Sunrise

      Крыша над головой искрошилась, обнажая небо. В паутинах оборванных проводов запутались звезды. Настоящие. Живые. Сырой апрельский (апрельский ли?) ветер согнал тучи, вылизал гладь небосвода. Смёл прах и пепел.       А в колком звездном свете белая, никогда не знавшая солнца кожа кажется еще более болезненно-бледной. Пальцы ломано чертят тонкие линии.       В полумраке чудится, будто за ними тянется по бледной коже след кобальтовой пыли.       Небесно-голубой.       Невозможной.       По старой памяти на языке оседает водянисто-горький привкус кобальтовых солей. Или то воздух, загустевший от тумана, стынущий на губах графитовой амальгамой. Или мороки радиации, от которой уже ни один из двоих не считает нужным защищаться. Смерть давно стоит наготове за их спинами, но сейчас — медлит. В замершем мгновении Алексу чудится, что её взгляд в полутьме отблескивает ядовитой, циановой синевой. Чарльз видит в пустых глазницах ржавую киноварь опустошающей катастрофы.       Это утверждение сложно поддается проверке. Недоказуемо. И совершенно неважно здесь и сейчас.       Пальцы все так же скользят по бледной коже, срываются с проступающих костей, с отчаянной, почти истерической мольбой путаются в темных волосах.       Ничего не будет.       Вне этого момента у них нет будущего. Нет прошлого. Есть только надломленная крыша, звезды и радиация.       Это не любовь и не страсть. Что-то вроде смертного отчаяния. Что-то вроде нечеловеческой боли.       Алекс думает. Алекс думает, пока его пальцы цепляются за острые ключицы, думает, пока на чужих плечах наливаются багровым рваные отпечатки его собственных укусов. — Чарли, мне кажется, мы больше не люди. Чарльз не спрашивает, почему.       Под ладонью Громова бугрится келоидный шрам от обломка меча Пилота.       Люди не выживают, когда их насквозь пронзает беспощадно-остро отточенной катаной обезумевший DEX-M. Люди не выживают, обрекая человечество на уничтожение в обмен на собственное существование.       Они больше не люди.       Безучастно глядя в беззвездное небо, Чарльз рассказывает словно бы в никуда, как под пальцами дрожит и бьется ледяное серебристое время. Как реальность рассыпается в руках стеклянной пылью, обнажая бесчисленное множество рассинхронизированных вероятностей. Как изначальный, предвечный свет струится по острым сколам реальности, смешиваясь с неестественно-ализариновой кровью, влажно алеющей на хрустальном крошеве. Горько смеется, и глаза темнеют до тенаровой сини. — Капитан не сумасшедший — и голос Чарльза прибивает к земле свинцовым бессилием — он никогда не лгал.       Алекс ловит амарантовые отблески в черных провалах зрачков. Звезды в светлеющем небе — цвета упавшей много ниже нуля ртути.       Мгновение небытия истекло. — Что мы будем делать теперь? — Алекс тянется к сухим, искусанным губам, опасливо ловя усталый взгляд — под опущенными ресницами дотлевает аквамариновая крошка.       Это не любовь и не страсть.       Что-то вроде слабой, едва теплящейся всепоглощающей надежды       Пальцы, перебирающие русые пряди, не пачкают их мертвой изморозью космической пыли. Касания греют стылую кожу живым человеческим теплом. Дыхание до боли по-настоящему срывается и дрожит. — Мы остаёмся, Громов. Мы будем с этим чёртовым миром до конца. После конца. До нового начала.       В дымчато-белом небе робко наливаются светом прозрачно-чистые цвета первого в их жизни рассвета.       Смерть за их спинами в ужасе бежит от обжигающего искристой болью презрения во взгляде кислотных глаз Семь, ошибки в константах Вселенной.