Ты любишь мальчика.

Ты, должно быть, глупый, если думаешь, что мы можем начать сначала,

Ты шутишь? Должно быть, ты шутишь,

Ты не смеешься, да и я не обкурился.

Ты, наверное, свихнулся, если думаешь, что мы можем начать сначала.*

Чонгук сидел на подоконнике, устремив взгляд чёрного омута глаз в темноту ночного Сеула через тройной стеклопакет пластиковых окон и линзы очков, и докуривал последнюю сигарету из пачки, купленной буквально вчера. Гук не считает минуты, которые провел так. Просто это началось в один момент. В один грёбаный момент его жизнь пошла по пизде, в один грёбаный момент он потерял все: любимого человека, зрение, смысл жизни, веру в будущее и ещё целую кучу того, о чем обычно пишут в ванильных цитатах в пабликах для малолетних пиздострадающих девочек-суицидниц. Но на самом деле Гук готов был повеситься именно тогда, в тот самый грёбаный день. 25 марта теперь станет для него днем скорби, грусти и остального дерьма со схожей тематикой. Мальчик потерял то, чего добивался со времен старшей школы. Возможно, его можно считать помешанным идиотом, но факт, как говорится, налицо. Уже целый год прошел с того момента, как КимТэ ушел от него и, кажется, его ничто не вернёт. А Чонгук пытался. Караулил, звонил, искал, связывался с родными. Как итог — нихуя. Он пропал. Просто испарился, иногда появляясь на глянцевых страницах журналов с каким-нибудь новым парнем. Каждый раз. Каждый чертов раз он смеётся на фотографиях, сидя на коленках очередного ёбыря, мило целует его в щечку, обнимает за шею, ерошит волосы. КимТэ — сам дьявол. Суккуб во плоти. Сколько уже маленьких мальчиков совратил этот демон, сколько сердец разбил, сколько душ убил? Счет идет на сотни, а Чон — один из них. Слова красноволосого бьются в голове загнанной раненой птицей, каждый раз причиняя боль в области сердца, глубоко в груди. Ты с ума сошел? Вечно работающая мышца замедляет свой темп и почти не колотится в грудной клетке. Между нами больше ничего не может быть, Куки. Сердце замирает на долю секунды, а потом срывается на бешеный темп, отбивая в висках реквием по мечте. Это «Куки» отдаётся по коже мурашками, по телу холодом, а в груди не хватает места, чтобы вдохнуть желанный воздух. Нихера. Вообще. Все рушится так же легко, как и карточный домик. Входная железная дверь хлопает, выпуская из квартиры улыбающегося Тэ, а Чонгук разбивает зеркало стулом, добивает куски деревяшек о стену, а потом проходится по осколкам стекла, словно по кусочкам своего сердца, босяком, крича навзрыд. Физическая боль терзает человека куда меньше, чем моральная. Парня вырывает из болезненных воспоминаний скрип входной двери, почти невесомый стук каблуков мужских туфель о немытый паркет, тихое шуршание падающего с плеч гостя бежевого пальто и прожигающий взгляд на себе. Кажется, их ждет долгий разговор. Гук резко срывается с подоконника и подходит вплотную к, теперь уже брюнету, рассматривает каждую мелочь на его лице, узнает еле заметную родинку на кончике аккуратного носика, легкую квадратную улыбку розовых губ. Блеск карего бездонного омута глаз и пышные ресницы. Тэ такой, каким и был. Все та же сногсшибательная мразь, аналогов которой нет даже среди всех шлюх мира. Особенный экземпляр вечно узкой дырки, желанного любовника, идеального нижнего и манипулятора от бога. Молчание затягивается, дышать становится труднее, будто лёгкие заковали в цепи, а конечности не слушаются. Непонятно почему осевшим голосом, Гук спрашивает совсем не то, что хотел сказать. — Какого хуя ты тут делаешь? — Ким немного помялся, опустил глаза, снова поднял взгляд на лицо Чона, приподнялся на носочки и горячо выдохнул в пухлые чонгуковы губы свой ответ. — Я скучал, Куки. — тэхеновы губы неуверенно накрывают пухлые чонгуковы. Последнего разрядом тока в 220В пробивает, все желание сопротивляться уходит от одного только тихого «Куки», а руки мягко обвивают точеную талию Кима. Губы Тэ послушно пропускают в рот язычок Чона, который мягко сплетается с тэхеновым, иногда проходится по ровному ряду белоснежных зубов, ребристому нёбу, гладким щечкам и снова возвращается к языку, на котором привкус жвачки со сладким лаймом. А Тэ старается сильнее насладиться горьковатым привкусом вишнёвых сигарет на губах и языке младшего. Поцелуй выходит слишком мягким, нежным. Такого никогда не было, потому что КимТэ не хотел, потому что Чонгук удержать себя не мог от соблазна прокусить старшему губу, оцарапать клыками язык и оставить пару отметин на теле. Но сейчас все по-другому, сейчас Чон не хочет калечить совершенно внезапно вернувшегося парня, и, судя по чемодану в коридоре, собирающемуся остаться в этой квартире на 30-м этаже надолго. Но Гук снова не хочет обжечься, поэтому отстраняется, восстанавливает дыхание и через силу выдыхает тихое: — Are you crazy? Must be stupid if you think that we can start again. Are you joking, must be joking. You ain’t laughing, I ain’t smoking. Must be crazy if you think that we can start again. — он говорит цитатами из песни, потому что его жизнь очень похожа на одну большую песню, в которой он сначала пашет, как проклятая сука, достигает высот, а потом влюбляется, падает на колени перед одним брюнетом, укравшим молодое чонгуковское сердечко. Как же Чон хотел, чтобы старший вернулся, как хотел обнять его, прижать к себе, пристегнуть наручниками к батарее, лишь бы он снова не свалил, но сейчас он говорит абсолютно не те слова, которые хотел. — Yes, I’m crazy. Totally fucking mad.** — голос у Тэ низкий и густой как дёготь, мелодично льется в тишине, вещая младшему о том, что Ким уходить вовсе не собирается. — Знаешь, я недавно задумался о том, что в жизни делаю не то. И, понимаешь ли, нашел камень преткновения. Я влюбился, Куки. Окончательно и бесповоротно. Много раз пытался выбить тебя из головы парнями, менял их как перчатки — нихуя. Перед глазами лишь одно лицо в черной маске. Ты, Куки, стал моей паранойей. Основательно засел в черепной коробке, перебираешь мои воспоминания с собой, иногда по ночам выбрасывая фотокарточки флэшбеками. Я люблю тебя, Куки. Знаю, что никогда тебе этого не говорил, но, видимо, пришло время мне умирать от осознания того, что ты сейчас можешь просто послать меня нахуй и дальше жить так же, как я старался жить без тебя последний год. Акцент на слове старался, да. Потому что без тебя жить пиздецово. Чужие объятья ужасно холодные, прикосновения не вызывают ничего, кроме отвращения. Я никогда не говорил тебе этого, но Я люблю тебя, Чонгук. — Тэхен подошел почти вплотную к охуевшему Гуку и снова коснулся его губ своими, вовлекая в мягкий поцелуй, обвивая шею тонкими руками, поглаживая длинными пальцами по лопаткам. КимТэ просто знает, что Чонгуки не сможет отказать ему, потому что всё ещё любит, потому что ждал до последнего, потому что хочет, чтобы старший был только его. А Гук сдаётся без боя, ведь Тэхен знает все его слабые места, поэтому скоро мягкий и нежный поцелуй превращается в энергичный поединок. Спина Ви покоится на широкой кровати, а младший нависает над ним, прожигая взглядом, оставляя ожоги пальцами на бледной коже старшего, который только лишь от этого готов кончить, ведь пальцы Чона другие, не такие как у сотни партнеров, которых успел пропустить через себя за последний год элитная сучка Ким Тэхен. Пухлые губы младшего мажут по бледной шее Кима, украшая её полукружиями укусов и расцветающими бутонами ярких засосов, тонкие изящные пальцы забегают под черный свитер, оглаживают бока, находят бусинки сосков и с силой сжимают, от чего Кима чуть ли не до хруста костей в спине выгибает, а Чонгук лишь усмехается — времена идут, а эрогенные зоны старшего просты, как дважды два. Старший сладко стонет, когда его шлепают по ягодице, поглаживают по внутренней стороне бедра, покорно выгибается, когда с него стаскивают ненужную сейчас водолазку, узкие черные джинсы, неприятно сжимающие во всю стоящий член и боксеры с явным мокрым пятном от естественной смазки. Сейчас в этом положении Тэхен казался ужасно сексуальным, открытым, незащищённым. Несмотря на то, что его дырку растрахивали множество потенциальных альфа-самцов, сейчас Тэ стыдливо сводил колени вместе, не позволяя Гуку во всей красе насладиться тоненькими ножками старшего, его плоским животом и краснеющим от смущения лицом. Неожиданно для самого себя, старший опускает ноги, открывая вид на три тонких строки татуировки.

Ты любишь мальчика,

А он на мне.

Jungkook

Усмехнувшись, Чонгук пробежался взглядом по всем прелестям тела старшего, сглатывая, стаскивая с себя очки и превращаясь из милого мальчика в чертова голодного тигра, завидевшего раненую косулю в непосредственной близости к себе. Руки младшего опустились по обе стороны от головы Тэ, которого вело только лишь от одного взгляда в эти глаза, тёмные и глубокие настолько, что, кажется, в них спрятана вся вселенная, в которой так легко потеряться. Ким уже потерялся. Он ловит губами губы младшего, пока тот стягивает с себя серо-голубую майку и нетерпеливо расстёгивает пуговицы на джинсах, чтобы облегчить себе страдания на время прелюдий. Пухлые чонгуковы губы переползают по подбородку к шее, оставляя язычком влажную дорожку, ведущую к ключицам, под которыми уже краснеют полукружия зубов. Язык снова скользит по солоноватой коже с привкусом парфюма, обводит по кругу сосок, играется с ним, а Ким не знает куда себя деть, постанывая, закусывая губы, чтобы не позориться такой реакцией перед младшим, которому смотреть на то, как пластично выгибается КимТэ, только в кайф. Прикусив чувствительную кожу у бледно-розовых бусинок сосков, Куки дождался стона и протолкнул в рот старшего два пальца. А у Тэхена приступ покорности. А Тэхен чисто физически не хочет не может сопротивляться напору такого Чонгука. Язычок медленно проходится по тонким пальцам, смачивая их слюной, вылизывая, слегка покусывая, за что получая звонкий шлепок по упругой аппетитной заднице. Скоро пальцы исчезли, их заменил юркий и напористый язычок. Тэхен полностью отдался поцелую, располагая свои тонкие руки на крепкой спине Гука, который уже приставил смоченные пальчики к розовому, нежному и подрагивающему колечку сфинктера, проталкивая первый палец, который Тэ с достоинством принимает в себя, лишь слегка морщась и шумно выдыхая в поцелуй. Тэхен оказывается невероятно узким, как будто его вечность не трахали, а он лишь смущенно прикрывает глаза, не предоставляя и шанса в них заглянуть. Вскоре, после добавления второго пальца, Ким замирает, а потом протяжно стонет в поцелуй, выгибаясь в пояснице. Кажется, младший нашёл то, что искал. Третий палец, пара грубых толчков ими под нужным углом и Тэхен уже умоляет Чонгука отодрать его до дрожи в коленях, вбиваясь по самые яйца, так, чтобы до фейерверка перед глазами и сорванного голоса. И всё равно, что завтра у Тэхена съёмки. Всё равно, что у него непростительные засосы на шее. Всё равно, что голос будет сорван, что ходить он завтра будет как дерево. Сейчас ему всё равно на всё, что будет с ним завтра, ведь важно то, что пальцы покинули его тело, из-за чего он выдал разочарованный полустон, но поспешил исправиться, когда почувствовал у прохода головку чонгукова члена. КимТэ блаженно закусил губу от предвкушения. Как же давно он в последний раз чувствовал в себе этот член, да и член вообще. Пальцы — совсем не то, что бы он хотел чувствовать в себе по ночам на протяжении всего года, но иногда желание становилось просто невыносимым, и Тэхен был доволен даже своими пальцами, благо они длинные и изящные, вполне созданы для такого грязного дела, как дрочка. Тэхен лишь слегка дернулся, поскуливая, когда Гук неожиданно толкнулся, входя наполовину, закусывая свою губу от охуенности старшего, его прекрасного тела и того, как в нем узко, горячо и крышесносно. Пальцы устроились на бёдрах КимТэ, сжимая их до синяков на идеально белоснежной коже, каждая клеточка которой просто сияла в лунном свете, струящимся из окна. Чонгук потерял здравый смысл где-то в ебенях чертогов разума, которые, кстати, тоже на час раньше окончания рабочего дня повесили табличку «close» на свои двери. Нужный воздух выбивается из легких с самого первого толчка, потому что он приходится прямиком по простате. Тэхена снова током пробивает, он протяжно стонет в губы младшего, но этого не хватает, чтобы полностью заглушить стон, и он разносится по квартире, на что Куки лишь ухмыляется, ускоряя темп фрикций, с каждым толчком сильнее вбиваясь в горячее податливое тело, выгибающееся сейчас под ним от разливающегося блаженства. Чонгука вело, Тэхена трясло и выгибало, плавило и пробивало током, он непроизвольно сжимал младшего внутри себя, от чего тот еле слышно шипел и вгрызался зубами в плечо Ким Тэхена, сильнее сжимая в ладонях его бедра. Ви продолжал обвивать шею Гука руками, продолжал полосовать её ногтями, царапая мягкую кожу, а потом замаливая прощение хриплыми стонами на самое ухо. Первым под бешеным темпом фрикций сдается Ким, изливаясь на свой живот, до боли сжимая глубоко в себе пульсирующий член младшего, который, сделав пару толчков, тоже отпускает себя, с чистой совестью кончая в Тэхена, от чего с губ обоих срываются тихие полустоны. В старшем, конечно, хорошо, даже очень, но Гук, абсолютно расслабленный и довольный выходит из мягкого и податливого, как пластилин, тела, которое сейчас с удовлетворенной лыбой развалилось поперек кровати, комкая в руках простынь, и валится рядом, прикрывает глаза и старается восстановить сбившееся дыхание, но это ему не дает сделать голова, устроившаяся на влажной от пота груди, что заставляет Гука лениво приоткрыть глаза и застать Вишенку на месте преступления. Согнутая тоненькая нога парня покоилась на животе Чона, поэтому последний мог четко разглядеть три тёмных строки на светлой мягкой коже бедра, а тонкие длинные пальчики обводили рельеф груди. Тэхен не спеша успокоил дыхание, втягивая носом тяжёлый воздух, в котором витал запах секса, тэхеновых духов и пыли. Тэхену было по-настоящему хорошо за последний год, а Чон был просто счастлив чувствовать горячее тело любимого человека.

✁ ✁ ✁

— И что это значит, Ким Тэхен? — режиссёр рычал на парня, тыча пальцами в огромный засос на шее парня, который лишь улыбался своей прямоугольной улыбкой, и даже не пытался как-то себя оправдать. — Я кого играю? Бунтаря-сердцееда? Тогда зачем нужен грим, если есть настоящие, натуральные засосы? — Усмехается Ким, кидая красноречивый взгляд на стоящего в дверях Чонгука, мол, из-за тебя эта дрянь происходит, на что тот отвечает не менее красноречивым взглядом в стиле 'а захуя ты ко мне припёрся? ' Режиссёр, скрипя зубами, даёт добро на продолжение съёмок, а Куки остается наблюдать за предметом своего (во)здыхания, усмехаясь каждый раз, когда Ким с лёгкостью строит из себя мачо, но они оба знают, что будет происходить часика через четыре, когда камер уже не будет, свет погаснет, а гримерка опустеет. — Хэй, Ли Джи Су, твои родители, случаем, не хлеб? А тогда откуда у них такая крошка? — во время перерыва Чонгук мило беседует с гримёрами, звонко смеётся и притягивает смущённую темноволосую кореянку к себе, которая уставилась на лицо улыбающегося милого парня. Она давно влюблена в Чон Чонгука, но слышала, что у него уже была девушка, поэтому с нетерпением ждала того момента, когда они расстанутся. Ким Тэхен ввалился в гримерку неожиданно, на право и лево сыпя нелестными эпитетами в сторону уборщицы, ставя через каждое слово многоэтажные матерные конструкции и рыча. Завидев Чона с Ли, лишь сжал зубы, стаскивая с себя мокрые до нитки чёрные джинсы, а Куки сразу напрягается, сильнее притягивая девушку к себе. А в это время все гримеры успели заметить и прочесть татуировку. После того, как КимТэ переоделся, он подошёл к Джи Су и тихонько прошептал на ушко своим соблазнительным басом. — Ты любишь мальчика, а он на мне.