L, я победил!

      Блестящий рыжий диск закатного солнца выплевывал вечернюю порцию лучей, освещая аккуратные гравиевые дорожки и ровные ряды дымчато-серых надгробий. Сизые, будто размазанные огромной рукой по кровавому небесному полигону облака сгущались с каждой минутой. Скорбную тишину токийского кладбища, не нарушаемую даже возней насекомых, разрезал смешок, затем другой, третий... И следом над отдаленным проходом, там, куда сторож заходил от силы раз в месяц, откуда минутами ранее вышла подавленная процессия официально разряженных мужчин, раздался жуткий хохот. Заливистый, торжествующий, истерично-восторженный, как в самых пугающих фильмах ужасов.       Карамельноволосый юноша стоял возле совсем свежей могилы, запрокинув голову, и не сдерживал своего ликования. В широко раскрытых глазах, подернутых неистовым безумием, зеркально отражался теплый угасающий свет. Отсмеявшись, парень склонил голову и угрожающе уставился на ничем не отличное от других надгробие.       — Вот и все, L. Война окончена. Я победил.       Незримое обычным людям крылатое чудовище зубоскалило неподалеку. Юноша не отставал, растянув губы в широкой усмешке, он с чувством собственного превосходства взирал на сиротливо молчащую могилу.       — Ты обещал отправить меня на электрический стул и проиграл. Ты сдох, L! Ты труп! Я убил тебя! — продолжал распаляться карамельноволосый. — Почему ты молчишь? Признай, наконец, я победил! — но что мог ответить холмик разрыхленной земли, увенчанный камнем? — Ты так клялся, что поймаешь Киру, и вот, лежишь в холодной земле, а я стою у твоей могилы, — он ухмыльнулся еще шире, хотя, казалось, дальше некуда. — Нет, я сижу на твоей могиле!       Земля под ногами, рыхлая, дряблая, успевшая немного подсохнуть, продавилась под коленями и ладонями. Стоя на четвереньках, совсем еще молодой мужчина бросал будто заранее подготовленными словами, обильно брызжа слюной, задыхаясь и давясь воздухом.       — Да, ты был прав, я Кира, и я топчу твою могилу, жалкий неудачник! Ты доверился мне и поплатился жизнью, и так будет с каждым, кто встанет на моем пути! И ты не сможешь мне помешать строить новый, совершенный мир, в котором я буду Богом, — и снова короткий приступ пугающего смеха, и снова тишина в ответ. — Это я, твой убийца, ну же, скажи что-нибудь, L! — но могила молчала, и это злило парня до зубного скрежета.       — Рюук, принеси лопату, — сощурив глаза, бросил он, не подумав обернуться.       — Лайт, ты уверен?       — Абсолютно, — прошелестели крылья, разрезающие начавший холодеть воздух. Юноша схватился руками за надгробный камень и заговорщицки зашептал:       — Посмотрим, как ты заговоришь, когда я выскажу тебе все это в лицо. Подожди, скоро мы увидимся снова... Не ожидал? Тебе никогда не обрести покой, пока я жив, ты должен был понимать это, L! — но и камень не ответил. Подул легкий ветер и качнул редкую траву подле него.       — Держи, — на землю упала лопата, и крылатый монстр отлетел на несколько шагов, остановившись на дорожке. — Сейчас начнется настоящее веселье.       Лайт хмуро оглянулся на него и поднялся с могилы. Отряхнув ладони, он взялся за древко и, решительно зачерпнув горсть рыхлой земли, отбросил последнюю в сторону. Немного заржавевшее железо встречалось с мягкими комьями с негромким характерным шуршанием. Повтор слаженных движений, как у профессионального гробовщика, внушительная горка земли слева, пот, скатывающийся по лбу, безнадежно запачканный костюм, начинающие саднить от грубого дерева руки и судорожно сжатые до белизны губы. Темнело.       Не было видно вытянутых рук, когда лопата стукнулась о деревянную крышку гроба. Совсем немного усилий — и Лайт, отбросив лопату в сторону, склонился над гробом, срывая железные застежки обессилевшими руками. За откинутой крышкой почивала неказистая, кривая долговязая фигура. Аккуратно, почти бережно он вытащил труп из гроба, на мгновение прижал к себе хрупкое тело и, уже совсем не бережно выбросив его на засланную сырой землей твердь, выбрался из ямы и склонился над своей добычей. Из-за плотной пелены чернильных облаков показалась растущая сырная луна, немного освещая земную поверхность. L не слишком отличался от себя-прежнего: черты лица еще больше заострились, вместо болезненной бледность была бескровно-восковой — вот и все изменения. Белая кофта и синие джинсы, ворох черных волос на голове и трогательно выступающие ключицы — все было на своих местах. Сердце не билось, шумное дыхание не нарушало молчаливого жадного созерцания. Все так, как и должно было быть.       — Вот теперь мы поговорим, — с трепетной дрожью в голосе зашептал Лайт. — L, ты прекрасен. Я не видел ничего более восхитительного, чем твое мертвое тело. Безобидное. Вот что ты мне сейчас сделаешь, а? Отправишь на казнь? — ухватившись руками за тонкую белую ткань кофты, он потряс безмолвное тело. Голова L безвольно замоталась в разные стороны, губы чуть приоткрылись. — Почему ты молчишь? Скажи хоть слово! Признай, что ты умер, что проиграл, давай! — вновь срывался юноша на крик. — Хоть раз признай свое поражение, трус! — удар пришелся как раз по острой скуле. Другой — по тонким, почти незаметным на фоне кожи губам, разрывая на куски пассивную желтоватую плоть. Лайт замахивался раз за разом, месил мертвое тело под собой, но L продолжал упорно молчать.       — Да что ты за тварь такая... Я выбью из тебя хотя бы один звук, обещаю, — с этими словами он дрожащими руками расстегнул джинсы на трупе и стянул с тощих, почти не покрытых волосами ног. Белья под брюками не оказалось, и на обозрение Лайта предстали анорексично-худые бедра, острые, бойко торчащие тазовые косточки, узловатые и почему-то сбитые колени и мирно покоящийся бледный член. Путаясь в пуговицах, он расстегнул собственные брюки, приспустил их вместе с бельем и принялся торопливо натирать ладонью свой ствол, закатывая глаза, представляя, как сломленный, униженный L рыдает под ним, повторяя, словно мантру, одни и те же слова: "Ты победил, Лайт. Ты теперь Бог". Член встал даже слишком быстро, чем того следовало ожидать — труп L был тому свидетелем. Задрав ноги начавшего уже коченеть тела и устроив их у себя на плечах, юноша взял в руку полностью эрегированный член, направляя его к расслабленному входу, и одним толчком загнал его в уныло хлипнувший анус. Холодные нежные стенки девственного трупа ласково обнимали пылающий от нетерпения фаллос. С силой сжав ноги L под коленями, Лайт задвигался в быстром темпе, тяжело дыша и до боли сжимая зубы. От L пахло покойником и земельной затхлостью, от каждого движения голова подпрыгивала и вновь скатывалась набок. Холод под ногами, холод под ладонями, холод вокруг члена — Лайту сносило крышу с каждым проникновением в L, с каждым шлепком соприкасающихся тел, с каждым хлюпающим звуком, шуршанием и собственным пыхтением. В запале схватив труп за волосы, он подтянул голову мертвого детектива ближе.       — Больно? Кричи, вырывайся, как делал бы в жизни! Давай, детка, не сдерживайся, я сам уже на пределе... — выдавливал он из себя слова, не в силах совладать со сбивающимся дыханием. — Ну же, признай, я победил, — ответом послужил звук выходящего из тела L воздуха. — Вот так, умница... Отныне я Бог! — прижав к себе худое тело так, чтобы острые кости впивались в него самого, Лайт с шипением кончил в труп и рухнул на землю, не выпуская L из рук и стараясь отдышаться. Вновь поднявшийся ветер неприятно гулял по оголенной пояснице и ягодицам, ерошил потерявшую укладку шевелюру юноши и разносил по кладбищу запах оттраханной мертвечины, фекалий и благоговейного торжества.       Лайт вышел из L, застегнул штаны, перед этим вытерев член о кофту детектива, и сбросил ставший враз ненужным труп в яму.       — Браво, Лайт, ты его все-таки разговорил, — раздался радостный голос у него за спиной.       — Рюук, отнеси меня в дом Мисы, — отстраненно отозвался парень и устало опустился на землю. Шинигами покачал головой, но все же выполнил просьбу. Пролетая высоко над Токио, Лайт пытался не сомкнуть глаз и пронаблюдать мир с высоты, которую заслужил. Выиграл. На его губах застыла ленивая полуулыбка.