обещая себе чуму

как оно просыпается, как звенит на всех языках под кожею, чешется, просится, выть начинает во мне сторожею, в унисон, с остальными псами, на тонкой привязи; моё тело лежит в саду — мне его не вынести. полуночный шорох, размах крыла вороньего, увяжись за ним следом, только крылом не тронь его: пусть ползёт, серебря дороги своим свечением, — оно ищет значение, и я тоже ищу значение. как оно бормочет, рычит, и как режется своим жалом, горе мне — как в себе его подавляла и обижала, как насильно влачила нас по терновой роще к обещаньям чужих богов; и сожглись — так проще — все надежды, что, вспыхнув, бились о створки храма, двоедушны, туманны, дурманены фимиамом, как знамением, под которым — заждавшиеся ответы… оно знает, оно там было — и жгло, я не смею сказать об этом, как не смею надеть перед ним свой блаженный облик. оно считывает меня — так экстракт творцу уподоблен, ко мне руки тянет оно, и предвидит, что этот крест превратится в мясницкий нож, и изрежет меня, изъест. я ищу значение. оно тоже ищет значение. потому, состоя из звёзд, мы отринуты своим племенем. потому им наследство — лезвие, а не наше пение. мы проснёмся в саду с ним. целостностью забвения.