От Москвы до Питера

…От Москвы до Питера на «Сапсане» четыре часа…

      Сквозь серую равнодушную пелену утра пробивается краска. Красная краска, раскрашивающая неровными полосами край платформы одного из забытых богом полустанков. Каплями соединяющая ошметки бывшего когда-то человеческим тела. Воздух наполняет шепот, невнятный, соболезнующий, и от этого еще более страшный. От непонятных «суицид», «вихревые потоки», «поезд-убийца» почти невозможно дышать, а скорбь и непонимание отравляют сильнее самого эффективного яда. И только одной-единственной душе на все это наплевать. Той, что сегодня утром погибла под колесами скоростного поезда.

…От Москвы до Питера на «Сапсане» четыре часа…

      Парень — тощий, ободранный — раздражает немыслимо. Он один из тех сумасшедших, которые так любят вести философские разговоры с незнакомыми людьми на вокзалах и остановках. Игнорирую, отхожу от него подальше — но он все равно плетется за мной, как бродяга, как шелудивый подзаборный пес, и продолжает непрерывно говорить.       — Здесь так воздух вкусно пахнет, правда?       На платформе пахнет пылью, дерьмом и мазутом, и я еле сдерживаюсь, чтоб не заорать на него. Какого черта он лезет ко мне, мешает собраться с мыслями, вспомнить, насладиться в последний раз, отпустить? Отпустить в небо, раз и навсегда, в высокую и чистую пустоту… Наконец-то расстаться с болью…       — Ты тоже ждешь поезд?...

…От Москвы до Питера на «Сапсане» четыре часа…

      Руки отчима липкие и шершавые. Запах алкоголя и пережаренного лука наполняет маленькую, серую от никотинового дыма комнату. Мне больно уже давно — боль монотонная, выматывающая, постоянная, и я не пытаюсь уже ни кричать, ни плакать. Я грязная. Грязнее, чем это животное, пыхтящее мне в шею и разрывающее мою задницу на части. Грязнее, чем самая разнузданная проститутка. К боли внезапно добавляется крик. Мама. Милая мама, съехавшая после смерти отца в такую глубокую яму, что и света не видно. Она отшвыривает его в сторону, пытается поднять меня на ноги и влепляет жгучую обидную пощечину. Между нами закрывается дверь. Ублюдок остается внутри, в теплой квартире, дышащей скандалом и дешевым алкоголем. А я сижу на лестничной клетке, прижимая к груди выброшенные мне вслед джинсы, и уже не осуждаю ту девушку, ранней весной бросившуюся под поезд.

…От Москвы до Питера на «Сапсане» четыре часа…

      Он приближается беззвучно, разметав своим белым металлическим корпусом пыль платформы. Я падаю вниз — но не с той стороны, где поезд, а с той, где трава и топорщащиеся белым одуванчики. Острый локоть парня упирается мне под ребра. Он чуть приподнимает голову, и я понимаю, что глаза — неожиданно чистые, сияющие умопомрачительной синевой — никак не вяжутся с его внешностью убогого оборванца.       — Я тоже хотел прыгнуть, — неожиданно серьезно заявляет он. — Когда у меня нашли лейкоз.       В горле неожиданно пересыхает.       — Ты не поверишь, я так и не смог, — парень и не думает с меня вставать, но его тело такое легкое, хрупкое, что я его не отталкиваю. — Не смог надышаться воздухом. Каждый раз хочется вздохнуть. Еще и еще. До последнего.       Я хочу встать. Пробую отстраниться, не навредив его практически невесомому телу, но он наваливается на меня, пытается удержать, больно хватает за руки, и я вижу, какие тонкие, почти что девичьи, у него запястья. Запястья, исчерченные поперечными шрамами.       — Это как есть леденец, — неожиданно заявляет он, и его глаза горят жутким, совершенно безумным блеском. — Представь, что ты никогда в жизни не ела пищи. И вдруг тебе дали леденец. Единственный самый вкусный в мире леденец. Неповторимый. Другого такого нет. Неужели ты откажешься от него, если он вначале будет с кислинкой? Откажешься, зная, что ничего подобного с тобой больше никогда не случится?       Он все еще меня держит. Держит сильно, крепко, отчаянно, и продолжает уговаривать, так яростно, как будто от этого зависит не моя — его жизнь:       — Ты не верь, что пустота — это хорошо. Пустота хороша, пока ты о ней можешь думать. Пока можешь ее ощущать, ходить по краю, осторожно заглядывать внутрь. Когда сама станешь пустотой, ты даже не сможешь подумать, что тебе все равно. Понимаешь? Это страшно, страшно по-настоящему. Страшно до тоски, до ночных воплей. Я пытался, понимаешь? Так и не ушел…       Он неожиданно поднимается на ноги, тянет меня за собой, отряхивает от грязи и травинок. Улыбается чему-то своему, безумно, омерзительно искренне, а потом вкладывает в мою ладонь свой телефон. Он падает, и парень поднимает трубку, и протягивает еще раз.       — Всегда есть, к кому идти, — он кажется чуть смущенным, растерянным, и краснеет. Глупым девичьим румянцем на всю щеку. — Всегда есть кому позвонить. Не нужно отказываться от леденцов. От воздуха. От жизни. Хотя бы ради меня.       Он, нелепый, потрепанный, стоит и машет мне рукой, а потом уходит, насвистывая что-то себе под нос. Я набираю старый, полузабытый бабушкин номер, и вдруг почему-то понимаю — я больше не хочу умирать. Не потому что у меня вдруг появился смысл жить. Не потому, что исчезли мои проблемы. А просто из-за него. Странного, ненормального, но абсолютно светлого человека, на которого старуха-смерть почему-то получила внеплановую разнарядку.

***

      Каблуки, наперекор неровной брусчатке, стучат размеренно и ровно. Я тяну за руку сына, а его голубые яркие глаза светятся радостью и любопытством.       — Мам, ну и воняет в этой Москве, — наконец заявляет он, чуть сморщив маленький носик. Я смеюсь.       — Думаешь, в Петербурге пахнет лучше?       — Еще бы! — он чуть хмурится, будто бы я спрашиваю совсем глупые, понятные даже ребенку вещи. — Там пахнет дождем, морем и домом. Когда мы вернемся домой, мам?       Я рукой ворошу его светлые волосы и улыбаюсь. Милый. Смешной. До боли любящий ставший мне когда-то убежищем сырой и ветреный город. И невероятно похожий на того мальчишку, однажды встреченного на платформе.       Я заглядываю в яркие, счастливые глаза и отчаянно пытаюсь верить. В то, что со смертью все не заканчивается. В то, что душа моего спасителя здесь, рядом, живет в маленьком тельце, обожает леденцы, хватает меня за руку и задает совершенно невозможные вопросы.       Я наклоняюсь, пытаясь прогнать неожиданную и неуместную дрожь в голосе, и серьезно отвечаю:       — Скоро, малыш. Совсем скоро мы вернемся домой.

Потому что от Москвы до Питера на «Сапсане» четыре часа.