Холодно

Холодная вода лениво лижет ступни и колени. Песок невыносимо мокрый, будто это ледяная крошка, а не просто холодные камешки. Джинён сидит на берегу океана и смотрит на свои руки. А камера смотрит на него. Камера должна снять то, как ему плохо. Камера должна снять его лицо крупным планом. Джинён дрожит. Но камера не должна этого видеть. Холод заполнил все. Он не чувствует ног уже. Волна набегает внезапно, и он оказывается в воде уже по пояс. Ему кажется, что эта ледяная жижа затекла в самое сердце. Нашла какую-то трещину в ребрах и просочилась в самую глубь, а теперь жидким азотом растекается по сосудам. Океан шумит, шепчет что-то глупому человеку, который его не понимает. Песок шуршит, маленькие ракушки таскает по нему волной. Джинёну плохо, кажется, что мысли застывают, даже не появившись. Теперь кажется, что ходить босиком по снегу было не так уж и плохо. — Снято! — говорит в рупор режиссёр и вокруг Джинёна начинается суета. Его поднимают на ноги, закутывают в плед, дают тапочки и отводят в трейлер. Он дрожащими руками стягивает с себя мокрую одежду, а вместе с ней будто слазит кожа. По оголённым венам бьёт электричеством горячий воздух. Больно. Ноги болят, руки болят, кожа горит. Он забирается на сидение с ногами и обхватывает ладонями пальцы на ногах. Все равно больно. Хочется захныкать, как ребёнку. Нельзя. В руки суют стаканчик с горячим кофе. Почти невыносимо от этого. Джинёну кажется, что он держит в руках раскалённый уголь. А потом, уже в общежитии, он долго лежит под одеялом и не может согреться. Совсем не может. Лёд повсюду, дыхание спирает, и голову морозит. Опять съёмки. Опять на улице. Опять холодно. Все визжат и прячутся по теплым машинам. И Джинён прячется. Только ему все равно холодно. И ужасно пусто. Будто отодрали кусок мяса, а заменить хоть чем-нибудь забыли. Джинён живет день за днем, гадая, что же такого у него пропало, что же он потерял, что выронил из самой сокровенной ячейки себя. А потом он понимает, что не было там ничего. Никогда. Пусто. Вот он весь такой замечательный. Красивый, умный, красноречивый, с хорошим чувством такта, с прекрасными танцами и задумчивым взглядом, от которого фанаток по полу размазывает равномерной кляксой. Вот он. Здесь. Только внутри пусто. Там, где должны быть чувства, нет ни-че-го. Только холод. Только та соленая вода, что через край заполняет волнами. — Что с тобой происходит? — спрашивает как-то Джебом, подобравшись к нему после ужина. — Ничего, — говорит Джинён, хотя знает, что не может соврать этому человеку. Слишком долго они друг друга знают. Слишком долго им пришлось быть рядом. Слишком глубоко их заставили заглянуть друг в друга. В оглушающей тишине комнаты слишком громко звучит крик Бэмбэма, который просит из ванной принести ему полотенце. — Ничего? — переспрашивает Джебом, а Джинён понимает, что не может больше выдавить из себя ни слова. Потому что холод выполз наружу и заставил застыть лицо маской, а взгляд опустеть. Где-то внутри, в кромешной тьме, что-то разрывается и стенает. Но из-за холода ничего не слышно и наплевать уже. Долгий взгляд чёрных сканеров Джебома нервирует, но отвернуться и нагрубить было бы глупо. Джинён давно так не делает. Джинён уже вырос. Так что он спокойно смотрит пустыми глазами прямо на Джебома, а тот мысленно приходит в ужас. Потому что внутри этой черноты не осталось ничего от милого, любознательного, слегка грубоватого и скрытного Джинёна. Там не осталось никакой жизни. У Джебома голову кружит оттого, что он понимает, что надо с этим что-то делать. Но он совершенно не знает, что. На Джинёна больно смотреть. Он как-то в один миг резко сдулся, потух. Ходит теперь как робот, прилежно выполняет все свои функции и умело скрывается от остальных. Он ведь всегда был слегка нелюдимым. Но Джебом-то знает. Знает его даже лучше него самого, наверное. А потом Джинён перестает спать ночами. Он просто лежит на кровати и смотрит в потолок. Одеяло давит бетонной плитой, а глаза как два прожектора сияют бликами в темноте. Бессонница. Он пробовал пить снотворные. Но от этого только кости ломить начинает. Он пробовал изматывать себя тренировками и бесчисленными делами. И все равно, приползая вечером в общежитие, он чувствовал, как голова упорно отказывается отключаться. Глаза неизменно сверлили синеватый в темноте потолок. Джинён считал овечек. Сбивался на пятой тысяче и начинал заново. А потом звенел будильник, и он вставал самый первый. После недели без сна у него стали постоянно трястись руки. Он ловил на себе обеспокоенные взгляды лидера. А после того, как разбил кружку на кухне и долго пытался собрать осколки дрожащими пальцами, на него с тревогой стали смотреть и все остальные. Но все молчали. Потому что «только попробуй рот открыть, и я совсем не отвечаю за свои действия». В тихом омуте черти всегда самые страшные. — Ты чего Джинён? — спрашивает у него Джексон поздно вечером на кухне. Он только вернулся с какой-то очередной записи и выглядит просто отвратительно. Натянул эту свою любимую серую майку с пятнами на животе и растянутые штаны с оттоптаными тапками. Волосы неуложенные после душа выглядят вороньим гнездом, под глазами мешки, на виске кожа шелушится от косметики, в уголках губ спрятались складки. Он прошаркал мимо Джинёна к холодильнику и достал оттуда сыр. С полки взял чай (органический, не трогать без спроса!) и поставил чайник. — Джинён, ты дрожишь, — сказал он, положив широкую ладонь на плечо Джинёна. А у того тысяча ватт по венам пробежалась от этого прикосновения. Тёплая. Рука у Джексона такая тёплая и тяжёлая. — Я…— у Джинёна что-то с голосом. Он хрипит и не хочет произносить хоть какие-нибудь звуки. — Мне холод-дно, — наконец выдавливает он, хватая себя за локти, обнимая и стараясь сжаться в маленький комочек. Вода внутри переливается, заставляет пошатнуться, чувствуя как отвратительное Ничто заползает под кожу и покалывает тысячей ледяных иголок. Джексон обнимает. Так просто, будто делает это каждые пять минут. Джексон ужасно тактильный. Джексон ужасно открытый. Ты скажешь ему, что он тебе нравится и считай, что ты в списке его друзей. Джексон как открытая книга. Большая книга, украшенная мерцающими камнями на обложке, с витиеватой надписью заглавия, со множеством картинок внутри. Джексон уютный. Где бы он не появился, становится дом. Джексон горячий, как печка. Его руки обжигают Джинёна даже сквозь ткань домашней кофты. Джинён поворачивается осторожно лицом к Джексону, чуть не сталкивается с ним носом. Он тянет руку ко лбу. Его рука ледяная, лоб Джексона — раскалённая сковородка. — У тебя температура, — говорит он тихо. — Уже пару дней, ничего страшного, — отмахивается Джексон. — Тебе теплей? — Нет. — Тогда буду обнимать, пока не согреешься. — Тебе надо поспать. Утром расписание с шести часов. — Тебе тоже. Ты уже на человека не похож, — Джексон хмурится и смотрит куда-то сквозь. — Ты холодный. Ледяной. — Я знаю. Чайник кипит. Свист разносится по кухне фоновым шумом, Джексон не отпускает Джинёна. А тому кажется, что ещё немного и у него кожа начнет плавится и аккуратно стекать на пол, покрывая его некрасивыми ошмётками плоти. Он выворачивается из рук Джексона, заставляет того сесть за стол, выключает чайник. Свист обрывается как-то резко. Тишина падает оглушительно. Джинён достает из аптечки жаропонижающий порошок и заваривает его вместо чая. — Сначала это, потом чай, — говорит он Джексону, с грохотом опуская кружку на столешницу. Тот недовольно кривится, но все же отхлёбывает. Джинен заваривает любимый органический чай Джексона в другой кружке и даже нарезает ему бутерброды с сыром. И вновь недовольное лицо на фразу «ты должен нормально поесть». А потом сидит и смотрит на то, как Джексон послушно допивает жаропонижающее и жмурится, отпивая любимый чай. А сам под столом руки сцепляет в замок и чуть суставы не выворачивает, потому что дрожат. Потому что если их не успокоить, дрожь перекинется на все тело. И это будет похоже на лихорадку. И можно схватить несколько судорог в ногах. Джексон ещё доедает свои бутерброды, а Джинён уходит в душ, чтобы не нарваться на ненужные расспросы, на которые он все равно не знает ответов. А когда возвращается, видит наглую морду Джексона, разваливашегося на его кровати. Он недовольно вздыхает, но тихонько проходит в комнату. Отрубился уже. Конечно, с таким расписанием удивительно, как он ещё на пороге не упал. Знает же, все знают, что Джинён не может спать в гостиной или чужой кровати. Он ненавидит чужие запахи. Он ненавидит неудобный диван. Но вместо того, чтобы выгнать непрошенного гостя, Джинён выдёргивает из-под него одеяло с покрывалом и накрывает. А сам планирует пойти в гостиную. Все равно ведь не спит теперь и в своей кровати тоже. Джексон распахивает глаза. И это так неожиданно заметно даже в полумраке комнаты, что Джинён вздрагивает, замерши над ним с краем одеяла в руках. — Ложись, — хрипит Джексон полушёпотом. — Я в гостиную, — отговаривается Джинён и разворачивается, но чувствует на запястье шершавую руку Джексона. — Ложись, — повторяет он. — Мне жарко. — И что? — Ты холодный. — Сомнительный аргумент. — Просто ложись уже, пожалуйста. Запястье уже ломит от крепкой хватки. Джинён вздыхает. — Хорошо. Отпусти уже. Джексон отпускает, а Джинён забирается к нему под одеяло и отворачивается спиной. Джексон опять обнимает. Спину обдает жаром и от этого почти больно — Ты опять дрожишь, — говорит сонный Джексон его макушке, а Джинён думает, что на простыне ошмётки его кожи будут казаться ещё уродливей. — Холодно, — только шепчет еле слышно он, чувствуя, как соленая вода внутри него пенится, бурлит. Жар ползёт по плечам, забирается под рёбра, аккуратно трогает сердце. Сердце судорожно сжимается и взрывается невыносимой болью от этого тепла. Соленая вода закипает. Она заполняет Джинёна до краев и брызгает из глаз горячими слезами. Жжётся. Веки будто горят. Джинён зажимает себе рот ладонью и подтягивает колени к груди. Всхлип. Руки на его груди сжимают сильнее. Дышать становится трудней. Жить становится легче. Горячее дыхание опаляет затылок. А слёзы застилают глаза. Джексон не спит. Джинён знает, что Джексон не спит. Джексон ни слова не говорит, ни звука, его ровное дыхание не сбивается ни на миг. Но Джинён буквально чувствует повисшее в воздухе «все хорошо, я рядом». Джинён ещё какое-то время плавится в этом жаре, чувствуя, как жидкий азот по венам заменяется тёплой кровью. Он становится тлеющим углём, в котором медленно теплится огонь, лениво разгоняемый маленьким мерцающим сердцем по телу. Ему тепло. Он засыпает. В воздухе оседает невымолвленное «спасибо». А утром в комнату заходит Джебом. Смотрит на свернувшегося клубком под боком у Джексона Джинёна и облегчённо вздыхает. Он спит. Наконец-то. Джебом звонит менеджеру, рассыпается в извинениях и просит передвинуть съёмки Джинёна и Джексона на послеобеденное время в связи с плохим самочувствием. Он тихо прикрывает дверь и уходит выгонять остальных оболтусов из кроватей. Джинёну тепло и пахнет жимолостью. У Джинёна ничего не дрожит и не болит. А в сердце тлеет горячий уголь. Он открывает один глаз и утыкается взглядом в шею. По лбу щекочет чужим дыханием. Он втягивает воздух. Голова кружится от обилия цитрусовых ноток. Терпко. Не очень правильно так просыпаться. Но намного лучше, чем не иметь возможности проснуться вообще. Джинён думает, что готов так пролежать ещё неделю. Потому что Джексон отлично заменяет грелку. Очень большую, внимательную и нежную грелку. Он фыркает от чего-то во сне и притирается щекой к джинёновой макушке. У Джинёна к горлу подскакивает уголь и шипит там, не давая вдохнуть. «Самая глупая идея из всех, что могли прийти мне в голову», — думает он, робко поднимая голову и касаясь губами подбородка Джексона. «Ёбтвоюмать! Блять-блять-блять! Что я только что сделал? Б-о-о-о-оже, только бы он не проснулся», — Джинён снова прячет лицо на груди Джексона. А затем и вовсе пытается вылезти из его объятий и сбежать в другую комнату. Или на другой континент. Руки вокруг него сжимаются сильнее, не давая выбраться. Джинён вскидывает голову и врезается взглядом в смеющиеся глаза Джексона. «Не спал». Он дергается ещё раз и отводит взгляд. А Джексон придвигается ещё ближе, заставляя Джинёна зажмуриться. — Тебе все ещё холодно? — спрашивает он его куда-то в переносицу и целует лоб. Джинён думает, что пиздец нахуй ничего он в этой жизни не понимает. И куда только делось все его вежливое красноречие? В голове одни маты и междометия. — Мёрзнешь? — спрашивает тем временем Джексон, спускаясь губами к скулам, а Джинён коротко кивает, только сильнее зажмурившись. Он чувствует Его улыбку на своих губах. И становится тепло.