Наше туманное прошлое

      Мне показалось, или солнце на самом деле решило сегодня порадовать нас своим присутствием? Всё утро оно умело пробивается через жалюзи, щиплет глаза. Такое ощущение, что лучи лезут прямо в душу: залезают под кожу, отодвигают рёбра, пробираются глубже, преодолевают множество артерий и капилляров, доходят до сердца. Останавливаются и вмиг холодеют. Да, если бы я был на их месте, - раскрошился бы на миллионы осколков от сожалений и переживаний. Сердце - большой холодный камень уже вторые сутки. Безразличная мимика сдаёт позиции, плачет о своей никчёмности, равнодушие покидает меня.       А всё можно было бы изменить ещё давно, но кое-что изменилось за эти часы. Причина всего лишь во времени, она всегда была рядом.       Удар по голове - сотрясение мозга. Казалось бы, что всё по плану, по правилам такого хрупкого человеческого тела, но ожидания перегибают палку.       За последнии часы появилось ещё несколько факторов: озноб, нервозность, необъяснимый приступ простуды, странные колющие боли в конечностях.       Мне не объяснить, как я чувствую себя сейчас.       Сотрясение мозга ещё никого не убивало, для Ромы это было даже полезно. Но сейчас у меня странное ощущение, что я, из-за своего пока ещё не слишком сильного познания в анатомии, задел что-то лишнее в его голове, то, что было совершенно неприкасаемое, особенно для тяжеленной бутылки шампанского.       Я нервно расхаживал по коридору уже несколько минут, когда в палате происходит потасовка. Несколько медиков забежали туда пару минут назад, но пока что слышалась лишь ругань, беготня, угрозы и звон. - Саш, можешь уйти? Ты действуешь на нервы своим присутствием, - сказал мой друг часом ранее. Он сидел на кровати, свесив ноги и нервно подёргивал ими.       Одной рукой он по привычке разматывал бинты на голове, а второй сделал идеальную и, по видимому, очень даже удобную опору для подбородка.       Я подошёл к Роме и начал аккуратно заматывать бинты обратно, позволяя себе прикасаться и даже изредка поглаживать его волосы.       Черкасов раздраженно цокнул и упрямо поменял позу, начиная ещё сильнее дёргать ногой, я уж думал, она отвалится.       Через пару минут меня вновь привлекла его нога, но теперь я поймал себя на мысли, что, должно быть, это довольно больно. Она уже должна сильно пульсировать и просить пожалеть себя.       Тогда я стал внимательнее.       Присмотревшись, я заметил, что сейчас костяшки его левой руки сильно побелели, пальцы впивались ногтями в кожу.       Глаза были отстранёнными, дыхание участилось. - Саш, мне уже лучше, - сквозь зубы, превозмогая непонятную мне боль, по слогам объявил мне он. - Ром, ты весь трясёшься... - сейчас в моих глазах полыхал страх, руки, не согласовав с разумом, постарались хоть как-то помочь другу, обхватывая его, стараясь оставить здесь, с собой.       Черкасов начал брыкаться, дёргаться, отталкивать. Его губы стали шевелиться в бешеном и непонятном потоке слов, но я всё меньше понимал их смысл. - Боже, Рома... - он приложил ладонь ко лбу товарища, и ужаснулся, когда я почувствовал нечеловечески горячую температуру, а на его руке остались капельки пота. - Оставь меня! - с каждой минутой Черкасову становилось всё хуже и хуже, и теперь он пытался приподняться с кровати, чтоб оставить меня без подробностей в полном одиночестве, но тут же свалился на пол, не чувствуя ног. - Чёрт, Черкасов! - крик вышел интуитивно. Я уже не одну минуту старался поднять друга с пола, но тот упрямо и по-детски вцепился в ножку кровати, говоря что-то но своём, бредовом языке. - Отвали от меня, кусок дерьма...чёрт...больно... мне нужен, нужен... - поток слов иногда прекращался, но на самом деле он просто становился тише. Рома шептал что-то себе в губы, но иногда крик оглушал, хоть и не все слова были понятны. - Доктор! Доктора в палату! - Я перевернул друга к себе лицом, но потом вспомнил, что я придурок, и развернул его обратно на живот. С Ромы текло ручьями, а колотился в руках он как стиральная машина, жар превращался в холод, взгляд больше не фокусировался. - Дай мне его, пожалуйста... Саша, ты здесь?.. Это ты? Никита... пожалуйста, не уходи... Никита! - глаза широко распахнулись, правая рука вытянулась вперёд. Я придерживал друга под живот, крепко прижимая к себе. - Ром, я попробую, всё же, не в пустую же год потратил, - я усмехнулся своей же глупости и наивности, скинул одеяло на пол, накинув на друга, и обмотав в нём его, быстро привстал, смочив свою же кофту в холодной воде, тут же приложил его к лбу друга, возвращаясь на пол. Теперь я ещё крепче обнимал Рому, чередуя поцелуи в лоб с мокрой кофтой, и крепко сжимая то, что казалось, уже мог потерять. - Саш, не уходи... - сейчас мой друг перемешивал озноб с всхлипываниями, сжимал в кулак мою рубашку, - чёрт. - Тише, милый, что такое... что так болит? - обеспокоенный голос, заботливые движения, мимолётные поцелуи и крепкие объятия. Рома дрожит в руках, протяжно стонет от боли и дышит через раз, что кажется, жизнь уже должна было его оставить с такой частотой дыхания. - Всё, - произнёс на выдохе и закряхтел, пытаясь выпутаться то ли из одеяла, то ли из рук, то ли из своих спутанный мыслей. Глаза в прищуре сейчас бы не различили время суток, волосы прилипали ко лбу, сердце, казалось, уже добегает к финишу победителем. - Всё болит, Саша... - Потерпи, дорогой, тсс... Доктор! - с пущей громкостью вскрикнул я, и ещё сильнее прижал к себе такого на первый взгляд уверенного, но на самом деле очень хрупкого и грустного юношу. - Нет, не зови, пожалуйста, просто помоги мне... мне нужно, - он на секунду замолчал, приподняв голову и на секунду сфокусировав взгляд на чём-то, что мог увидеть лишь сам, а потом вернувшись в летальное состояние, напоминая растекающуюся лужицу, которая ещё недавно была светлым облаком, добавил, - мне нужно позвонить. - Что произошло? - в палату влетел такой уже бесполезный доктор, который, возможно, пришёл уже лишь для фиксирования смерти, но был разочарован, что опоздал. Он мне с самого начала не понравился, хочет убить Рому... - Это Вы мне скажите! Он трясётся как одуванчик в поле, бредит и жалуется на дееспособность. Да у него, блять, паралич! - да, сейчас я могу себе позволить. - Мне трудно сразу сказать, - он поправил равновесие, сделав позу " ну, раз жив, то, думаю, у нас хватит времени поболтать", - нужны экспертизы. - Ну так сделайте хоть что-нибудь! - какая же у этого доктора хрупкая шея, нехватка кальция, одно лёгкое движение, хруст... всё могло быть так волшебно! Плакала моя клятва Гиппократа. - Да, уже, но Вам придётся покинуть палату, я дам ему снотворного и возьму кровь на анализ, не волнуйтесь, - теперь он просиял, по-видимому, радуясь, что я занял его хоть какой-то работой. - Я могу для него что-нибудь сделать? - я снова посмотрел на корчившегося в своих руках Рому, который уже потерял последние связи с реальностью, и нервно водил ладонями по моему лицу и рукам, боясь потерять и пропасть совсем. - Ему нужен будет покой. - Да, я понимаю, - и дождавшись, когда доктор выйдет за дверь, я посмотрел на такого хрупкого человека, гаснущего в мои руках, как старая спичка, на которую капает ничтожная протекающая из потолка вода, совсем как тогда, когда мы с Ромой прятались под крышей дряхлого сарая. Это была последняя спичка, последнее тепло, последний свет. Всё, что мы могли потом сделать, так это полностью довериться чувствам и ощущениям. Мы упали в руки друг друга, боясь потерять хоть что-то тёплое и родное. Я уткнулся носом в нежные тёмные волосы за ухом, вдохнул его запах, почувствовав себя дома, я счастливо засопел, чувствуя, как Рома сжимал мою куртку в своих руках. В крышу нам стучала гроза, но мы забились в самое дальнее от мира место - в душу. - Саша, пожалуйста, не уходи, - возможно, я всё же услышал эти слова, срывающиеся хрипом с сухих губ, а возможно, это говорил голос в моей голове, я не удивлюсь ни чему. Я наклонился лицом к другу, почти прикасаясь, но чувствую на своих губах тяжелейшее дыхание человека, борющегося с смертью. Я нервно сглотнул, и положил ладонь на лоб Роме, который тут же доверчиво приоткрыл глаза и посмотрел на меня тем взглядом, от которого одновременно захотелось и плакать, и смеяться, и убивать.       Горечь, ненависть, надежда, доверие, злость, переживания, любовь, тоска... глаза по-прежнему блестели, но было в них что-то прощальное: " Я жив, Саша. Теперь ты можешь дышать спокойно, можешь разжать руки, можешь отойти к стене или поспать на моей кровати, но пожалуйста... пожалуйста, не оставляй ни сейчас, ни потом, никогда."       Я наклонился ещё ближе, и аккуратно и очень нежно облизал его губы, сразу же расплывшись в улыбке и вновь посмотрев на друга, взгляд которого вновь прояснился на несколько мгновений. Похоже он инстинктивно и очень резко зажмурился, а потом по его щеке покатилась мокрая дорожка, скрываясь в пушистых чёрных волосах. Я отодвинулся, удивлённо смотря на сухие, но бесконечно печальные глаза друга. Правая рука потянулась к собственному лицу, и я смахнул с ресниц солёные непрошеные капли. Какой казус, когда это было в последний раз?       Быстрыми движениями тыльной стороны ладони, я растёр слёзы и снова посмотрел на друга. Он, удерживая сквозь спокойную дремоту счастливую улыбку, откинулся в расслабленной позе на одеяло на полу, разводя кулаки как младенец, заставляя меня вновь всхлипнуть и широко улыбнуться.       Я поцеловал Черкасова в лоб и поднялся с пола.       Это то, что будет терзать меня всю оставшуюся жизнь, не даст покоя в кошмарах.       Я думал, что потеряю его, я уже почти поверил в это, и я почти уверен, что это были слёзы счастья.       Конечно, когда - нибудь, я вновь выпущу солёную влагу в вольный последний путь, ведь счастье не длится долго, особенно в моей истории, но это будет уже совсем другая история.