Машина

cогрей меня моя тяжелая одежда я на тепло твое еще таю надежду я так хочу вернуть скорей свой облик прежний

Только десять минут назад его до костей пронизывал холод. Только три минуты назад он перестал чувствовать тело, но ещё как-то мог двигаться сквозь снег. Возможность увидеть её распаляла в нём огонь и не давала умереть, двигала его дальше. Только несколько секунд назад из его рта выходил пар, а глаза оставались живы. Сейчас он лежит в снегу, и его чёрную одежду и русые волосы занесло снегом, а глаза покрылись изморозью и остановились в одной точке. И внутри уже не осталось тепла. Вряд ли его тело когда-нибудь найдут. ***

в рассвете жизнь в закате новый день рождения я к сожалению совсем не сожалею о том что путь к тебе вот-вот преодолею

Зимы в мире, в том числе и в Германии, выдались холодными. Весеннее тепло пробудило во всём живом утерянное стремление к жизни. Не так давно сюда завезли русских борзых. Дорогие, благородные собаки, умевшие перегнать орла в броске, быстро распространились по Европе. Им был не страшен холод. Не собака – мечта. Щенки с пищащим громким лаем бегали и таскали друг друга за хвосты. Лишь один сидел в стороне. Белоснежный красавец с коричневыми и чёрными пятнами с носа до хвоста. Казалось, он думал о чём-то высоком, подставляя курчавую шерсть под ещё холодный ветер и всматриваясь в облака. Лошади остановились у дома. Успевший устареть транспорт. Щенок видел, как хозяину жмёт руку господин с залысиной. И скоро к собачьему убежищу пришла девочка лет пятнадцати. Щенки замерли в недоумении или страхе, и только тот, что сидел в стороне, пошёл к ней, смотря в глаза. Он не понюхал её, знакомясь, он не отрывал от неё своего печального – как у всех русских борзых от русской жизни – взгляда. За ним к ней рванули его братья и сёстры, но она уже взяла его на руки, прижала к себе, – и он услышал стук её сердца, напоминавший о прошлом. Господин подошёл к ней после долгого разговора со старым другом, и она тихо произнесла: – Он хороший. Тот с грустью посмотрел на неё и велел идти к лошадям и выбрать щенку имя. – Берндт, – сказала она, лишь отец вернулся. – Значит так и будет. ***

я механизм с ножами мощная машина чтоб этот путь не показался слишком длинным ложись под нож мне так нужна твоя невинность

Берндт всегда был умной и доброй собакой. Самой быстрой среди других. С каждым годом он становился лучше. Он оправдывал свою породу. Что-то щемило ему сердце, когда он один оказывался на голом заснеженном поле. Странное чувство проходило, лишь Ютта звала его. Отец с тяжёлым сердцем отпускал её одну в дикие местности, но она, воспитанная романтическими романами, стремилась к одиночеству. Раньше она больше времени проводила в окружении знакомых. Особенно смерть матери от страшной затянувшейся болезни в довольно юном возрасте изменила её. Берндт не нарушал её одиночества, он был бесшумен. Ютта приходила не за охотой. Только для того, чтобы погрузиться в мысли. Но, если была возможность, она разрешала Берндту поймать зайца, бегающего около. Он не трогал никого без команды. Смотреть за охотой верхом на лошади же захватывало дух. И только однажды она заметила белую, сливавшуюся со снегом из-за окраса, лань. Изящную и грациозную. Она не была уверена, что даже русская борзая догонит такое быстрое длинноногое животное, но спустила собаку. Берндт не хотел. Смотря на лань, он вспоминал её. Мечтательную хрупкую любовь. Но он бежал, бежал не во всю силу, давая ей шанс. Она скрылась за низким снежным холмом, и он услышал, как она бесшумно упала на снег. Взобравшись на возвышенность и по инерции скатившись вниз, Берндт не мог поверить глазам: совсем рядом лежала окровавленная лань, и из шеи бил ручей крови. Рядом, склонившись над жертвой, стоял волк и сверлил его взглядом. Он дышал, высунув язык, и из пасти, смешиваясь со слюной, падала свежая кровь. Волк учуял запах пороха на узде господской лошади и очень скоро скрылся меж серых деревьев. Ютта удивилась, увидев лань. Она хвалила Берндта, но вскоре поняла, что на псе ни капли крови, а рядом – уходящие в никуда следы побольше. «Какая разница», – сказала она вслух, слезая с лошади. Берндт волновался, но волк так и не появился вновь. Пёс смотрел на тело лани, закреплённое на лошади верёвками, и снежинки, оседавшие на её холодной белоснежной шерсти. Скоро ей украсить господский дом. ***

никто еще не спал, а солнце уже встало и этой ночи оказалось слишком мало по мне изголодалось снега одеяло вся степь в снегу но в ней видна моя дорога законы тамошние соблюдаю строго ведь чтоб найти обратный путь теряю ноги <…> я бью в набат хребет ломая понимаю я вновь рожден и это чья-то шутка злая так я стремлюсь к тебе на сорок ног хромая

Тепло дома согревало замёрзшую душу. Берндт лежал около чучела лани. Она застыла в настороженной позе, хотя её уши оставались в состоянии покоя. Пёс очень волновался, ведь Ютта ушла десять дней назад и так и не вернулась. Вероятно, господин заметил это, но подойти решился лишь сейчас, обеспокоенный чем-то. Он сел рядом, и Берндт положил голову ему на колено, слабо виляя хвостом. – Знаешь, Берндт… – его хриплый голос нарушил тишину. – Ютта вышла замуж за богатого дворянина. Ты видел его около нашей усадьбы. Помнишь, он целовал её лебединые руки? Что ж… – он перевёл дыхание. – Она уехала с ним во Францию. В Париж. И сейчас я получил известие, что она заболела по дороге… Я бы хотел, чтобы она вернулась. Но ещё больше я надеюсь, что она останется жива, – слёзы капнули рядом. Берндт поднял голову. Хвост замер. Неподдельное удивление, смешанное со страхом. Это уже было с ним. Он заскулил, от одиночества и без надежды в голосе. Разве что плакать не мог. – Лгут все учёные. Всё вы, собаки, понимаете, – сказал господин, немного успокоившись. – И вправду, будто русский человек, ставший русской борзой после смерти. Господин ещё долго сидел рядом, обнимая собаку за шею. Потом он ушёл, а Берндт так и остался лежать. На него вдруг накатила волна паники, которую он тихо перенёс. Он подошёл к камину и, поставив на красный кирпич лапы, нашёл глазами тёмно-рыжеватую фотографию. Ютта, державшая его, вечно счастливого рядом с ней, на поводке, улыбалась, наклонив голову. Чувства взыграли в нём, и он, выпросившись на улицу, помчал туда, куда везли её. Он так скучал… Берндт старался обходить города. Там было немало добрых людей, и многие кормили собак на улицах, но они же и задерживали его, норовясь погладить по длинной морде. А после того, как он попал в капкан и потерял несколько пальцев, его пытались тащить в дома и кричали о нём на улицах. Зима, последовавшая после осени, стала лишь помехой. Адский холод пробивал даже его густой подшёрсток. Кто бы мог подумать, что русская борзая умеет дрожать от холода? Но Берндт не мог остановиться. Пёс отбил все лапы, и на все ему было больно наступать. Он мог бы просто сдаться… или же не мог. В этом и он не был уверен. Берндт от усталости уже заваливался в снег. Ни души рядом, ни намёка на селение. Нельзя допустить, чтобы всё это повторилось. Но его силы были на исходе. И он не сразу заметил, что на его пути встал серый хищник. Он сразу вспомнил окровавленную лань. И вновь что-то сковало его. Волк улыбался, подступаясь к собаке. Точно стервятник, заметив ослабшую жертву. Но Берндт не давал ему подойти с бока. Кажется, он впервые в жизни зарычал. Но его соперник был явно бодрее. Вскоре волк добрался до его шкуры. Хищник схватил его чуть ниже поясницы, и пёс повалился на снег. Едва он укусил его за грудь, волк тут же укусил его за шею, не оставив следов от зубов. Берндт не сопротивлялся – он не мог. Его убил не холод, а то, что холод делает из кого-то когда-то благородного, – подлый наблюдатель. Как бы ни было то прискорбно и страшно, но и Ютта умерла от чего-то похожего. То было одиночество, тоска по дому и семье. Остаётся лишь надеяться, что после смерти становится легче. Жаль, что живым никак не лучше.