Константа

Если кого-то Сузаку и ненавидел сильнее Лелуша, так это Джулиуса Кингсли. Пожалуй, Джулиус был единственным человеком, которого Сузаку желал как следует избить и которым хотел бы обладать. Слишком много пафоса и дразнящих намёков для одного человека, чтобы не настроить против себя всех. Слишком много взглядов, абсолютно лишних касаний и обращений в пустоту, чтобы просто проигнорировать их. Сузаку казалось, что Джулиуса вообще слишком много для того, кто всего лишь игрушка в руках императора. Но Сузаку мог только смотреть — на большее он не имел права. Джулиус же будто не замечал смешанного с брезгливостью показного равнодушия Сузаку, что порой могло смениться краткой вспышкой гнева или таким же кратким мигом заботы. Для него в мире существовали только две константы: «верно служить императору» и «Сузаку рядом». Запертый внутри своего разума Лелуш не мог спокойно принять приказ, отданный императором при помощи гиасса, и упорно продолжал бороться. Противостояние личностей буквально бросало тело из крайности в крайность, однако всякий раз Джулиус почему-то оказывался сильнее. Возможно, дело было в том, что «верная служба» и отобранная память о себе оказались единственными изменениями, и Джулиус по-прежнему оставался Лелушем — Сузаку не мог сказать точно. Да и меньше всего ему хотелось самолично увидеть возвращение Зеро, так что он продолжал игнорировать. Точнее, пытался. *** — Сузаку. Он ненавидел этот голос, ненавидел порой звучащие при обращении к нему доверительные нотки, ненавидел губы, которым хотелось поклоняться, и вечно холодные пальцы, которые хотелось согреть. — Сузаку, пожалуйста. Он ненавидел каждую из личностей Лелуша, но не мог перестать любить его самого, каким бы монстром тот ни был за миг до этого или будет миг спустя. — Воды, Сузаку. И потому ему ещё ни разу не удавалось сжать руки на тонком горле так, чтобы хрустнули ломаемые позвонки, не удавалось направить пистолет в голову или грудь и уверенно нажать на курок, как сделал бы сам Лелуш, будь на то у него какие-нибудь причины. — Сузаку? Иногда ему казалось, что Джулиус знал его слишком хорошо для простой марионетки. — Спасибо, Сузаку. Ах, как часто он слышал слова благодарности из этих уст. А ещё слова проклятий. Слова, полные презрения или гнева. Слова невыносимой правды, от которой он никогда не мог сбежать. Так почему же сейчас он не желал им верить? *** Сузаку знал, что глупо обвинять Джулиуса во всех прегрешениях Лелуша, однако количество грехов самого Джулиуса скоро перевалит за критическую отметку, и тогда их миссия окажется проваленной. Нет. И тогда его, Сузаку, миссия окажется проваленной, потому что не смог защитить от совершения неправильных поступков. Потому что позволил этому случиться, наблюдая со стороны и почти не вмешиваясь. Потому что захотел, чтобы это случилось и Лелуш наконец получил по заслугам. Наказание чужими руками. Как лицемерно. «Давно ли я привык действовать чужими руками? — спрашивал он у себя, пристально рассматривая спящего Джулиуса. — Давно ли я начал превращаться в такого же монстра?» Кожа Джулиуса была удивительно приятной на ощупь, когда Сузаку решился снять перчатку и прикоснуться к его лицу. Вычурной повязки, чаще всего привлекавшей внимание не своим наличием, а своей стоимостью, сейчас не было, и неисчезающий знак гиасса прикрывало только тонкое веко. «Давно ли я понял, что люблю друга?» Сузаку убрал несколько прядей со лба Джулиуса, лёгким движением приглаживая растрепавшиеся во время сна волосы, а затем коснулся губ, запоминая это ощущение. «Нет». — Прости меня. «Давно ли я понял, что люблю врага?» *** Ударить того, кто посмел поднять руку на Джулиуса, оказалось так легко и естественно, будто Сузаку занимался этим всю жизнь, а рыцарем стал только ради того, чтобы защищать его. (Кто знает, как всё обернулось бы в какой-нибудь другой реальности?) — Неповиновение приравнивается к предательству, — так он сказал. Неповиновение, которое он сам демонстрировал Джулиусу столько раз, что хватило бы на небольшой городок в Евросоюзе. И предательство, на которое пошёл, чтобы получить место Рыцаря Круга. И всё равно он стоял здесь, в шаге перед Джулиусом, воспринявшем вмешательство Сузаку как должное. Наверняка даже не обратил внимания на «маленькую неприятность», когда его стали трясти над полом, как вышедший из себя родитель иногда встряхивает зарвавшегося ребёнка. И сейчас Джулиус стоял, презрительно глядя на упавшего аристократа, а в его глазах читалось превосходство. Но когда-нибудь враг будет слишком силён, и Сузаку не сможет с ним справиться. *** — Сузаку. — Да, лорд Кингсли? — Останься здесь, Сузаку. — Пожалуй, в другой ситуации просьба прозвучала бы двусмысленно, но Сузаку был даже рад… — Тебе ведь всё равно некуда торопиться. Кажется, он уже говорил, как сильно ненавидит Джулиуса? *** Сузаку порой вспоминал, как счастлив он был в детстве. С тех пор прошло немало времени и многое изменилось, и лишь одно осталось неизменным: люди. Люди и их желания. Кто-то хотел власти, кто-то — денег или любви, а кто-то — мира и спокойствия. Но редкое желание исполнялось в полной мере, и часто за него приходилось платить непомерную цену — Сузаку знал это слишком хорошо. Джулиус не желал ничего свыше приказа, но Лелуш… Лелуш был другим: он не желал ничего для себя; смыслом его жизни стала Наналли. Может быть, для Сузаку в мире Лелуша тоже было немного места. Но он собственными руками выжег своё имя с полотна нового мира. Как и весь тот мир. *** В конце концов, в оставленной без внимания системе накопилось слишком много ошибок, и Джулиуса свергли те, за кем нужно было следить особенно пристально. Впрочем, Джулиуса Кингсли к этому времени больше не существовало — гиасс императора разрушила сила воли Лелуша. Целой осталась лишь константа «Сузаку рядом», остановив систему личность от окончательного разрушения. — Сузаку. Запереть их в одной камере было бесконечно глупо, однако Сянь и его люди так торопились, что не обратили внимания на возможные последствия этого решения. Лихорадка по-прежнему терзала тело Лелуша — последствие долгой разрушительной борьбы, и Сузаку иногда чувствовал себя виноватым в том, что молчаливо поддержал решение императора. (Как будто он мог поступить иначе.) — Сузаку. Под ногами было мокро из-за пролитой воды. Пальцы легко обхватили шею Лелуша, сдавливая её, а лицо Сузаку исказила гримаса бессильной ярости. Он опять хотел остановиться на полпути. «Недостоин роли палача, да?» — Сузаку, убей меня. Убить того, из-за кого умерла Юфи? Убить того, кто счёл цель превыше всего и шагал по трупам с гордо поднятой головой? Убить Зеро? Да. Но не друга. Не Лелуша. Он не мог. *** Растративший последние силы Лелуш уснул, и плечо Сузаку служило ему опорой вместо жёсткого каменного ложа. Единственная константа в мире, который от него отвернулся и который Лелуш отверг в ответ. Единственная константа, достойная того, чтобы в неё верить. Но Сузаку не мог верить в свою непоколебимость и стойкость после того, как проиграл сначала солдатам Евробритании, а потом самому себе. Да и можно ли верить предателю, что ради защиты родины перешёл на сторону врага, а ради защиты друзей отвернулся от них? Нет. Никогда. Тогда почему? Сузаку не мог ответить. Лелушу не требовался ответ.