Десять тысяч миль.

POV: Шура

      Блокнот в мягком кожаном переплёте пылится на столе из тёмного дерева, страницы девственно чисты, лишь в правом верхнем углу листа из нелинованной бумаги стоит точка – из трясущихся рук выскользнул карандаш, но быстро был перехвачен цепкими пальцами ещё до падения на холодный пол.       В трубке один длинный гудок за другим. Каждый будто делает на сердце насечку затупившимся перочинным ножиком. Жмурюсь от боли. Я снова не могу дозвониться и проклинаю его. Возьми трубку, иначе я двинусь. Двинусь без твоего насмешливого: «Вообще-то тут человек страдает без тебя, а ты опять звонишь так поздно!»       Окна закупорены, в квартире чертовски душно, а воспалённое сознание упорно убеждает, что когда-нибудь кислород закончится. Должен, обязан. Я ведь этого хочу, просто чтобы наконец-то всё это просто прекратилось? Сам не могу ответить однозначно. Сердце кричит, изъявляя желание остановиться уже, но мозг отчаянно протестует под предлогом того, что мирские дела, обязанности и долги никто не отменял. Пеняю на волю судьбы: закончится воздух в помещении – значит, больше не суждено бороться. Ни единой здравой мысли о том, что воздух – неиссякаемый ресурс. Залипаю в стену, гудки будто начинают отчеканивать сигнал SOS – три коротких, три длинных, три коротких. Показалось?       Нет, ну, должно же быть что-то? Есть ли жизнь после жизни? После жизни в компании некогда самого близкого человека, который своим присутствием создавал иллюзию личного, портативного солнца. Куда ни зайдёт – везде становится светло и тепло. Его даже не нужно подзаряжать от электрической сети или менять батарейки, разве что обнимать по несколько раз на дню, и то – ещё вопрос, кто подзаряжался от этих объятий. Может, я, может, он. Или мы как единое целое. Об этом «мы» я стараюсь не думать, потому что «нас» – разделила Фортуна (удобная привычка – смахивать свою вину на то, что так распорядилась госпожа Судьба).       Нынче жизнь похожа на бесконечный, уже добрую тысячу лет тянущийся ночной кошмар в кромешной тьме. «Включите же свет, верните солнце! Или разбудите меня наконец!» – надрываю я голосовые связки, только мысленно. По факту мой организм слишком истощён, чтобы издать хоть хрип, не говоря уже об истошном вопле в сумеречное небо. Что я сделал с собой?       К чёрту письмо. Пытаюсь захлопнуть блокнот, а он закрывается плавно и будто бы вздыхает. Или это всё-таки моё сбитое дыхание? Впрочем, наплевать. Сажусь на пол, облокотившись о тяжёлый стол. Я уже который вечер пытаюсь написать ему письмо, хоть строчку, но какая разница, если письма вернут обратно? Я ведь не знаю адресов, по знакомому номеру не отвечают; нет ничего, кроме имени, высеченного давно в несметном количестве – в каждой клетке витиеватым и немного небрежным почерком.

Лёва, Лёва, Лёва, Лёва, Лёва...

      По кругу. Утро – в беспробудном и глубоком сне, день – в попытках достучаться до обладателя вышеупомянутого имени (тщетно), вечер – на холодном полу тет-а-тет с горькими мыслями, ночь – прогулки по ненавистным улицам. Хочется сбежать, но я уже набегался. Удирал от него, сверкая пятками, а теперь – не достучишься. Телефоны молчат, письма возвращаются обратно, общие знакомые ничего не знают. И кто меня, ответьте на милость, просил уезжать? А он – сбежал. Съехал и забыл предупредить. Чего лучше – не захотел.

– Я обещаю, что когда-нибудь вернусь, – утверждал я, спрятав правую руку за спину. Скрещенные пальцы в надежде, что так я аннулирую данную клятву. В детстве обычно срабатывало, потом даже прокатывало за оправдание.

– Шурик, ты же знаешь?.. Однажды я сорвусь и приеду к тебе. Я не смогу, – он твердил это, но в голосе – ни единой жалобной ноты. Странно, но он говорил это не в укор мне, не в упрёк себе. Как факт, давно доказанная теорема: без меня – нет его. Наоборот – также, но этот факт я умолчал.

– Знаю. Иди сюда, – усмехнулся я и прижал его к себе одной рукой. Во второй – неподъёмная ноша в виде чемодана со всеми пожитками.

– Был бы ты проклят... – шепнул он и отстранился с ироничной улыбкой.

Давным-давно проклят, моё счастье, оттого и бегу столь стремительно.

      Будучи тут, за тысячи километров, я ничего не знаю о нём. Если с ним что-нибудь случится – я узнаю последним, если эта весть вообще доберётся до отдалённой Австралии. Эта мысль проносится в сознании пёстрым вихрем, снося всё на своём пути. Может, оттого я и не могу дозвониться? Нет, гнать эти мысли прочь. Прочь.       – Остоебенило, – говорю вслух, поднимаюсь с пола в очередной попытке прервать порочный круг однотипных действий, которыми я пичкаю сам себя уже которую неделю. Переход в вертикальное положение не приводит в порядок мысли, что вполне объяснимо. – Остоебенило!       Хоть бы сгнить где-нибудь в подворотне. Хоть бы взрыв, метеорит, маньяк с ножом... Озираюсь, якобы с опаской, на деле – с надеждой. Никого. И зачем я вышел из дома? Запахиваю плотнее куртку, засовываю руку в карман и нащупываю купюру. Заначка. Надо же, я рассчитывал, что мне когда-нибудь пригодятся белорусские деньги. Хотя, кто ж меня знает?..

*

      Семнадцать самых длинных часов в жизни, одна пересадка, полторы пачки выкуренных сигарет.       Его-мой-наш подъезд. Вышагиваю по ступенькам, чеканя шаг едва ли не воинской выправкой. Держать спину ровно, не дрожать, не кусать пальцы. Зажимаю кнопку звонка в надежде услышать его неспешные шаги. Даже прикладываю ухо к мягкой обивке. Тишина, я непроизвольно начинаю барабанить по косяку, выстукивая сигнал SOS – снова. Опять звонок. Тишина. Звонок – тишина...       По лестнице кто-то торопливо идёт. Ритм сердца почти полностью совпадает с дробью шагов. Какая-то женщина. Подходит к двери, около которой я стою, и открывает своим ключом. Что?       – Извините, а где Лёва?       – Теперь здесь живу я, не знаю никаких Лёв. Предыдущие хозяева квартиры умерли. Мужчина, отойдите, мне домой надо зайти!

Удар сердца – тишина – удар – тишина – удар – удар – удар – тишина...

      Падаю совсем без сил на скамейку около подъезда, впиваясь взглядом в отяжелевшее от надвигающегося дождя небо. Мимо меня плывут люди, не имеющие определённых очертаний или лиц. Один из неясных силуэтов останавливается напротив меня, что-то бормочет...       – ...и вы с ним по-прежнему на одной волне... Надо было такому приключиться! – долетают до меня через пелену шока обрывки фраз, произносимых до боли знакомым голосом. Напрягаю зрение и слух, узнаю в силуэте старого знакомого.       – Что? – спрашиваю я.       – Говорю, вы с Лёвой всегда чувствовали друг друга, даже на расстоянии. А сейчас тебя подвёл внутренний барометр, – оповещает он, скрестив руки на груди и склонив голову. Изучает меня взглядом с нескрываемым интересом, тенью насмешки.       – В смысле? Жиличка сказала, что предыдущие хозяева квартиры погибли.       – Ну, да. Он же снимал эту квартиру. Хозяев не стало, переехал. – шумно выдыхаю. Уже лучше.       – И где Лёва сейчас? – еле ворочаю языком от пережитого стресса.       – Пойдём, страдалец, – произносит знакомый незнакомец, бросает взгляд на наручные часы и разворачивается. – Ты идёшь?       – Иду, – не знаю, правда, куда иду, да и с кем – осознаю смутно, но покорно бреду следом за высоким мужчиной. Силюсь вспомнить его имя, которое бьётся где-то на кромке воспалённого сознания, но отчего-то буквы не складываются воедино. Вздыхаю. Бог с тобой, незнакомец.       В древности гонцам, принесшим дурную весть, отрубали голову. Сейчас же я размышляю, стоит ли причислить этого кудесника к лику святых, или ещё не время. Он задорно звенит связкой ключей, усмехается, глядя на луну, изредка меняет скорость шага. По лестнице – уже бегом.       За деревянной дверью, которая не внушает никакого доверия, слышен звонок дискового телефона. Тысячу лет их не видел и не слышал, надо же. Такой обыкновенный предмет – и вызывает во мне бурю ностальгических ощущений. Незнакомец торопится открыть, подлететь к трубке, на выдохе протянуть: «Алло».       Я мнусь в прихожей, оттягивая вниз рукава куртки, и изучаю взглядом свои шнурки. Облокачиваюсь на стену, услышав хруст старинных обоев, ухмыляюсь. Мужчина тыкает мне в плечо трубкой, опасно натягивается провод и норовит порваться. Принимаю у него из рук трубку и провожаю его взглядом, пока он бредёт на кухню и прикрывает дверь.       – Да? – спрашиваю я. На другом конце провода звенящая тишина, нарушаемая лишь до боли знакомыми помехами. Именно такими, которые сопровождают лишь разговоры на расстоянии десяти тысяч миль.       – Шура? – интересуется собеседник, а я плавно сползаю на пол, усаживаясь прямо на коврик у двери.       – Лёва?       – Лёва, – подтверждает он. Слышу тяжёлый вздох, вздыхаю сам, почти в унисон. – Ты где? Тьфу ты, чёрт, я же сам звоню.       – Лучше расскажи, где ты, – прошу я и тру переносицу пальцем, прикрывая тяжёлые веки.       – В гости решил наведаться к близкому человеку, но мне почему-то не открывают.       – Мне сейчас плакать или смеяться? Оставайся там, я прилечу. Скоро, – заверяю я. Плавно нажимаю на рычажок телефона, прерывая связь.       

*

      – Я же говорил тебе, что сорвусь, – балкон, сигареты, отдалённый шум машин – все они далеко, будто в другой Вселенной.       – Я тоже сорвался, – признаюсь я. Признаюсь в слабости, которую питаю по отношению к этому человеку, что запрещал себе раньше.       – Ладно, – тихо, полушёпотом.       – Ладно.       Инстинктивно придвигаюсь ближе – холодно. Напрягается, но едва заметно. Сколько времени прошло, но все его ужимки я знаю. Наизусть. Думаю о том, как бы было хреново, осуществись моё желание о взрыве, маньяке с ножом... Лёва тянется к пачке сигарет, перехватываю его запястье, изучая взглядом кольцо из собственных пальцев. На счёт «три» решаюсь поднять на него глаза. Смотрит, улыбаясь.       – Будешь продолжать врать, что не скучал, как делал это по телефону? – не упрёк, а какая-то обида. Детская. Хмыкаю.       – Не буду, – снова ближе, почти соприкасаемся лбами. Иллюзия портативного солнца. Вновь. Оно не погаснет.       Ещё ближе: его дыхание где-то у выступающей косточки за ухом, потом ниже, вновь выше. Томительно и сладко. Боязно, но перед глазами картинки безрадостных дней, когда его не было рядом. Без него вся жизнь – сплошной ночной кошмар, он разбудит, осветит. Вновь ближе. Прикрываю веки, чувствую, как подрагивают ресницы. Кто из нас раньше сдастся – неизвестно.       Холодные руки на выступающем позвонке на шее, опять мысленно отсчитываю до трёх. Ещё на двух чувствую его поцелуй: робкий, смущённый. Нужный. Улыбаюсь. Он опять сорвался первым.       – Люблю я тебя, – он опять шепчет, прячет взгляд. – И больше никаких десяти тысяч миль.       Ни за что. Не отпущу.