Мамур

— Когда мы с тобой перестанем ссориться? – сказала она тихим, обессиленным голосом. – Когда потеряем друг к другу интерес, – небрежно сказал я. – Когда не будет больше таких слов, которые могли бы нас ранить дважды, трижды. Мы перестанем с тобой ссориться, когда перестанем друг друга любить. Вячеслав Прах. Кофейня в сердце Парижа Ларкин, как и обещал, помог с поиском работы, и вскоре Тае уже снова... стоял за прилавком в новой кофейне в их районе. К сожалению, других вариантов он не придумал, ну и не хотел искать что-то другое, хотя ясно расслышал мнение Чонгука на этот счёт. Как раз таки он напрочь проигнорировал эту новость, будто полностью оглох, продолжив ужинать в тишине с «окаменелым» лицом. То, что он промолчал сейчас, не значит, что не вылепит свои претензии позже. Но пока это не произошло, Тае будет ходить по тонкому льду. Ему дали время до октября. Привыкать к новой совместной жизни пришлось не просто заново, а с самого начала и ко всему. Тэхён узнал, что Йен ещё учится в начальной школе – ему предстоит ещё год, прежде чем он перейдёт в среднюю. Вне всяких сомнений, Чонгук отправил его в частную школу с более высоким уровнем учебной программы – соответственно, с дополнительными предметами. В этой школе преподавали на двух языках: на корейском и английском – по большей части потому, что сюда принимали много иностранцев. Хотя Йен имел корейское гражданство, он много лет прожил в другой стране, поэтому здесь ему будет легче адаптироваться. Занятия у мальчика, в зависимости от расписания, заканчивались в полвторого или полтретьего дня, а после он в этой же школе отправлялся на спортивные секции, кружок робототехники, шахматы, либо же в творческие мастерские керамики и стекла. Были и дополнительные занятия, которые в младшей школе проводятся по желанию родителей. В этом плане Чонгук опирался на мнение сына, потому что считал, что Йен и так много занимается и если захочет побольше часов, то сам попросит. А вообще, ещё успеет – в средней и старшей школе он будет занят под завязку. Тае услышал от Миллера, что Чонгук не ругает сына за низкие баллы, если таковые за ним прослеживались, а спокойно просит поработать над упущенным материалом. Как это ещё говорят: не долбил его, чтобы тот обязательно был лучшим учеником. Не вдаваясь в подробности, Миллер объяснил, что отец Чонгука жёстко контролировал его и заставлял во всём быть лучшим – вот поэтому Чонгук хотел стать для своего сына тем отцом, о котором он сам мечтал. Ведь это так просто понять: Йену не нужно быть первым в списке успеваемости, чтобы поступить в хороший университет – достаточно, чтобы он учился выше среднего (опять же ради проходного балла в университет, потому что сам по себе Йен не был глупым). Таким образом – о, чудо – ребёнок учится с интересом и без лишнего давления. Что ни говори, а отцом Чонгук был отличным. Также Йен два раза в неделю занимался немецким, но не слишком усиленно, скорее, для удовольствия. Парень к своим годам говорил на трёх языках: на китайском, корейском и английском – он учил их с младенчества. Немецкий – это его собственная прихоть, и появилась она из-за просмотренного с мамой фильма «Достучаться до небес», где за китайской озвучкой была слышна немецкая речь. Само собой разумеется, все в семье Чон знают про нелюбовь Чонгука ко всем вещам, что засоряют мозг, типа фильмов и соцсетей. Йен изредка смотрел документальные фильмы, и только с мамой получалось втихую нарушить отцовский негласный запрет. Мамы внезапно не стало, так что желание изучать этот язык лишь возросло, как в память о ней. Что понятно из описания Йена – он сам выбирал, чем хочет заниматься, был всесторонне развитым и очень таким бойким парнем, так что Чону не приходилось его заставлять, потому он давал ему свободу выбора и прислушивался к его желаниям. Возвращаясь к теме школы: мальчик приезжал домой около шести, после чего гулял с собаками, закрывался в комнате за чтением, а на ужине оккупировал отца. С Тае у них не было никакого общения. Все их разговоры ограничивались простыми фразами: «доброе утро», «здравствуйте» и «приятного аппетита». Но пересекались они каждый день. Когда у Тае не было смены, он отсыпался до обеда и, разумеется, встречался с Йеном, когда тот приходил из школы. С Чонгуком они пересекались ровно столько же, сколько Тае с его сыном: за завтраком и ужином. Ну и в спальне. Тае приезжал с работы часам к одиннадцати, в это время Чонгук уже из кабинета перебирался в кровать и их общение заканчивалось на общем оргазме. Если же Тае приезжал с репетиций, то это было поздно ночью. У Чона крепкий сон, он не просыпался. В общем-то, они вернулись к прошлым отношениям: минимум разговоров, встречи в кровати, секс с инициативы Чонгука. Чаще всего секс был по утрам, но Чонгук мог вымотать его и перед репетициями. Утром Тае был слабым, сонным и мягким, чем тот без зазрения совести пользовался. Так и Тэхён никак не мог ему воспрепятствовать – его развозило от секса, и он только податливо раздвигал ноги и стонал. Чего греха таить, ему было хорошо. Он всегда кончал, даже если порой Чонгук слишком долго не выпускал его из-под себя. К близости Тае вновь привык и уже не чувствовал дискомфорта сзади. Хорошо, что Чонгук понимал, что задница не предназначена для постоянного вторжения, потому их секс не всегда был полноценным. Тэхён... много и плодотворно работал ртом – и этому не мог воспрепятствовать. Уже не получается врать самому себе. Ему хорошо, нависающее над ним крупное тело нравится, повелительный взгляд сверху вниз пускает по коже мурашки, а член, толкающийся во рту, ещё сильнее возбуждает. Как бы там у них ни было в прошлом, есть неоспоримый факт – с Чонгуком приятно в постели, в принципе рядом с ним приятно: он везде бреется, чистоплотный, от него вкусно пахнет и, что не менее важно – член не вонючий. Не то чтобы Тэхён много обнюхал членов... Но этот член часто заходит в его рот, и да – Тэхён отмечает плюсы. Обрезанный – это гигиенично; сам Чон старается помыться перед оральным сексом, если же нет, то нет противного запаха – это смесь солёности, сладости и одеколона. Ведь это не странно – говорить об этом. Они ведут интимную жизнь, а в больнице так вообще были непозволительно близко... И это не забыть. Восемь месяцев Тае пах только стиральным порошком, а теперь им. Наверное, в нём говорит любовь, которая тоже никуда не делась. Но ведь такая правда – ничего не противно, всё кажется родным. Как-то и Чонгук отметил, что только анальный секс – это минус их отношений, ведь он хочет чаще и больше, но отказывает себе в этом. Ну а Тэхён что сделает? Он ему предложил вернуть Джихё на его место и больше себе ни в чём не отказывать, на что получил недовольный прищуренный взгляд. Лишь один-единственный раз он назвал его птенчиком – в тот, когда «испил вкусный кофе» на его кухне, а после догнался постельным «десертом». Более подобного не проскальзывало. И из уст Тае ни разу не слышалось ласкового обращения, как и не слышалось слов любви. На данный момент, как считает Тае, их отношения держались на взаимной похоти. Поругались они под конец сентября. Дело было так... (Конечно, так виделось с позиции Тае). Чон приехал не в духе и обыкновенно нашёл повод выплеснуть негатив, зацепившись за нерешённый вопрос – гардероб Тае. Ещё так удачно совпало, что у него сегодня день репетиции, потому Чонгук его застал. Он зашёл переодеться, а вышел с его спортивными штанами, которые при нём разорвал со словами: «Тебе надо напоминать, чтобы ты от этого избавился?» И пошло-поехало. В первые секунды Тае, конечно, обомлел, но уже вскоре подлетел к нему, со злостью вырвав штаны. Чонгук не прекратил расправу и, зайдя в гардеробную, скинул его вещи с полок, грозясь в его отсутствие всё выкинуть (разумеется, кроме одежды, подобранной ассистентом с безупречным вкусом). Тае это так задело, что и он взялся за его гардероб, скидывая костюмы вместе с вешалками. Не рвал, не пачкал – бесился. Чон, как всегда, состроил высокомерие и на его разнос покинул комнату... Закрыв её снаружи. Через дверь донеслось суровым голосом: «Пока не приберёшься, забудь о репетиции». Досадное непонимание вместе с обидой бурлило изнутри. Тае пуще прежнего забросал одежду, но запал быстро поутих, и он упал на пуфик, рассматривая бардак. Чонгук не пришёл ни через десять «профилактических» минут, ни через двадцать. А время поджимало, нужно было собираться на репетицию. Стало быть, пора унижаться и зубиться в дверь, чтобы выпросить свободу. Но даже после настойчивого стука и призывающего крика никто ему не открыл. Чонгук вернулся, видимо, с ужина только минут через сорок, равнодушно окинув взглядом тот же учинённый им беспорядок. — Не наблюдаю чистоты. Хочешь всю ночь тут просидеть? Потом ещё погладишь. Будет плохо, ещё раз погладишь – и так, пока не научишься изначально вести себя правильно. — Свою одежду прибрал. А это не моя. – В подтверждение указал на валяющиеся костюмы. — Как скажешь. – И снова выкинул его вещи с полки. – Приберёшь свои, возьмёшься за мои. Ты не выйдешь отсюда, пока здесь не будет порядка. А с завтрашнего дня носишь нормальную одежду. — Дурацкая упёртость! Да какая разница, как я одеваюсь?! Я не хожу на светские мероприятия, не работаю в офисе. Я танцор! Мне нужна удобная одежда. Что мне делать с этими рубашками и пиджаками? Я вечно в движении! Я сказал: я не буду носить другую одежду. Можешь отправить меня на квартиру. — Свои советы спрячь глубоко в одно место. Ты будешь жить со мной по моим правилам. Сейчас принесу тебе горшок и водички. Хороших снов. Своей руководительнице объяснишь, что плохо себя ведёшь. Тазик и бутылка воды встали у стены. Чонгук снова запер его. Тае не попытался выбежать. На самом деле, ему просто не хотелось к нему прикасаться, поскольку они могли либо подраться, либо потрахаться. Утром он так и так его выпустит. Единственное, что в этой ситуации расстраивает – невозможность позвонить Хунхэ. Телефон остался в спальне. Тае не настолько хотел в туалет, чтобы справлять нужду в тазике, сколько навспоминал больничные бессонные ночи и, сделав из своей толстовки подушку, лёг на пуфик. Благо, он был вытянутым, и ему нужно было только хорошенько сгруппироваться. Кажется, Чонгук тоже лёг спать рано, потому что первые приглушённые звуки послышались в пять утра. По ощущениям, Тае будто не сомкнул глаз, но в действительности поспал, не предприняв ни единой попытки прибраться. Тело задубело от такого положения, потому ночью он перелёг на пол – прямо на дорогущие пиджаки и брюки. Не так уж и плохо – не в подвале заночевал. Да, странно, Тае уже мыслит, что вот это – не так уж и плохо... И вообще, расстраивает только отсутствие телефона... То есть всё остальное – ладно? Поругались и поругались. Закрыл и закрыл. А когда-то и из дома не выпускал – подумаешь, мол, проблема. И в пять утра, приняв душ, Чонгук зашёл за ним. Нигде не горел свет, и на улице ещё было темно, но в спальне уже стоял проглядный уютный полумрак. Сквозь сон парень услышал щелчок замка. Упёртый птенчик не выполнил ни один приказ, лёжа на горе раскиданной одежды. Всё-таки Тае втайне надеялся, что отстоит свою позицию, и Чонгук оставит его в покое. Однако всё пошло не по сценарию. Чонгук схватил его за руку, беспардонно вырвав из сна. — Это что? Ты меня вчера плохо расслышал? – Тае попытался присесть, потирая глаза с широкими зевками, но тот с такой силой дёрнул его за руку, отчего послышался щелчок. – Думаешь, я с тобой буду сюсюкаться? Губки надуешь, ножкой притопнешь, и я забуду? Почувствовал себя крутым? Так я тебя быстро приведу в чувства. Прибирайся. Живо. – За руку подтолкнул его к шкафу, грубо сунув ему ворох одежды. Тае вялый. Подчиняться не собирался. — Я не твоя рыжая дворняжка, – хрипло заговорил, развернувшись к нему лицом. Лицом. Молодец – прям подставил. – Не буду лизать руки только потому, что меня накормили. Пощёчина была шумной и твёрдой. Тэхёна немного отнесло. — Ты своего сына тоже бьёшь? — В отличие от тебя, он отлично воспитан. А мне ты лижешь не только руки. И будешь лизать, пока я этого хочу. Не задавайся. Снова дёрнул за запястье, толкая его к вещам, на что тот наконец-то ответил, толкнув его в грудь, и тоже замахнулся для удара. На что он надеялся? Чон перехватил его руку и больно выгнул, грозясь сломать запястье. Тае не ожидал подобного и закричал, с ужасом смотря на свою изогнутую руку. — Ты сломаешь! Больно!!! — Ты хамишь мне, игнорируешь мои просьбы, лежишь как бревно, когда я тебя трахаю. Поучись у Джихё, раз ты любишь её упоминать – она не только широко открывала рот. – Кольнуло. – Ты с кем вздумал мериться силами, сопляк? Надо, чтобы я тебе что-то сломал? Ещё раз поднимешь на меня руку, я тебе её вывихну, на второй раз сломаю. – В подтверждение ещё раз выгнул его запястье, и Тае снова побледнел, вцепившись в его руку. «Сопляк». О, новое ласковое обращение. Шантажист и сопляк – ну пара же. — Заваливаешься домой поздно ночью, непонятно с кем натаскавшись, а я, как идиот, молчу, чтобы только Тае себя не чувствовал ущемлённым, а на мои чувства тебе плевать. Прислуга смеётся надо мной – я их понимаю. Приволок мальчишку обратно, а он мной крутит, как хочет. Я ему даже не могу купить одежду. Ведь он почему-то носит тряпьё! Ещё и отправил мальчика кофе продавать! — Но ты же дал время до октября! — С надеждой, что ты образумишься. — Если ты куда-нибудь возьмёшь меня с собой, я оденусь, как ты скажешь, но в повседневной жизни мне так неудобно! Пожалуйста!.. – Крики сошли на нет, и незаметно для самого себя он опустился до оправданий. – Я уйду из кофейни, но у меня никак не получится раньше приходить с репетиций. Может быть, после октября что-нибудь изменится... Я не хочу ставить тебя в неловкое положение, но моя работа для меня тоже очень важна. Почему своему сыну ты даёшь выбор, но только не мне? — Мой сын понимает всё с первого раза. — Хорошо, пусть так. Но если прислуга или кто-то там над тобой смеётся, то они просто не понимают, что я – это я, и мне удобно ходить в спортивном. Если ты разрешаешь мне, значит, ты понимаешь меня. Что в этом плохого?.. Я ведь не просто студент, я уже работаю, и эта одежда – часть моей работы! — Приберись здесь, – всё, что он сказал, покинув спальню. Тае подавил в себе все свои возгласы и начал развешивать одежду, во второй раз складывая и свою. Его грызли опасения: а что, если он намеревается лишить его всего? Про Ларкина он уже высказал недовольство и про репетиции с кофейней. Ладно, переживёт без работы, балет важнее. С одеждой сложнее – сейчас он готов буквально умолять его, чтобы оставить себе привычный комфортный стиль. Может быть, Чонгук добивался от него именно каких-то эмоций? Тае действительно вёл себя сухо, позволяя как угодно себя трогать, но не проявлял никаких эмоций после интима. Может, именно в этом проблема? Никто не давал Тае совет, он сам постепенно учится на своём опыте, и его опыт подсказывал ему, что в отношениях приходится идти на компромисс, а не жить только своими интересами. Он знал, что, возобновив отношения, ему придётся чего-то лишиться. И он точно знает, после каких слов ему прилетит по лицу, но всё равно выбирает худшие выражения. Тае больше не невинный мальчик – Чон верно подметил.

***

Тахра вовсю готовилась к церемонии награждения. Они выбрали постановку с национальными танцами для поддержания культурных ценностей. В их номере будут и танец с ножами, и танец с барабанами, похожими на песочные часы, и танец с веерами, а всё это с восточной музыкой современной обработки. Тае вообще очень нравилась тема культурных традиций, и своей родиной он считал Корею, ведь он здесь родился и вырос. Для выступления Хунхэ нашла одного спонсора, и это был не кто иной, как мистер Чон. Он не нуждался в рекламе, зато, второй раз разговаривая с руководительницей по телефону, попросил познакомить его с одним участником. Хунхэ тогда так смешно возмущалась, само собой, после того, как положила трубку: мистер Чон ведь недавно находился в отношениях с Джихё, а теперь запрашивает новое знакомство. Тае изначально был против этого спонсора, но тот его и слушать не стал. А потом предъявил это нелепое условие... Хунхэ ещё не знала, что её немного ввели в заблуждение. Тае не хотел посвящать в свою личную жизнь. Не конкретно её, а вообще кого-либо. После ссоры в гардеробной он объяснился с Хунхэ так: хоть и не любил ей врать, но и всю правду сказать не мог. Поведал, что на данный момент проживает не один, а потому возникли непредвиденные сложности. — Опять семейные обстоятельства? Что-то серьёзное? — Нет, это не касается моей семьи. – У него больше не было никакой семьи. – Мы поругались с тем человеком, а телефона под рукой не было. Я очень сожалею о прогуле, простите, госпожа Пэ. — Говори начистоту: с кем ты живёшь? Увильнуть не получилось. И он замялся, опустив взгляд. — С мужчиной. — Это понятно. Точнее. — Откуда вы узнали? – оторопев. — Так чувствуется. Ты же не думал, что сможешь удивить меня своей ориентацией в нашей профессии? Так кто этот мужчина? — Наш спонсор, – нехотя сдался. — Мистер Чон? Ах ты лисёнок! Увёл у Джихё? Дай угадаю, вы познакомились на фестивале? — Нет. На самом деле мы возобновили отношения. – Хунхэ загадочно разулыбалась. — Какие страсти. Так он... – рассмеялась, – всё это в твою честь. — Ну... — Значит, правда. А ты не любишь о себе рассказывать. Так и что же вы не поделили? — Между нами часто бывают разногласия. — После смерти твоей сестры ты стал более закрыт. В отношениях тебе легче с этим справляться? Просто я не заметила перемен. Не мне судить, конечно, но в моём понимании отношения должны делать счастливыми. Ах, ладно, кого я обманываю... – Она невесело усмехнулась. – К своим годам я вынесла для себя такое убеждение: ни один мужчина, ни один, Тае, не достоин любви и не достоин твоих слёз. Но я всё равно снова влюбляюсь и снова лью слёзы. Отношения – это огромный труд, поэтому я больше устаю на них работать, чем получаю эмоциональное удовлетворение. В общем, не бери в голову, я заболталась. Давай о более реальном. Что мистер Чон говорит о нашей труппе? — Он не любит балет. – Подробности насчёт Чона приходится вытягивать из него клещами. Тае теперь не забывает, что ему не велено болтать лишнего. — Ах да, точно, Джихё как-то упоминала. Это он из-за тебя. Красивый жест. Красивый жест... А Тэхёну всё тревожнее, что одним лёгким жестом вслед за работой его лишат и балета. — Ему не нравится, что я поздно возвращаюсь. Я очень надеюсь, что после октября что-то изменится. — Я тоже надеюсь, Тае. Никому здесь не в радость оставаться до полуночи и не иметь возможности с этого заработать. Позови сегодня этого Чона к нам, пусть мужик успокоится. — Нет... – озадаченно округлив рот. – И Джихё... Это ужасная идея. Ему это неинтересно. — Как женщину я её понимаю, но сейчас меня больше интересует наше спонсирование. Будущее Тахры, грубо говоря, напрямую зависит от ваших разногласий. Я сама ему позвоню. Тае в ужасе слушал и наблюдал за этим звонком, уже придумывая, как это всё объяснить Чонгуку. Только Хунхэ победоносно растянула пухлые, накрашенные красной помадой губы. — Согласился. И ты ещё сомневался.

***

Появление Чонгука в одиннадцатом часу отнесло Тае памятной волной на два года назад в балетный зал Юнивёрсал, когда этот мужчина впервые показался на горизонте. Эти воспоминания самопроизвольно рисуют на губах едва уловимую улыбку. Он ведь тогда ему не понравился... Он думал так: люди с таким холодным взглядом и пустотой на лице не могут привлекать. Сейчас же Тае не отворачивается, а смотрит в ответ, и ему отчего-то становится волнительно. Чонгук не просто красивый статный мужчина – он недосягаемо красивый, и его эти холодные глаза не отпускают. Весьма глупо смущаться посторонних в зале, тем более Чонгука, которого он видит каждый день, но Тае всё же теряет голову от неясного смятения. Не только растерянный Тае больше положенного смотрит в сторону гостя, но и Джихё, пускающая в Чонгука обиженно-пылкие взгляды-стрелы. То ли это ненависть, то ли вспыхнувшая страсть, а может, лишь задетая гордость. Чонгук толстокожий, эти стрелы его не то что не протыкают – они до него даже не долетают. Пэ быстро увела его в свой кабинет, и в зале, ей-богу, послышался общий расслабленный выдох. По времени он задержался в кабинете почти на час. Безусловно, они говорили не только о деньгах, а в значительной степени о Тае. Как же тому было стыдно, будто родитель пришёл к классному руководителю, чтобы узнать о его успеваемости. Сегодняшнюю репетицию можно смело считать провальной – мысли не складывались, танцы не танцевались. Очередное появление Чона только усугубило ситуацию. Ко всему прочему, стало жутко, что, насмотревшись на его никудышные старания, Чон разочаруется и точно положит конец его делу. Тэхён и, наверное, Джихё первые стартовали в раздевалку, как только дали зелёный свет. Мужская часть лишь вскользь поговорила про спонсора, зато не затыкалась женская, очарованная мужественностью незнакомца. Джихё, скрипя зубами, ушла. Её разрывало изнутри, но делиться с коллегами неудачным романом она не собиралась. Чуть дальше главного входа Тэхёна поджидала машина. Одна пытка закончилась. Началась следующая. — О чём вы говорили с госпожой Пэ? – выпалил Тае. — О всяком. – Когда автомобиль двинулся, Чон опустил ладонь на его бедро. — Прости, что отвлекли тебя. Тебе не стоит больше приезжать. — Я сам решу. Повисла неловкая тишина, но уже скоро Чонгук снова заговорил. — Почему тебе часто делали замечания? — Вчера ты меня запер, я три дня не занимался. – Это не вся правда, но всё же одна из причин. — То есть из-за меня? Дом уже собирался ко сну, но, выйдя из душа, Чонгук вдруг предложил побеседовать. Настоял прихватить с собой плед. На вопрос: «Куда?» – благополучно смолчал. Время уже перевалило за час ночи, а ведь Чону рано вставать, однако, засыпать он не торопился, пройдя на кухню за вином и закуской. Тае молча наблюдал, как он уверенно нарезал сыр, ветчину, раскладывал помидорки черри и оливки, а также орешки, сунув доску ему. В его же руки попала бутылка белого вина с бокалами. Тянет на романтический вечер. Ой ли? Он увёл его на улицу. Между флигелем и домом внутри двора был проложен открытый настил, выполняющий роль террасы, на которой стояли небольшой стол и стулья. Здесь они сели впервые. Уличные фонари давали достаточно освещения, чтобы можно было разглядеть лица. Чон открыл вино и налил себе больше, тогда как Тае демонстративно чуть-чуть. — Полагаю, ты уже готов меня выслушать. Поговорим о моей семье. Тае будто выстрелили из лука в самое сердце. Не этого он ожидал, глядя на аппетитную доску с пузатыми бокалами. И пить, и есть расхотелось. Больница... Да, он почувствовал больничный запах. Когда-нибудь этот разговор должен был случиться. — Меня познакомили с Риджин, когда мне было девятнадцать. Ей, соответственно, восемнадцать, а Файе вообще только исполнилось тринадцать. Нас познакомили отцы. Всем было понятно, что за этим когда-нибудь последует брак. Это бизнес. Потом я уехал учиться. Если ты помнишь, я тебе говорил, что до Америки у меня были проблемы с личной жизнью. Я не то что Риджин не тронул – я с ней даже не заговорил до отъезда. После первого курса я приехал на летние каникулы домой, и нас снова свели. Мой отец всегда чётко изъяснялся, что от меня требуется – до конца лета я должен был переспать с Риджин. Кстати, я у неё был первый. Потом в течение года она приезжала ко мне на зимние каникулы, а после – весной на месяц. — Ты изменял ей в то время? — Я никогда не был ей верен. – И спокойно отпил из стакана. – В то время я был занят учёбой, планами на жизнь, друзьями, а не подготовкой к семейной жизни. Я не буду рассказывать тебе всего. В общих чертах: я был не очень чутким парнем, за что поплатился. — В смысле? — Той весной я заделал ей ребёнка. Мы оба не знали. Сложно не знать, да, как делаются дети? Это не было случайностью, тут в принципе не может быть случайности, если суёшь без защиты. На шестой неделе у неё случился выкидыш. Нам повезло, что в тот момент она была с моей матерью, и она помогла это скрыть. Тае побледнел, открыв рот от изумления. — За это я себя не могу простить. Сейчас бы у меня росло двое детей, хотя неизвестно, как бы сложилась моя жизнь со старшим ребёнком. В любом случае, это моя вина. В двадцать два я закончил учёбу и вернулся в Корею. Через общее собеседование меня взяли в Верфи, и я начал упорно работать. — Твой отец даже не помог тебе устроиться?.. — По его мнению, я должен был сам всего добиться, а для этого он дал мне хорошее образование. С одной стороны, это разумно – нельзя отдавать компанию идиоту, который просто с тобой одной крови, скажем так. А если я не идиот, то сам смогу дослужиться. С другой стороны, он действовал жёсткими методами – а это уже другой разговор. — И что в итоге с Риджин? Вас сразу поженили? — Не совсем. Мы поженились только через два года. Мне надо было накопить на свадьбу. — У вас же богатые отцы?.. Ну, то есть деньги же были. — То деньги их, а я создаю свою семью, понимаешь? Я должен был стать достойным дочери мистера Со. С тестем у меня были натянутые отношения. Я ему не нравился. — Он что, с твоим отцом сговорился? — Они же были друзьями, и да, логично, что их мнения во многом совпадали. До свадьбы мы уже жили с Риджин в отдельной квартире. Нам дали указание сделать наследника, так что мы старались. Но у нас не получалось. Риджин бегала по больницам, искала причину, а я много работал, так что оба были на нервах. Потом мне удачно подвернулась та девушка – я тебе о ней говорил. С женой я не мог быть грубым, мне приходилось сдерживать себя, а с этой дамой у меня было всякое. Около года всё это продолжалось. Дальнейший сценарий ты знаешь: её убили, меня подставили. Риджин так и не могла забеременеть. Тут ещё давление наших отцов: я, по их мнению, не мужик, и сперма-то у меня плохая, и в постели я хлюпик. Пока Алекс разбирался с судом, моя мама занялась нашей семьёй. Она повела жену на ЭКО, и только так у нас получилось. — А как делается ЭКО? — ЭКО? Извлекают из организма яйцеклетку, оплодотворяют её в пробирке, потом этот эмбрион развивается в инкубаторе, и его переносят в матку. — О, господи... — Да, зачать ребёнка естественным путём намного приятнее. Йен – наш долгожданный ребёнок. Только в двадцать шесть я наконец-то стал отцом, и от нас отстали. — Долгожданный... А мне не собирался рассказывать. — Это разные вещи. Вступать в спор не стал, да и обида просто так не уляжется. Прояснение ситуации, разумеется, было необходимо, но для Тэхёна его «просто брак с подругой» и «просто долгожданный сын» – не обычная новость. — Твоя мама вас всё время поддерживала. Мне нравится о ней слушать. Чонгук неожиданно улыбнулся, видимо, от воспоминаний. — Моя львица с характером. Ты бы её испугался. Тае отзеркалил его улыбку. Если что-то заставляет Чонгука заулыбаться, то причина обсуждения автоматически становится интересной. — Почему? Расскажи о ней. — Чтобы терпеть моего отца столько лет, нужно быть либо сумасшедшей, либо моей мамой. Только мне всё прощалось, у остальных привилегий не было. — А что было дальше с твоей семьёй? — Риджин была мудрой и приняла правильную позицию, поэтому мы стали больше, чем просто супругами. — Но почему твоя жена и сын жили в Китае? — Сначала умер её отец, спустя полгода мой. Она уехала поддержать семью, надолго задержалась, в итоге осталась. Мы решили ничего не менять. — Твоя жена тоже имела любовников? Ты о них знал? — Мне сложно чего-то не знать. Секс портил наши отношения. Естественно, она тоже спала на стороне. Я не вдавался в подробности её интрижек, но в последнее время она долго встречалась с одним искусствоведом. — Понятно... – Наконец, его рассказ закончился. Повисло неловкое молчание. Точнее, неловким оно было только для одного. – У тебя большая семья, интересно было послушать. Но это не значит, что ты прощён… — Я могу понять, что тебя огорошило наличие у меня ребёнка и твою обиду на этот счёт, но никакого предательства с моей стороны не было. Ты должен отпустить ситуацию. Постепенно мы вернёмся к прежним отношениям. — Почему должен?.. Да если бы не авария!.. — Ты бы жил счастливо, моя супруга была бы жива, и мой сын бы рос в полноценной семье – всё было бы отлично, Тае. — Что отличного? Если бы у меня была тайная жена и ребёнок, ты бы тоже так рассуждал? — Не говори глупости. Если бы у тебя была семья, я бы на тебя даже внимания не обратил. — Я бы тоже тебе отказал! Но, увы, меня не просветили. Раз всё мне рассказал, утверждаешь, что я должен простить? А что ждать в следующий раз? У тебя окажется ещё одна тайная семья? — Генрих Восьмой ради Анны Болейн сверг в Англии власть Папы Римского и был первым двоежёнцем. Это к слову. — Я не знаю историю, – зло бросил Тае, ничего не поняв. — Анна была юной фрейлиной, а те блюли нравственность: целомудрие и недоступность сводили мужчин с ума куда больше распущенности. Семь лет Генрих вёл бракоразводный процесс, и, если верить истории, Анна отдала невинность только после заключения брака. Немного ведь похоже на нас, Тае? — А я что, похож на женщину? — Ты должен провести параллель: у меня была одна жена, а я жил с тобой, как со своим вторым избранником. Не надо обижаться, что ты второй. — При чём здесь это?.. — Знаешь, что Генрих сделал с Анной Болейн? Казнил. Потому что она стала интриганкой, истеричкой, высокомерной и надменной плебейкой. Посмотри на себя со стороны, как некрасиво выглядят твои истерики. Может, уже пора что-то пересмотреть в своём поведении. — Это предупреждение? – Тае совсем посерьёзнел и растерял заинтересованность в разговоре, сделавшись игольчатым клубком. — Урок истории. — Хватит. Хватит пудрить мне мозги! Тебя будоражит эта история? Чонгук, ну так заведи себе фрейлину, найди новую жену, я не знаю! Или что там тебя развлекает? Я уже и не невинен, со мной неинтересно. Зачем нас обоих мучить? Из нас никогда не получится семьи. Я – мужчина, что бы ты ни говорил. У двух мужчин не может быть семьи! И общих детей у нас не может быть! В каких фантазиях ты живёшь? — Спокойно. У тебя сомнительные представления о семье. Между мужчиной и женщиной, исключая беременности, нет никаких особенных отношений, которых бы не могло быть между двумя мужчинами. У нас есть свои обязанности, мы делим постель, я люблю тебя и оберегаю, чего не скажешь о тебе, но, по крайней мере, ты любишь секс со мной. Поверь, в семье очень важно любить секс, и мне не надо в нём отказывать, иначе у нас будут проблемы. Воспитанием детей занимается не только мать, уж тебе ли не знать, Тае – тебя вообще воспитывал дедушка. И ты сможешь воспитывать нашего ребёнка. — Чонгук!.. Прошу, перестань, я не хочу слышать ни о каких детях! Ты то угрожаешь, то наказываешь, то говоришь о любви. С Риджин ты не мог быть грубым, а со мной можешь? Ей ты изменял, а мне – нет? Я тебе не верю! Я могу жить с тобой, и да, ты прав, мне хорошо с тобой в постели – это просто похоть – но я точно не свяжу свою жизнь с тобой ребёнком! — Тише, разбудишь прислугу, а они, между прочим, рано поднимаются, чтобы ты не знал забот. Не будь глупцом, ты и так никуда от меня не денешься. У нас будет ребёнок, хочешь ты этого или нет. Впереди много счастливых лет совместной жизни, ребёнок укрепит нашу любовь. – Тэхён с ужасом выпучил глаза, молясь, чтобы это ему только снилось. В такие моменты ему кажется, что Чон действительно не в себе. Тае разрывало возмущение, злость и непонимание, потому он подскочил. — На место. — Ты пьян. Я не желаю продолжать разговор, – на взрыве. Доска с закусками и вино остались портиться до утра. Чонгук не спеша шёл по следу, и его уже одна за одной окатывали возбуждающие волны. Он не был пьян, лишь без стыда следовал своим желаниям. Надо ли говорить, что этот мужчина упивается своей вседозволенностью? Сколько бы мальчик от него ни бегал, он догонит, как и сейчас, и возьмёт своё. Тае встретил его злыми глазами, выглядя как пойманный мышонок, поджавший тонкий хвост. Он дёрганно направился в ванную, надеясь избежать столкновения. Чон выдернул ремень из шлёвок и перегородил путь. — Проведём воспитательный процесс. Тае не переставал удивляться, потеряв дар речи. Он действительно решил воспользоваться ремнём?.. Обуял ли Тае страх? Не только он – это были смешанные краски чувств. Волнение... Предвкушение... Испуг. Его не пришлось ловить. Чонгук пугающе близко подошёл к нему, медленно проведя по щеке, после чего резко схватил за шею. Щёки Тае опалил румянец. Второй рукой Чонгук сдёрнул с него штаны с бельём, толкнув на кровать. И уже так полностью стянул с него штаны, раздвигая ноги. — Правильно, что притих. Пора браться за ум. Первый удар был не болезненный, но хлёсткий, больше испугавший. Ожидание удара ещё тяжелее. Потом была череда шлепков, и они уже были увесистыми, пробирая насквозь. Тае начал крутиться, отвиливая задницей от ремня. Ягодицы быстро покраснели, а Чонгук охотно их щупал, навешивая сверху. — Мы с тобой идеально друг другу подходим, Тае. Ты всегда умышленно напрашиваешься на удар. Тебе нравится быть в образе жертвы, ты упиваешься жалостью к себе, а сам ждёшь добавки. Ну-ка... – Он просунул ладонь в раздвинутые ноги и уложил член так, чтобы его было видно. Стоявший член. – Чего и следовало ожидать. С виду милое создание, а на деле тот ещё извращенец. — Это неправда!.. Громкий шлепок ладонью, и Тае тихо вскрикнул, вжав половинки. Просить остановиться было ниже его достоинства, потому он упорно молчал, принимая удар за ударом, кусая губы. А в паху ныло... — Твои всхлипы совсем неубедительны, больше похожи на стоны удовольствия. Теперь Тае начал убедительно извиваться, потому что заднее место уже пылало огнём, и каждый шлепок подбрасывал на месте. Совсем неуместно тёрся член, изнывая. Тае повернул голову на бок, бросив косой горящий взгляд на Чонгука. — Мне нехорошо, не надо больше. — Ты всего лишь хочешь кончить. Чонгук облизал пальцы и медленно вставил два, отчего тот дёрнулся, вцепившись в одеяло. — Там... Ещё. — Трахай себя сам. Он зажал его колом стоявший член у основания, и Тае завсхлипывал, насаживаясь самостоятельно, всем нутром ненавидя и до боли желая почувствовать его в себе. От предоргазменного спазма потряхивало, и разум накрыло. — Ах... Чонгук... Чонгук... Меня сейчас разорвёт... Ах! – Кончил с громким стоном, накрыв своё достоинство. Острота ощущений выкинула его из реальности. Оргазм такой силы не получают жертвы насилия. Да Тэхён и сам это понимает. Чонгук поощряюще погладил его по спине.

***

После того дня Тае кое-что переосмыслил: его поведение раздражает даже его самого, он ничего не может изменить, в том числе характер Чона, и пора бы понять, что его попытки достучаться до него действительно больше похожи на истерики, чем на протест. Приходится признать, что и Чонгук идёт на уступки – пока что вопрос про одежду закрыт. (Видимо, объяснения Тае всё же показались ему разумными.) Тае в свою очередь уволился из кофейни, занимаясь дома в балетной комнате. Безусловно, тренировки днями напролёт – это здорово и нужно, но он всё ещё хочет иметь свои средства, а потому не успокаивается с думами о заработке. Также Чонгук перестал упрекать его в ночных возвращениях – пока что. Они все возлагают надежды на октябрьскую церемонию. Ну и, ко всему прочему, после рассказа про семью (и порки) Тае заметно расслабился... и незаметно для себя начал возвращаться к отношениям. Десятого октября Чонгук разбудил его рано утром, заключив в свои объятия. Тае не хотел просыпаться, пытаясь подоткнуть одеяло повыше, но руки теснее прижимали к себе. — Поздравь меня, – первым делом затребовал Чон. И Тае хрипло засмеялся. — С чем? — Сегодня родился мой любимый птенчик. Тае игриво тыкнул его локтем, не переставая совершенно идиотски улыбаться, как в былые времена. — Передай поздравления птенчику. — Всенепременно. Полез целоваться, вжав его в подушку, плавно спускаясь ладонями на талию. Тае не отворачивался, а, наоборот, открыл доступ, запустив пальцы в его жёсткие волосы на затылке. Чонгук так страстно целуется... Сонливость не мешает получить удовольствие. — Есть пожелания по поводу подарка? — Нет, – рот изогнулся в лёгкой улыбке, и он сам к нему потянулся. Трусы натянулись, чего тут таить. Последующие двадцать минут Чонгук «поздравлял». Казалось, ничего не могло испортить этот момент, но в окно застучал дождь, и Тае будто окатило холодной водой. Сегодня мамы не стало. Михён тоже нет. На миг забыться помогали только глубокие толчки. Но перед глазами вновь стояли позабытые лица. Когда всё кончилось, Тэхён отвернулся. Чонгук наблюдал, как его дырочка выпускает сперму. Дождь всё стучал, разбавляя романтику меланхолией. Но тут Тае вздрогнул, потому что его щиколотки коснулось нечто холодное. Отрезвило. — Тише. – Чонгук застёгивал вокруг его щиколотки тонкий серебряный браслет с каким-то блестящим камушком. Он бы не стал экономить, догадаться просто – это точно был бриллиант. – Чтобы ты от меня никогда не ушёл. Браслеты на ногах назывались кандалами – не это ли он хотел показать? — Спасибо. Изящно смотрится... – На свою ногу он смотрел задумчиво. Выражение лица всё за него сказало. – Прости, я вспомнил про маму не вовремя. Мне правда нравится. — И что ты о ней вспомнил? — Её старые фотографии, где она такая красивая, молодая. Мне больше нечего вспомнить. Когда будет суд над Имом? – неожиданно перевёл тему. Следствие нашло улики, доказывающие причастность к убийству мистера Има, как и предполагал Чонгук. Он и рассказал про суд, но особо не вдавался в подробности, ссылаясь на то, что Тае не поймёт, только расстроится. Кстати говоря, и отчим пойдёт под статью за дачу ложных показаний. На самом деле он первым раскололся, разрыдавшись в допросной. Чистосердечно признался, что больше не может жить с грехом на сердце – дочь каждый день снится в кошмарах. А признался он в том, что Им заставил его оклеветать пасынка и обмазать его ручку двери кровью. Что хочется сказать по итогу: к счастью, Михён не снится брату и ни за что не клянёт, но, как ни крути, живёт в воспоминаниях. — В начале ноября. Ты выбрал неподходящее время для этих разговоров. — Прости. Просто... Дождь и как-то... У Риджин тоже скоро годовщина смерти. Ты поедешь в Китай? — Я подарил тебе подарок, а ты заговорил про покойников – молодец. Что ж, да, с Йеном поедем в ноябре. В эту поездку я тебя не возьму. Пока планирую на Новый год. — Ты знаешь, что я против. — Но я тебя не спрашиваю. Тае пытался отогнать грусть, но многие вещи не давали ему глубоко вздохнуть. Завтрак протекал в натянутой обстановке. Чонгук объявил сыну, что у дяди Тае день рождения и, соответственно, тот должен был вежливо поздравить. — А сколько вам лет? Тае не умел с ним говорить, не хотел с ним говорить и тормозил с ответами. Ребёнок постоянно держал его в напряжении. — Двадцать один. — А мне одиннадцать. Почему вы такой молодой? Мы почти одного возраста. — Тебе надо дополнительные часы по математике? – вклинился отец. — Нет, пап, просто возрастом он ближе ко мне, чем к тебе. А что ты ему подарил? — Запомни изречение: рыбку ротик погубил – это с испанского. — Теперь знаю. Ну ладно, секрет, так и скажи. – Наученный, что обращаться в третьем лице, когда дядя Тае напротив – дурной тон, Йен спросил напрямую: – А почему вы больше на работу не ходите, как папа? — Потому что я так сказал, – снова вместо Тае ответил отец, с прищуром следя за сыном. — Если бы ты сказал мне не ходить в школу, я бы тебя не послушал. — Молодец. Но я бы тебе так не сказал. — Ты говорил, что дядя Тае занимается балетом. В моём окружении нет ни одного балеруна. Это не странно? — Странно ходить без штанов. И нет такого слова «балерун». Это называется «артист балета». — Но артисты балета ходят без штанов. Чонгук иронично изогнул бровь. Подловил. Однако, кое в чём он согласен с сыном – «колготки» ему совсем не нравятся. Тае в них точно голый. — Твоя ли забота? Ешь, еда стынет. Йен послушно замолчал, накинувшись на еду, а Чон поймал благодарный взгляд Тае, который тоже уткнулся в свою тарелку. Между ними наступило потепление. Лёд тронулся. Воды прибыли. Ждать ли всемирный потоп?

***

Всю ночь перед выступлением Тае не спал. Урвать часик сна получилось только под утро. После финальной репетиции Хунхэ строго-настрого запретила ему бесчисленную отработку танца в ночь перед выступлением. Велика вероятность, что он что-нибудь себе вывихнет на нервной почве. Потому он бесцельно вертелся в кровати, прокручивая в голове движения. Он – лицо труппы, на которого в первую очередь обращают внимание и по которому составляют общее впечатление. Ему нельзя ошибаться, забывать, отставать. Мало того, что его гнетёт первый план, так ещё давит большая ответственность конкретно за этот номер. На церемонии награждения у них не будет конкурентной танцевальной группы, что с ними бы сравнивали, поэтому у них есть шанс запомниться. И как никогда им нужно выложиться по полной. Будет немного сложно продолжать деятельность в Тахре, если ничего не сдвинется с мёртвой точки. Чонгук не покупал билет в зал, хотя Хунхэ с лёгкостью могла организовать их спонсору место. Ему было откровенно неинтересно несколько часов наблюдать за актёрской и музыкальной элитой ради пары минут выступления Тахры. Утром Чонгук разбудил его, обозвав дураком за бессонницу. Тэхёну было нечем возразить. — Всё будет хорошо, ты же знаешь. — Не знаю. — А я знаю. — Ну серьёзно... У меня в самом начале танец соловья. Только представь, если я налажаю в самом начале... О нет, мне страшно представлять. — Мне лично нравится танец соловья. – Очевидно, мистер Чон с бесстрастным лицом сейчас пытался его позабавить. — Ты же не видел?.. — Соловей – это тоже птенчик. Танец птенчика я видел. — Что? — Давай я тебе покажу, чтоб ты вспомнил. – И изобразил позу наездника, тем самым заставив Тае зардеться. – Так же у тебя соловей скачет? — Похабник, – смущённо пихнув его пяткой. Чонгук пожал плечами. У Тае заблестели глаза, и он вдруг позабыл, что страшно хотел спать. И когда с него потянули одеяло, он его не держал.

***

У их номера не было никакого названия – этого не запрашивалось. Когда объявили балетную труппу «Тахра Шоу», у Тае отошёл дух, и ноги стали ватными. Последнее волнение перед выходом самое нервное и томительное. Большая сцена, огромные экраны, большой зал, а он маленький. Всё поглотил мрак, только его соломенный коврик подсвечивался белым светом. Заиграли колокольчики, но медленно, в особом ритме, постепенно вводя в состояние транса. Он начал плавные взмахи рук. Мужской белый ханбок наполнял его образ лёгкостью и изящностью. Недолго выгибался соловей, музыка начала мешаться, теряя звон колокольчиков, приобретая ритмичные восточные мотивы с игрой нескольких струнных инструментов и флейт. Появились все участники с веерами. Тае буквально на пару мгновений спрятался за ними, перехватив веер и шляпу, и выскочил вперёд, одновременно раскрыв веер. Очень скоро они поделились на пары, исполняя синхронные движения со взмахами. В белых ханбоках они выглядели как лёгкие облачка: у женщин он состоял из блузы – чогори – и юбки, а у мужчин – из чогори, штанов и накидного платья-халата. Они снова сплетались в единый элемент, а потом разбегались. Музыка нарастала, ритм учащался, завлекая смешением с современными мотивами. Потом же вышло двое мужчин с барабанами. Веера пропали. Начались хождения по кругу, прыжки, взмахи полосками тканей, и всё это с воздушным кружением ханбоков. На заднем фоне выбежали ещё две фигуры – в каждом большом пушистом белом костюме было по двое человек, они изображали мифическое существо с маской на лице. Вдруг музыка оборвалась. Фигуры на заднем фоне сжались. Барабанщики не спеша забили новый ритм. Танец с ножами. Белоснежные ханбоки и ножи, а вкупе с балетными вставками... Здесь они постарались над современными элементами, сильно отойдя от традиционного танца. И когда музыка достигла пика, на заднего танцора барабанщик сбрызнул красную краску, а потом музыка обрушилась с новой силой с воинственными мотивами, будоража кровь. И в завершение, когда танцоры вновь разбились по парам, мужчины засмотрелись влюблёнными глазами на своих дев, а те, взмахнув ножами, полоснули им по шее – в такт звука лязга меча. Мужчины упали бездыханно. Барабанщик, как в какой-то абсурдистской пьесе, пошёл по рядам павших, на каждого сбрызнув из шприца красной краски. Дамы же отошли в сторону, и заиграла музыка из танца соловья, но не ласкающая, а пробуждающая тревогу. Девушки тесно сбились в группу на соломенном коврике, недолго синхронно покачиваясь. А в самом конце выставили руки с ножами вперёд, замерев. Сцена утонула во тьме. Послышалась ликующая трель соловья...