broken promises

Молодая волшебница лежала под кроной раскидистого дерева. Одного из многих, что являлись некой оградой для сада Уизли. День тот выдался ужасно жарким, в доме было невозможно находиться из-за перепалок Джинни и Флер, а попытки примирить их девушка решила оставить. И поэтому единственное место, где она сейчас могла находиться, не боясь получить солнечный удар, было здесь. Сейчас она размышляла о своем парне и о будущем, которое их ожидало. Даже после всего, что было между ними, у девушки были некоторые сомнения в правдивости происходящего. Были моменты, когда сомнений в реальности происходящего не оставалось, однако, позже девушке могло казаться, что все это является сном, который вот-вот закончится, стоит ей только позволить себе плыть по течению. Девушка выдохнула, почувствовав едва ощутимое прикосновение к щеке. Бесконечное множество раз это повторялось, но ей так и не удалось привыкнуть к мыслям о том, что они теперь вместе. Он прилег рядом с ней, повернувшись на бок, и стал разглядывать лицо Грейнджер, в задумчивости накручивая на палец прядку непослушных ее волос. Девушка бросила на него взгляд и отметила про себя, как прекрасно выглядит его веснушчатое лицо в мягком полумраке зеленой тени, когда редкие солнечные зайчики, пробившись между листьями, играют на нем. Навечно бы остаться в этом моменте. Только ради этого она была готова с головой погрузиться в битву, и лично погубить Реддла, чтобы больше ничто не могло потревожить их покой. Большую тревогу Гермионе вселяло осознание того, что все это происходит в слишком неподходящее время, когда жизнь каждого висит на волоске. Пожирателей не волнует ни возраст, ни социальный статус, даже чистота крови их мало заботит. Они убьют каждого, кто встанет на пути их хозяина, а зная во истину безрассудную храбрость своего молодого человека, она была уверена, что тот не будет стоять в стороне и уж точно не примкнет к Волдеморту. Ей было страшно привыкнуть к нему, а потом лишиться его и той части сердца, что великодушно будет отдана ему на сохранение. Страшное слово «война», но куда более ужасным оно становится, когда ты живешь в это самое военное время. Все чувства приобретают горький привкус от ощущения, что в любое мгновенье все может прекратиться. И не только для тебя. Потому для девушки казалось соблазнительным решение освободиться от любых привязанностей. Хотя неужели это являлось бы поступком достойным студентки Гриффиндора? Пускай это решение было бы в некотором роде мудрым, но в то же время подобное казалось ей проявлением трусости, а уж трусихой Гермиона себя считать не хотела. — Фред, мне… Неприятный ком в горле помешал нормально говорить, взгляд ее был туманным и направлен на виднеющийся кусочек ясного неба. Он придвинулся ближе к ней, привычно провел рукой по щеке и поцеловал в лоб, после чего в очередной раз уткнулся носом в волосы, вдыхая их аромат — Знаю. И, поверь мне, не единственной тебе страшно. Знаешь, в этом нет ничего постыдного, страх — это абсолютно нормальное явление, к тому же в нашем текущем положении это более, чем оправданно. — Что если кто-то из нас… Грейнджер осеклась, чувствуя приближение рыданий, и тяжко вздохнула. — Тише, все будет хорошо. Фред прижал ее к себе, успокаивающе поглаживая спину, после чего отстранился, чтобы иметь возможность видеть глаза своей девушки, и провел по лицу подушечками больших пальцев, вытирая дорожки слез. — Я не позволю этому случиться, обещаю.

***

Грохот битвы давно стих, но в голове Гермионы он до сих пор отдавался эхом, и причиной тому не амплитуда криков и прочих звуков бойни. Причиной тому была безразмерная скорбь. Ей и в голову не приходило, что парень с вечными смешинками в глазах посмеет не сдержать того обещания, которое дал в тот спокойный июльский день. Чуть меньше года назад. А ведь их победа была так близка… Гермиона сидела на полуразрушенных ступенях в холле и безразлично осматривалась вокруг. Глаза ее покраснели, а губы были искусаны в кровь, хотелось кричать, рвать и метать, но силы куда-то подевались. «Как так?!» — единственная мысль, словно пластинку ставят на повтор вновь и вновь. Губы дрогнули и сжались в одну полоску, а из груди вырвался судорожный вздох. Спрятав лицо в ладонях, она зарыдала впервые с момента его смерти. Наверное, слишком долго сыпала соль на рану, вот и не сдержалась. Так продолжалось, пока ее рыдания не прервал столь родной голос: — Я присяду? Гермиона невольно вздрогнула, ведь в этом голосе слышалось столько непривычной для него горечи, и кивнула. — Почему ты оплакиваешь его здесь? Тебе следует попрощаться с ним. Голос его затих, возможно, он подбирал слова. — Лично. Девушка бросила на Джорджа гневный взгляд, но встретившись с его потускневшими глазами своими, умерила свой пыл. Ему тоже тяжело, и даже в сотни раз больнее, чем ей, даже представить страшно. — Ты же понимаешь, что лично мы больше не попрощаемся! — Она снова всхлипнула, — п-п-прости… Парень приобнял ее за плечи, Гермиона уткнулась носом в его рубашку, вдыхая любимый аромат. Хотя теперь его перебивали запахи крови и чего-то горелого. Так они сидели не особо долго, пока Гермиона вдруг не отпрянула. Девушка встала и твердым шагом направилась в Большой зал, чтобы наконец попрощаться с ним. Позже она уговорит Гарри подняться с ней в кабинет директора, чтобы воспользоваться Омутом памяти. Ее ожидало Рождество тысяча девятьсот девяносто пятого года, где были только она, два счастливых отражения словно бы прошлой жизни и омела, которую, веселья ради, по всему дому развесили неугомонные братья-близнецы с горящими восторгом глазами.