Там, где время застыло

Пульсирующая боль взламывает виски – где-то там, под кожей, костями и тканями, Шерлок хранит накопленную и усвоенную им информацию. Сам же он твердо убежден, что Чертоги имеют скорее метафизическую, абстрактную природу, пластичные и видоизменяемые, подвластные прихоти хозяина. Будь это чем-то вроде отклонения или дефекта, он бы знал. Нет, сбои были недопустимы. Невозможны. Ни в малейшей степени. Однако что-то все равно не так… Стоит Шерлоку уйти в себя, чтобы шагнуть навстречу темной фигуре, как она роняет на него тусклый свет и лихорадочно блестит черными провалами зрачков, выкрикивая при этом непонятные слова и фразы, смысл которых нельзя разобрать. И сколько Шерлок ни предпринимает попыток приблизиться к Мориарти, тот раз за разом оставляет его ни с чем, опустошенного и одинокого. То, что это не что иное, как одиночество, Шерлок даже не отрицает. С его стороны было бы крайне глупо отмахиваться от чувства, знакомого ему лучше чего бы то ни было. Тоска отупляет, делает его безвольным и слабым. А Шерлок терпеть не может ощущать себя ни тем, ни другим. Сильнее его раздражает, пожалуй, незнание – те лакуны в идеально работающем механизме, что еще не удалось заполнить нужными данными. А они почему-то не желают заполняться, и последствия столь печального развития ситуации отдают бесповоротной и бескомпромиссной фатальностью. Контроль маячит на периферии сознания, и отяжелевшие, вмиг налившиеся свинцом ноги волочатся, как у древнего старика, в противовес нестерпимому желанию подсознания Шерлока нагнать ускользающее видение, больше похожее на горячечный бред, сумасшествие отравленного наркотиками мозга. В такие моменты Джим выглядит до странности незнакомо, не Джим Мориарти, великий гений, манипулятор, стратег и непревзойденный игрок чужими судьбами, а человек с его внешностью, но не он сам. В том, что происходит с Чертогами Шерлока, так мало привычного и объяснимого, что возросший до предельной отметки градус накала на Бейкер-стрит становится вполне логичным итогом. Затянувшееся затворничество соседа и еженощно нервно плачущая скрипка приказывают выдержке Джона жить долго. – Так, с меня довольно, – решительно говорит он, заявляясь на кухню, и садится на стул напротив Шерлока, где тот колдует над пробиркой и контейнером, чье содержимое определенно не внушает доверия, и, будь это единственная проблема, Джон мог бы смело определить текущее положение дел как сносное. – Если тебе есть что сказать, а тебе есть, то, будь добр, объясни, что, черт возьми, с тобой происходит. Голос звучит так вежливо и учтиво, как только может позволить себе уставший, порядком взвинченный подозрениями и тревогами человек, настроенный, тем не менее, на доверительную беседу. Джон скрещивает лодыжки и руки, он хмур и сосредоточен – опасное сочетание для и без того пребывающего на грани Шерлока. Поддерживаемый увеличенной дозой никотина и бессчетным количеством кофеина, лишенный сна, рассудок детектива близок к критической точке. А проверять нервы на прочность, как свои, так и чужие, в это неприветливое, колючее утро Шерлок не расположен. Оптимальный вариант, решает он, пустить Джона по ложному следу. Правда – сумятица неясных предчувствий, и копаться в ней – значит ступать наугад по минному полю, а это не есть адреналин от умело раскрытого дела, не головокружительная погоня с благополучным исходом и чашками горячего чая на закате дня. Все куда сложнее. Даже для бывалого солдата и бесстрашного человека, коим бесспорно является Джон. Чего он добьется, поддаваясь неуместным сантиментам и утягивая другого человека с собой туда, куда ступать не просто опасно, а разрушительно? Пускай неясность ею и останется, нетронутая, запрятанная в глубине бездонных тайников. Уж кому-кому, а Джону вереница Шерлоковых мыслей нужна меньше всего. Добрый, славный Джон, обезоруживающе честный в своем порыве подставить плечо и безмолвно принять в друге то, что Шерлок предпочел бы не видеть в себе. И Шерлоку ничего не стоит отвлечь внимание Джона, а тем временем совершить виртуозное па умелыми руками, и мобильный, перекочевав из кармана брюк, легко оказывается в тонких пальцах, чтобы через точно рассчитанное время разразиться оглушительным томным вздохом. За секунду до того Шерлок мысленно ухмыляется, не отказывая себе в возможности в очередной раз насладиться недоумением и краткой вспышкой возмущения, проступающими сквозь старательно наведенную собранность и показную строгость, что придает Джону совершенно бестолковый вид. Немногое из того прозаично-житейского, что никогда не надоест Шерлоку. Отмеренная концентрация нервозности в хаотичных движениях – пальцами и лицевыми мышцами – как завершающий штрих в разыгранной сцене. Чувствовать себя виноватым так ново для Шерлока и одновременно так легко. Актерских талантов у него с запасом, однако же в этот самый миг прикладывать усилия нет необходимости, тягостная муть при нем в полной мере, и даже с избытком. – О… Вот как, – выдает после продолжительной паузы Джон. Он дезориентирован и сбит с толку: меньше всего он готов к подобному. Заготовленная речь сбита сменившимся направлением мыслей и догадок, одну из которых он и озвучивает: – Эм-м, я, честно говоря, предполагал что-то в этом духе. Ты мог просто рассказать мне, и я бы понял. Не такой уж я и идиот. Джон начинает злиться, но его гнев моментально гаснет, оставляя место неловкости. – Прости, не мое дело… Вы с ней сошлись и… – Он изображает руками что-то сложно толкуемое и, все так же избегая направленного на него прямого взгляда Шерлока, сбивчиво продолжает: – Да, я понимаю и хотел сказать, что это, в общем-то, закономерно. Что закономерно, по мнению Джона, и что ему понятно, Шерлок, само собой, не спрашивает. За то время, что они знакомы, ему пора бы уже привыкнуть к отвратительно убийственным причинно-следственным связям, что выстраивает в своей голове Джон. Не всегда, конечно, но достаточно часто, чтобы угнетать тем Шерлока. Шерлок же, все это время хранивший молчание, довольствуется поджатыми губами и задумчивым видом. Так и не произнеся ни слова, он покидает кухню. Если он что-то и упускает, то делает это вполне осознанно. *** Очерк рта влажно блестит, а скользящий по губам язык отвлекает, не дает сосредоточиться, и Шерлок принципиально не смотрит, но он готов поклясться, что глаза Джима такие же откровенные. Он прекрасно помнит, какими они могут быть в моменты острой работы мысли, сильнейшего эмоционального напряжения. Шерлок в любой момент способен извлечь из хранилищ подсознания память о любой встрече с этим невозможным человеком. В его распоряжении упорядоченная база данных – все то, из чего состоит Джим Мориарти; не полная, но, без сомнения, самая ценная из всего того, что накоплено в Чертогах. – Привет, сладкий, – манерно тянет Джим гласные, и патока в его голосе льется Шерлоку куда-то за шиворот, стремительно просачиваясь под кожу. – Ты тоже скучал, я знаю. Я все знаю, Шерлок. Тело реагирует неожиданно, и невыносимое омерзение от собственной реакции на обыкновенные поддразнивания – единственное, что останавливает Шерлока от неминуемого падения. Руки Джима – обжигающие, стремительные в движении, – руки человека, презирающего условности, получающего удовольствие от вида чужого фиаско. Прелюдию не отличить от игры, или просто последняя достигла своего идеала. Этот Джим развязен и напорист. А Шерлок, его полная противоположность, мягок и податлив. Он не сопротивляется и почти не вздрагивает от липкого дыхания, поднимающего на шее крохотные волоски и раскрывающего его, Шерлока, до нервных окончаний. Короткое замыкание приносит временное облегчение, и теперь можно не чувствовать и не осязать, растворившись в мутном эфире. По большей части визиты в Чертоги неотличимы друг от друга, каждый – копия предыдущего, лишь с тем отличием, что с очередным погружением в себя и живущего внутри Джима Шерлок чаще пускает все на самотек, исследуя новые грани разумного. Правда, бывают и исключения, и они страшнее всего, с чем Шерлоку приходилось сталкиваться ранее. Другой Джим по-мальчишески робок, его смех звонок и тонок. И он совсем не говорит, только глядит из-под отросшей челки на Шерлока с какой-то затаенной грустью и обидой. Шерлока озаряет догадка: он видит Джима подростка, неоперенного и уязвимого, как две капли воды смахивающего на Шерлока в отрочестве – если и менее закрытого, то исключительно от нежелания быть кем-то иным здесь и сейчас. Почему Джим так выглядит? Почему так себя ведет? Вопросов тьма, и все они блокируют ту зону сознания Шерлока, которая отвечает за рациональное мышление. Чтобы найти ответы, требуется время. Бесконечность. Или нужно один раз вглядеться в саму суть. Шерлок дышит глубоко и спокойно. Будет ли уместно назвать смирение победой или оно лишь побочный эффект нечеловеческой усталости? Все не так уж и плохо, заключает он, пока к нему не приходит осознание: этот Джим еще старше, чем он запомнил и сохранил в воспоминаниях. Под нижними веками залегли глубокие тени, и кожа на скулах резко обозначена, отчего улыбка сродни оскалу. У Джима множество масок и одно лицо. Шерлок боится поверить. Да и просто боится. Он приходит в себя под тарахтящий телевизор этажом ниже и звук входящего сообщения. *** Он позволяет ему выстрелить. Под оглушительный грохот, с каким ударяется о крышу выпавшая из рук Мориарти Беретта, стучит сердце Шерлока. Теперь он знает, где искать того самого Джима. Его Джима. Кажется, вечность спустя звучит второй выстрел, но Шерлок не уверен. Гул в голове медленно стихает, и наконец-то наступает тишина.