопаток и ниже. С душевым шлангом в одной руке и мыльной пеной в другой начинает методично и обстоятельно отскребать и отчищать каждый сантиметр Соби от времени, проведенного с Сеймеем. Он чувствует в этом какую-то ритуальную необходимость. Так сосредоточен на процессе и на ощущениях от податливого и послушного тела, что забывает говорить. Соби тоже молчит, но его дыхание меняется, становится шумным и частым.       Аояги густо льет вязким клубничным гелем на темечко, распенивает, попутно распутывая узлы, жмакая длинные густые волосы. Очень быстро пена становится похожей на супную накипь — Рицка оттыкает слив. Ошметки непонятного цвета, пучки волос, размокшие струпья и прочие остатки подвала несутся в канализацию.       Под тяжестью мокрой шевелюры голова Соби клонится к выставленным торчком коленкам, в конце концов упирается в них лбом и совершенно расслабляется. Рицка погружает в шевелюру пятерню, перекидывает вперед, оголяя спину, внимательно разглядывает три рубца на тех местах, куда вчера вошли пули. Они похожи на злые плевки, на каповые наросты — один под левой лопаткой, два пониже. Осторожно дотрагивается до верхнего. Его словно бьет током. Он отдергивает руку, стукается локтем и скулит от неожиданности. Соби вскидывается и смотрит ошарашенно:       — Что?       — Все нормально. Проверил, как заживает.       Соби осуждающе качает головой, открывает рот, но, так ничего и не сказав, снова опускает лоб на колени. Рицка мешкает, хочет дотронуться до рубцов еще раз, но передумывает, обводит ладонью и теплыми струями линию выставленных на обозрение лопаток. Пройдя все позвонки вниз и вверх, отпускает лейку, а сам не прекращает разминать, растирать, разогревать, не оставляя без внимания ни одного сантиметра спины. По себе знает, как это приятно. Сеймей часто его так купал, и это было всегда замечательным событием.       Тонкая паутина давних шрамов на спине, больше не видна глазу, но прощупывается при прикосновении. Рицка все водит и водит по ней рукой, как по бесконечному узору, думает, что он похож на прочную сеть, которую набросил на Соби Сеймей, стараясь поймать, притянуть, сделать навсегда своей частью. Думает, что Соби нельзя запирать в неволе, что ему можно только подарить небо.       Если бы у него было время, он мог бы водить рукой по лабиринту шрамов часами и уноситься мыслями куда-то далеко. Но надо двигаться дальше. Рицка переключается на волосы, промывает. Посветлевшие, они скрипят под пальцами. Рицка снова затыкает ванну. — Ложись на спину, — голос звучит глухо и хрипло, Рицка прочищает горло. — Теперь буду мыть спереди. Соби слушается безропотно, но чуть погодя спрашивает:       — Не надоело?       — Что ты. Наоборот. Никогда не думал, что это так приятно.       Движения мальчишки становятся все более и более уверенными, без намека на неловкость или стеснение, как будто он всю жизнь только и занимался тем, что мыл кого-то в ванной. Однако это не мешает ему обращать внимание на аккуратные соски, которые твердеют, если по ним небрежно провести; чувствовать волнение от того, что тело Соби словно пластилин, прогибается под его руками, покрывается гусиной кожей в горячей воде, просит новых прикосновений.       Волнение перерастает в возбуждение, фантазии сами собой забираются в голову, Рицка увлекается, не замечает, когда ладонь соскальзывает в пах, и без стеснения исследует под водой промежность.       — Рицка?       Голос возвращает его в здесь и сейчас, и он тут же отдергивает руку. Не понимает, как такое получилось. Фантазии — это одно, реальность — другое. Теряется, не знает что теперь уместно, а что нет, хочет сквозь землю провалиться, и собственный возбужденный член ставит его в тупик.       — Я не хотел, извини.       — За что? — Соби в последний момент успевает перехватить руку и не дать Рицке позорно сбежать из ванной. — Мне приятно. И у тебя стояк. Что не так?       — Я… я, — Рицка мнется, говорить на такие темы он не привык, но думает, что тянуть, может быть, и не стоит. Аккуратно высвобождает руку, пытливо всматривается в Соби. — Нам нужна связь, я понимаю… Но я никогда… Только в фантазиях… Я не знаю, смогу ли… Я боюсь тебя разочаровать…       Лицо Соби становится неконтролируемым, на нем попеременно отражается такое количество давно сдерживаемых эмоций, что Рицка перестает его понимать.       — Мне плевать на Связь, Рицка, — наконец говорит Соби. — Будет она первого, второго или еще ебать какого уровня. Я люблю тебя, просто так. И мне все равно, какой у нас с тобой будет секс. Я не собираюсь тебя торопить, или тебе себя навязывать. Все, как ты захочешь. Только так. Хочешь целоваться? — Рицка кивает не задумываясь. — Залезай.       Рицка словно только и ждет приглашения, заносит ногу…       — А обувь снять нет? — смеется Агацума.       Рицка спохватывается, сковыривает кроссовки, стягивает с себя одним махом и джинсы, и белье, неловко ищет куда поставить ноги, поскальзывается и плюхается в горячую воду, прямо Соби на живот, хочет подняться, но вместо этого так и остается лежать, прижавшись к гладкой коже, пахнущей мыльной клубникой, а под клубникой — Соби. Аромат как будто что-то отпускает внутри него, освобождает от неловкости и сомнений. А Соби обхватывает, прячет в своих длинных руках, как в коконе, прижимает теснее, целует и шепчет в самое ухо: — И я тоже боюсь, очень боюсь, что налажаю. Что все испорчу. Что тебе не будет со мной хорошо.       Слова щекочут, от них становится горячо и сладко внизу живота, Соби берет губами мочку его уха, втягивает, посасывает, и Рицка дрожит всем телом, даже не замечает, как начинает тереться членом о Собино бедро и сопеть.       — Рицка?        — Мм?       — Хочешь кончить?       — Соби! — Рицка чувствует, как заливается краской, думает, что Заклинателя, наверное, настиг побочный эффект какого-нибудь заклинания, и отшиб ему мозги, если он спрашивает такое. — Ну-у. Только… я не хочу сам, — Рицка поднимает голову, чтобы заглянуть Агацума прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты…       Соби не дает ему закончить, вжимается в губы, подталкивает, чтобы Рицка перевернулся на спину, и слегка раздвигает бедра. Рицка вздрагивает, затаивается, но, почувствовав легкие и приятные прикосновения, дает себя трогать, закрывает глаза и ждет.       Пальцы Соби, летают вниз-вверх по члену, нежные и трепетные, и этот трепет разливается по телу, доходит до сердца, выходит через стон. У Рицки начинает кружиться голова, он словно проваливается куда-то, или взлетает.       «Соби», — Рицке хочется сказать, чтобы Соби остановился, потому что у него нет больше сил, но он передумывает.       Соби сжимает член сильнее, двигает рукой быстрее. Рицка чувствует себя полностью в его власти. Тело напрягается, выгибается дугой и кажется, что сейчас жилы лопнут. Рицка хочется сказать, чтобы Соби не останавливался, но он опять передумывает. Чувствует, как весь он превращается в нити, в сотни, тысячи, миллионы нитей, и все они тянутся туда, где рука Соби движется в шаманской пляске, то ускоряясь, то замедляясь, то сжимая пальцы вокруг члена, то поглаживая, то отпуская, то прихватывая яички. С каждым новым движением нити натягиваются все сильнее, словно пальцы Соби вытягивают наружу что-то тяжелое, неведанное, запретное. Вдруг все они разом напрягаются так сильно, что Рицка понимает — не выдержат напряжения, порвутся, а он все никак не может понять, чего же он хочет больше.       — Соби, — одними губами зовет он, забалансировав на тонкой границе между «да» и «нет», а потом все внутри взрывается и, широко распахнув глаза, он смотрит в куда-то между. Комната становится призрачной, теряет очертания, уходит на второй план, он проваливается на изнанку, белый туман и тишина заполняют все, и в этой бесконечной, закладывающей уши тишине медленно кружатся бриллиантовые капли дождя, словно конфетти, и пахнет горечью.       — Рицка… Рицка! Возвращайся! — голос зовет его откуда-то издалека, сильные и теплые руки, сжимают в объятиях. Рицка фокусирует взгляд — сквозь бриллиантовую пыль изнанки на него смотрит Соби. Его лицо светится изнутри, а брови чуть-чуть выше, чем обычно, а шафрановые глаза с медными вкраплениями чуть-чуть шире, а недельная щетина мягко очерчивает подбородок и скулы — ему идет. Рицка приподнимает голову и, провожая взглядом мерцающие точки, заглядывает за край ванны:       — Мм? — Весь пол залит водой и пеной.       — В следующий раз буду знать, что ты можешь устроить потоп. Еле удержал тебя, — Соби улыбается так широко, что Рицка видит неровности его передних зубов, ему безумно хочется провести по этим зубам языком, пощупать. Но вместо этого он с шумным вздохом откидывается Соби на грудь. Хочет тоже улыбнуться, но даже собственное лицо его не слушается. Глаза слипаются, и он готов немедленно заснуть, прямо здесь, никуда не выходя.       — Давай, наберем еще воды, а то я замерзну. В баке же еще есть горячая?       Рицка собирает все свое мужество, чтобы заставить язык ворочаться. Вместо ответа Агацума пяткой переводит кран. Рицка заторможено слушает, как журчит вода, как сильно и неровно стучит сердце Соби, чувствует, как начинают гореть щеки, шея, плечи, чувствует, что где-то в районе живота в него упирается головка Собиного члена. Вместо сна приходит вторая волна возбуждения. — Теперь ты, — говорит он Агацума. — Что я? — Ну что ты переспрашиваешь? Думаешь, я ничего не понимаю? Давай, твоя очередь… — Это не обязательно, Рицка.       Но Рицке хочется снова прикасаться к Соби — сильнее, быстрее, правильнее. Вместо ответа он усаживается верхом, кладет руки Агацума на плечи, трогает губами. Сначала веки. Как давно ему, оказывается, хотелось сделать это! Мохнатые короткие ресницы щекочут губы, Рицка впускает их в рот, ресницы щекочут язык. Потом тонкие обкусанные губы. Долгий поцелуй. Рицка двигает языком по верхней полоске зубов, проверяя неровности, выпуклости, неправильности. Теперь подбородок.       Соби плывет под этими прикосновениями. Тело реагирует на контакт с Жертвой бурно, сердце почти останавливается, пока тот ведет кончиком языка вниз по кадыку. Такой рассудительный, сдержанный, он ждет продолжения, боится лишний раз вздохнуть, боится, что вздох превратится в несдержанный, неуместный стон. Это всего лишь напряженный мокрый язык. Нет, не всего лишь.       Рицка накрывает губами рубцы на шее, методично процеловывает каждый бугорок, каждый зигзаг, оставленный ножом Сеймея. Ловит странное ощущение. Словно нежится одновременно в теплой воде и мерзнет под легким ветром и моросящим дождем. Почти уверен, что старое чугунное корыто стоит и на первом этаже дома под железнодорожным мостом, и посреди вечноосеннего сада с ослепительно-белой травой. Реальность и изнанка совмещаются на периферии зрения, но Рицка не хочет смотреть пристально и разъединять одно с другим. Решает не отвлекаться и разобраться с ними позже. Вдруг что-то неприятное шевелится под языком, на подобии личинки, и требует выхода.       Рицка отстраняется, щурит глаза, присматривается. Из разошедшихся в разные стороны неровных краев метки BELOVED наружу торчит уголок лезвия. Не может такого быть. Смотрит снова. Заточенная нержавейка мозолит глаза и дразнит, выводит из себя.       — Соби! Там что-то есть. Я достану.       Соби только нервно сглатывает. Рицка принимает это за согласие, старается выдавить штуку как занозу или прыщ, но ничего не получается. Соби смотрит в потолок, каждый мускул напряжен, молчит, но выражение у него на лице такое, будто Рицка сейчас застал его за стыдным, или решил потрогать прокаженное.       — Соби, что за… Это то, что я думаю? Чертовщинка Сэйя? Потерпи. Ее точно надо вытащить.       Рицка повторяет попытку, но сломанная сталь не поддавался. Тогда он сгибается в дугу и, работая языком, начинает выталкивать, высасывать, режет себе язык и губы. Наконец ему удается подцепить тонкую металлическую пластину зубами и потянуть. До обостренного слуха долетает хлюпающий звук расходящихся тканей, рот заполняет кровь, лезвие соскальзывает между зубов, впивается в десну, но Рицка не обращает внимания, закусывает сильнее, тянет. Секунда, и он брезгливо сплевывает на пол вместе с кровью осколок бритвы.       — Что за мерзость, — бормочет, подсасывая кровь из губы. Приглядывается. За набухшими краями метки, в глубине, есть что-то еще, что-то чужеродное, неимоверно сильное и враждебное.       — Соби, еще не все! Не двигайся, — снова припадает ртом к тому месту, откуда вытащил лезвие, трогает кончиком языка. Во рту появляется вкус жженого шелка и ржавчины, под языком бусиной катается узелок. Рицка прихватывает его, дергает, отстраняется. Голову готов дать на отсечение, что из разошедшихся тканей вываливается кончик красного шнура. Рицка поддевает шнурок ногтем, перехватывает пальцами, вытягивает по миллиметру, чувствует, что каждый пропитан обидой и злостью, тщательно собранными, концентрированными, загнанными во внутреннее пространство, из которого не предусмотрено выхода.       Соби скашивает глаза, но видит только пальцы Рицки, которые судорожно сжимают и тянут на себя пустоту; видит в зрачках мальчишки всполохи нездешней темноты — Рицка смотрит в никуда, и взгляд его безумен. На клятву крови нет антизаклинания, если бы Соби такое знал, то уже произнес бы, но Рицка так отчаянно старается, так верит, что у него получится, что Агацума не решается его остановить, но и не может оставить его один на один с паразитом, что вплел в его метку и пустил ему под кожу Сеймей. Неважно, что он не верит в результат. Главное, в результат верит Рицка. Он лихорадочно ищет нужные интонации и слова, находит их в самых неожиданных местах, цепляет одно бранное слово за другое, выбирает сильные, резкие, чтобы превратить Заклинание в поле брани:       —  Ебать тебя в рот с твоей меткой — вот. Думаешь, любовь ложь? Твой пиздеж. Нахуй смерть, обману слова, чтобы сделать из любви, нечто большее чем она сама, чем жертва и месть, чтобы превратить любовь в честь… — но его голос дает трещину и перестает подчиняться, в горле начинается пожар, связки сжимаются как шагреневая кожа.       Соби не заканчивает фразу, не хватает дыхания, старается набрать в легкие воздуха, но и это не получается. Остается надеяться, что Рицка сумеет дальше сам и быстро и, чего доброго, не начнет паниковать. Соби нащупывает тонкие запястья, обхватывает их, сжимает. Получается даже сильнее, чем хотел. «Все нормально. Не останавливайся».       — Я понял Соби, я понял. Сейчас.       Рицка впивается ногтями в «чертовщинку», тащит, дерет, дергает. Никакого результата. Слишком неудобно, пальцы соскальзывают, руки в локтях предательски дрожат от напряжения. Дыхание сбивается. Время уходит, Соби под ним хрипит и закатывает глаза.       — Помоги мне! Я подцеплю, но рычаг маленький, мне не хватит силы. Надо резко.       Соби упирается плечом в кафельный бортик, примеривается, ждет когда Рицка приложит очередное усилие, вкладывается в него, жестко посылает руку вверх, хруст, и колдовство Сеймея, вырванное с корнем, шлепается на пол.       Соби зажимает горло и рот обеими руками, заходится кашлем. С пальцев начинает капать, он хочет и не может вздохнуть, понимает, что пугает Рицку, но ничего не может противопоставить спазму. Корчится и брызжет кровью на плитку, покрывая ее радиальными узорами. А Аояги не теряет времени, выскакивает из ванной, несется по коридору прочь, скользя мокрыми ногами, оставляя лужи, вышибая все ящики на своем пути, ища аптечку — ее не может не быть, у всех она есть — и молясь всем богам, чтобы в ней оказались бинты. Они есть, он хватает еще и стакан, кидается назад, отдергивает руку Соби, молниеносно накладывает повязку, набирает воды, вливает в рот.       Вода вытекает назад, спазм не прекращается. Рицка наполняет новый стакан, заводит голову Соби вверх, просовывая палец до самого корня языка, вызывает рвотный рефлекс и в промежутке вливает второй стакан, наполняет снова. Пока Соби переводит дыхание, подносит его к губам. На этот раз Агацума проглатывает, пережидает пару секунд, допивает, отдает стакан, щупает повязку на горле. Пропиталась. Рицка распаковывает вторую упаковку бинтов:       — Сейчас сменю.       Вторая повязка наложена. Рицка тянет Соби прочь из ванной. Накидывает полотенца, наспех вытирает. Надо лечь нормально. Они перебираются на второй этаж — в спальню. Кровь прекращает течь, Рицка для верности меняет повязку еще раз. Наконец все более или менее приходит в порядок, все, кроме голосовых связок.       Соби, поджав под себя ноги, сидит на чистых простынях посреди широкой кровати и прислушивается к тому, что происходит у него внутри. Там полный штиль и тишина. Словно вместе с голосом выключили звук, и мир стал глухим. Он открывает Систему —красивая до умопомрачения, но немая. Он больше ее не слышит, она не звенит в его голове, Связь не поет у него под пальцами. У всего есть цена. У свободы от метки старшего Аояги — тоже. Но кому он теперь нужен без голоса? Немой Заклинатель. Он не сможет ни защитить Рицку, ни быть ему полезным.       — Это пройдет, Соби, это пройдет. Просто надо больше времени, — Соби удивленно вскидывает брови. Читать у него в голове — это то, что так хотел получить Сей, и надо же, с Рицкой такой трюк проходит без всяких хитроумных изощрений. — Посмотри! Только посмотри какой у нас рисунок Связи. Никогда такого не видел, ни в одном учебнике. Тебе не кажется, что он все увеличивается? Он уже за стены комнаты выходит. С такой силой тебе и говорить ничего не надо. Будешь заклинания телепатировать, — Рицка хихикает, радуясь своей шутке, потом резко становится серьезным. — И мне ты нужен любым, и будешь нужен всегда. Это моя тебе клятва.        Рицка подвигается поближе, он еще чуть-чуть шепелявит из-за порезов от бритвы, у него еще не совсем сошла припухлость нижней губы, поэтому старается произносить почти по слогам:       — Пока обойдемся без заклинаний, нас теперь никто не найдет. Кого нам бояться. У нас каникулы. Сеймей не сможет отследить нас по связи — у нее ее больше нет. Она оборвана так, словно ты погиб. Ему даже в страшном сне не приснится, что мы обвели его вокруг пальца.       И Соби снова слышит, как Рицка смеется, словно десятки колокольчиков звенят и переговариваются между собой, его глаза горят нерушимой верой в Соби, будущее и правильность всего происходящего. Агацума порывисто прижимает мальчишку к себе. Рицка тычется губами везде куда достает: в щеки, ключицы, плечи — ни дать ни взять слепой котенок. Соби щекотно, тепло, мокро. Он пытается предсказать метания незадачливых губ, догнать их, поймать своими, наконец это ему удается, Рицка целует неумело, но требовательно, заинтересованно, забыв обо всем. Соби чувствует его возбуждение, чувствует, как от сказанных слов, от смеха, от ерзания мальчишеских ягодиц по его члену возбуждается сам.       Его откровенная и быстрая эрекция на секунду пугает Рицку. Но только на секунду. Вслед за страхом возникает сильное, как магнит, желание дотронуться. Он берет член Соби в руку, ощущать велюр кожи, набухшие вены. Видит, как из узкого отверстия головки показывается большая вязкая капля, наклоняется вперед и, поддаваясь внезапному порыву, — ах, — слизывает каплю языком. Соби дергается, отвечает рваным и шумным вздохом. Прикосновение напряженного языка обжигает, от него мир в расфокусе начинает кружиться перед глазами. Соби откидывается навзничь, вытягивается, напрягает ягодицы, ищет взгляд Рицку — хочет как можно дольше быть в визуальном контакте.       А Рицка с интересом размазывает вновь выступившую каплю по головке, перехватывает член у основания — полностью взять не получается, не хватает длины пальцев, но зато так можно почувствовать движение соков по стволу вверх. Неуверенно делает пару движений вверх-вниз, останавливается — все как-то не так, смотрит вопросительно на Соби. Соби накрывает его пальцы своими, холодными, чуть-чуть подрагивающими, сдавливает сильнее, направляет, задает темп, дает прочувствовать силу нажима. Отпускает. Рука Аояги начинает двигаться сама.       Несколько движений, ничего особенного, но Соби впускает эти движения глубоко в себя, отдается им полностью, забывая обо всем. Удовольствие перестает блуждать по всему телу и сосредоточивается у Рицки между пальцами. Близость Рицки, свежесть его запаха, желание его сводят с ума. Еще одно движение вверх-вниз. Оно стирает последнюю границу между ними. Соби больше не может себя сдерживать. Бедра начинают дрожать, он выгибается, подставляя себя мальчишке, облизывает моментально пересохшие губы, беспорядочно шуршит руками по простыням.       Рицка не останавливается, дрочит Соби, как в угаре, чувствуя, что тот уже на грани, хочет увидеть, какой Соби на самом деле. Хочет, чтобы тот показал ему себя настоящего. В какой-то момент и без того бледное лицо Соби становится совсем бескровным, он плотно сводит бедра, несколько раз сам толкается навстречу, тянет его на себя, сминая в объятиях, замирает, вжавшись всем собой в обомлевшего мальчишку, а потом сильно и часто выдыхает куда-то между шеей и затылком его имя. Секундой позже в руке Рицки пульсирует, густая сперма обжигает пальцы, а по телу Соби проходит сильная конвульсия, потом еще одна, с оттяжкой. Рицка заваливает на бок, он подтягивается, чтобы клюнуть Соби в искусанные тонкие губ, устраивается под боком и смотрит, как быстро опускается и поднимается чуть впалая грудь.       Соби открывает глаза и смотрит. Комнаты нет, и она есть. Они словно зависли между сном и реальностью, лежат на кровати посреди бесконечного сада, уходящего в небо. Перед глазами моросит бриллиантовая мишура. Соби находит в подмышке душистые, распушившиеся темные пряди, рассеяно проводит по ним ладонью, дотрагивается до мокрой щеки: «Ты что, плачешь?»       «Не знаю. Наверное нет».       Скользит большим пальцем по расцелованной нижней губе:       «Какая странная у нас с тобой получилась Связь. Все не как у нормальных людей. Я думал, там в подвале, что больше никогда тебя не увижу. Вчера, думал, что это конец. А сегодня у нас — это».       «Что «это»?»       Рицка обводит взглядом сад, Заклинателя, комнату — все присутствует сразу и одновременно и не присутствует вовсе. «Что-то большее, чем любовь.» Соби не спеша встает с постели, наклоняется, подхватывает присмиревшего Аояги на руки, держит, словно взвешивая и оценивая, быстро целует сухими, как осенние листья кубами, ставит на пол: «Пошли-ка на кухню, поищем консервы, и мне еще нужно время подумать, что с этим делать дальше.» Они выходят в коридор. Сад под бриллиантовым дождем, колыхнувшись, движется вслед за ними. На первом этаже, в ванной, на полу остаются лежать кусочек лезвия и красный шнурок. ***       Новость о том, что Соби и младший Аояги вышли из такси у центральных ворот несется от одного к другому, как столбик пыли по дороге.       Рицу стоит у окна и наблюдает. Хотя, так называемый реальный мир больше не доступен его глазам, внутреннее зрение, заточенное на мир связей, обострилось и позволяет видеть то, что он считает для себя главным — балансы силы и боли. Мир не стал невидимым, мир стал другим. Соби и Рицка идут по парковой аллее к главному входу: не медленно и не быстро, не прячась и не выставляя себя на показ; они не разговаривают, но у Минами такое ощущение, что они в постоянном диалоге. В походке, в наклонах головы, в отмашке рук нет никакого напряжения. Так идут те, кто чувствует себя в этой школе, в этой стране, в этом мире, как дома и в безопасности.       Рицу не видит связи между ними. Чистая пара. Какое расточительство для школы. Весь их дар пропал безвозвратно. Значит, у Соби так и не проявилось имя, так он никого и не допустил к себе, а Рицу все-таки надеялся, что юный Аояги сможет заслужить доверие его мальчика. Ну, хорошо хоть забрал его. Большего, наверное, от них не стоит ожидать. Нагиса осторожно трогает Минами за руку. — Ри, у твоего Соби чистая шея, заметил? Он ее что, специально на показ выставил? Нет ни бинтов, ни шарфа, и этого его вечного высокого воротника тоже нет. Минами напрягает внутреннее зрение. Видит то, на что сразу не обратил внимание. Соби озаряет весь парк улыбкой, и сам как будто светится изнутри. Минами нервно ведет плечами. Минами переводит взгляд на маленького Аояги и его передергивает. От него в сторону Соби идет странное движение воздуха, словно нечто защищает их обоих от реальности, поглощая малейшие всплески зависти, вины или тревоги, откуда бы эти эмоции ни исходили. Рицу не видит связи, но больше это его не огорчает. Теперь это настораживает. Интуитивно он смотри шире. «Это» накрывает все. И парк, и он, и школа — все уже внутри «этого». Он понял, что он уже внутри, что это огромно и чудовищно сильно, что это больше чем имя, чем связь, чем судьба. Это больше чем пара, чем Имя, которое было оставлено, как кокон от бабочки, как детская забава, где-то на полпути сюда.