Часть 1
6 апреля 2017 г., 08:26
Ненависть! Особый привкус в супе. Суп-как суп, простой бульон по сути, Но с щепоткой соли или перца — даром ненавидящего сердца. Ненависть тетради проверяет, подметает пол и пыль стирает: из виду вас никак не теряет. Ничего не видя. Ненавидя. Вздрагивает ненависть при виде вашем. Хвалите или язвите. А потом она тихонько плачет и глаза от вас поспешно прячет, и лежит в постели с вами рядом, в потолок уставясь долгим взглядом. (Б. Слуцкий)
Сталкиваясь с ними — такими разными, невольно начинаешь сравнивать. Не для того, чтобы выяснить, кто лучше, а кто хуже. А для того, чтобы понять — а что досталось тебе? Она никогда не была такой дерзкой, как Лестрейндж, да и до утонченной красоты Малфой ей было далеко. Она всегда была какая-то неправильная. Глядя на неё, никогда бы не подумал, что видишь перед собой представительницу аристократического древнего рода. Что ни говори, а выглядела она как плебейка или даже хуже — как магла. Любуясь алебастровой кожей Нарциссы, я c содроганием вспоминаю её рябое, покрытое серо-бурыми веснушками обветренное лицо. И руки. Эти грубые руки. Ну разве прилично иметь женщине такие руки? С коротко стрижеными ногтями в бесконечной сеточке морщин. У неё были руки старухи, несмотря на то, что она была очень молода. Я ненавидел в ней всё. Эту нескладную фигуру. Впервые я увидел её, когда она была совсем подростком. Высокая, невероятно худая, тонкие руки и костлявые пальцы, уродство которых даже перчатки не могли скрыть. Платье висело на ней, как на вешалке, не столько скрывая, сколько подчёркивая все недостатки. А её волосы? Эта жиденькая косичка, больше похожая на крысиный хвост. Да и цвет такой же — какой-то не пойми какой, блекло-русый, мышиный. Мерлинова борода, как же я её ненавидел! Когда она представала моему взгляду, особенно, когда смотрела на меня своими бесцветными рыбьими глазами, хотелось выхватить палочку и добить это недоразумение. Мне всегда казалось, что такие уроды жить не должны. А как она смотрела! Меня всегда передёргивало, стоило мне увидеть этот взгляд. Уставится в одну точку и смотрит, смотрит, смотрит. Мерзкая крыса! Она всегда была такой — мерзкой крысой. И я никогда не упускал случая напомнить ей об этом. Помню её взгляд, когда мы с ней узнали о решении родителей. Наши глаза тогда встретились, и взгляды полыхнули такой ненавистью, что сомнений не оставалось — мои чувства к ней абсолютно взаимны. Наш союз был союзом дикой всепоглощающей ненависти друг к другу. Интересно, была ли она влюблена в кого-нибудь? Иначе как объяснить её ярость ко мне тогда, на помолвке? Да, я никогда не был с ней вежлив, я называл её мерзкой уродиной, когда нас никто не мог услышать, но это же не повод для такой лютой ненависти. Или всё-таки повод?.. Самое смешное, что этого никто не замечал — все эти чувства всегда бушевали внутри нас. Белый цвет ей абсолютно не шёл. Её уродливая внешность в этом цвете выглядела ещё уродливее. И хоть она уже не была той нескладёхой-подростком, её фигура округлилась в нужных местах, делая похожей на женщину, я, хоть убей, никак не мог разглядеть в ней эту самую женщину. Перед моим мысленным взором всегда появлялась крыса. А ещё она была безумно гордой. Во время исполнения супружеского долга — с нас требовали наследников — я всегда давал волю самым своим низменным инстинктам. Я был не просто груб, я был отвратителен и мерзок. Так же мерзок, как и она. Но ни слова, ни протеста, ни просьбы не слетало с её губ. А наутро она выходила к завтраку словно ни в чём не бывало. Как она умудрялась маскировать все те синяки, которые я щедро оставлял на её теле, для меня всегда оставалось загадкой. Я помню тот проклятый званый вечер. И почему с таким восхищением все пялились на неё, я не представляю. Мужчины словно с ума сошли, наперебой осыпая её комплиментами. Я смотрел на неё и никак не мог понять, чем же был вызван такой ажиотаж. В конце концов, я решил, что дело в её ведьмовских уловках, а также моём имени. Моей супруге по статусу было положено пользоваться всеобщим уважением. Вечером после раута я решил наказать её за столь дерзкое поведение. Пусть не думает, что я буду терпеть то, что на неё так похотливо пялятся мужчины. К тому же, следовало её отучить пользоваться своими приворотными штучками — иначе её успех я толковать не мог. Но я так и не добился от неё просьбы остановиться и прекратить пытку, хотя заклятие Круциатус нельзя назвать слишком мягким наказанием. Она корчилась на полу от боли, кричала, слёзы текли из её глаз, губы были искусаны до крови, ногти так вонзились в ладони, что наверняка должны были остаться шрамы. Но она так и не попросила пощады. Меня бесила эта её гордость и стойкость. Дико хотелось сломать её, увидеть её слёзы, хотелось, чтобы она вслух высказала мне свою ненависть. Но я никогда так и не добился этого. Я никогда не видел её слёз, кроме этих. Она почти всегда молчала. Ни разу не упрекнула меня ни в чём, ни разу не пожаловалась ни мне, ни кому-либо ещё. Лишь только смотрела на меня своими бездонными прозрачными глазами, в которых плескалась эта самая ненависть. А всем остальным улыбалась и говорила, что я само очарование. Мерзкая крыса! Она не выходила из спальни два дня, но колдомедика так и не вызвала. При ней была лишь её горничная, которую она забрала с собой из родительского дома. Та бегала в сад за травами, а потом что-то долго варила прямо в спальне у своей госпожи под её непосредственным руководством. К вечеру второго дня моя жена спустилась к ужину. Я не поверил своим глазам — ни следа. На ней всё зажило, как на собаке, лишь только была чуть бледнее, чем обычно. И этого ещё уродливее. Она спокойно уселась за стол и была со мной предупредительно вежлива, как и подобает достойной супруге. Но ненависть в её глазах прожигала насквозь. Она никогда не отвечала мне насилием на насилие. Она даже не старалась защищаться. Было ли это следствием следования каким-то дурацким заповедям типа «ударят по правой щеке — подставь левую»? Маловероятно. Скорее всего, она просто не хотела опускаться до моего уровня, становиться диким необузданным животным. А вот убивать она умела. И пытать. О, однажды я стал свидетелем того, как она чуть ли не по частям разделала несчастного магла, посмевшего вторгнуться в её сад с заветными травами. И в то же время она не была жестокой. Самое страшным было её спокойствие и равнодушие — как будто такие вещи для неё в порядке вещей. Она вообще была достаточно холодной и неприступной — истинная дочь северной неприютной страны, вырастившей эту ведьму. Мы казались идеальной парой, и я никак не могу понять, почему никто не замечал того, что происходило между нами на самом деле. Этот яростный огонь — он просто чувствовался кожей. Мы друг друга люто ненавидели, мы, как могли, отравляли друг другу жизнь, но никто не хотел признаваться в своих чувствах вслух — сдаваться первым. Несмотря на все мои издевательства, она жила, словно ни в чём не бывало. Не обижалась, не протестовала, просто была сама по себе, хоть и рядом со мной, приспосабливаясь и выживая в тех границах, где оказывалась. Эта её выживаемость, приспосабливаемость, сила духа и независимость совершенно выводили меня из себя. Я никоим образом не мог испортить ей настроение и вызвать её гнев, хотя, надо признать, очень старался. Что случилось между ними в тот день? Я до сих пор, спустя столько лет, ломаю голову над тем, что же там всё-таки произошло. Кто виноват в случившемся? Что она или он могли сказать или сделать, чтобы они устроили эту чёртову дуэль прямо в гостиной? Я оставил их всего на каких-то пять минут, отдавая распоряжения слугам. А вернувшись, обнаружил обоих лежащими на полу возле кресел, на которых они сидели, когда я их покинул. Геллерт через некоторое время пришёл в себя, но так и не смог ничего вспомнить. Она же больше никогда не очнулась — падая, она рассекла себе голову о столик. Даже в смерти она осталась бесстрастной и непроницаемой, как скала. Я долго стоял и смотрел на неё, не веря в то, что произошло. Эти несколько лет, показавшихся мне бесконечной пыткою, она была рядом, она вызывала мою ненависть и ни крупицы того уважения и восхищения, которого, несомненно, заслуживала. Она никогда не была такой истеричкой, как Лестрейндж. И уж тем более не была такой пустышкой, как Малфой. Гордая дочь севера, она вознесла себя на этот пьедестал и ни разу не пошатнулась, не оступилась с него. Она была самой прекрасной женщиной в мире, и ни одна из них не сравнится с ней… — Антонин, кто эта девушка? Долохов открыл глаза и медленно поднял взгляд на стоящего рядом с ним Пожирателя смерти. Эридан Розье с любопытством рассматривал карандашный набросок, который Антонин держал в руках. Ничего не ответив, Долохов равнодушно разорвал листок пополам, затем ещё раз, и ещё. Потом он смял в кулаке клочки бумаги и бросил их в камин. — Как можно? Такую красоту, — неодобрительно покачал головой Розье, с сожалением глядя, как огонь окончательно уничтожает портрет очаровательной молодой женщины. Следом в камин полетела книга, между страниц которой и нашёл этот портрет Долохов — единственное, что осталось у него после того, как он покинул свой пустой дом после её смерти.
