Не отрицай

Я — хуже, чем ты говоришь.

Но есть молчаливая тайна:

Ты пламенем синим горишь,

Когда меня видишь случайно.

Его губы разбиты, поэтому улыбка получается злой, больше смахивающей на оскал. В руках с побитыми костяшками, с которых местами свисают куски кровавой кожи, Хованский держит полипропиленовый пол-литровый стакан с желтоватой жидкостью, которая лишь по запаху отдалённо напоминает пиво. «Самое дешёвое», — проносится в голове у Ларина, пока он осторожно принюхивается. — Чего уставился, интеллигент? — Хованский сплюнул вязкую кровавую слюну и отпил немного из стакана, заставляя Ларина морщиться. Дмитрий переступает через широко расставленные ноги Юрия, плотнее запахивает своё излюбленное чёрное пальто и молча направляется в сторону университета, в котором он проёбывает лучшие годы жизни. С рассерженными и побитыми альфами-алкоголиками у него разговор короткий. Почти никакой. Хованский молча скалится, провожая взглядом Ларина. …у Дмитрия вообще нет проблем. Если не считать его омежью сущность. И аллергию на супрессанты. И ещё парочку вещей, о которых он тактично молчит. У него вообще в жизни всё относительно просто. Универ — дом — по чётным числам спортивный кружок для поддержания своего тела в порядке — снова дом. И так уже 4 года. Стабильность, надо понимать. Но в то же время, если бы кто-нибудь спросил у него, хорошо ли ему живётся, он бы одарил этого человека непонимающим взглядом, мол, «С какой ты планеты, товарищ, где ты видел, чтобы омегам хорошо жилось?» и начал бы загибать пальцы, перечисляя все трудности жизни, начиная от течек и заканчивая извращёнными альфами. Кстати об альфах. Дмитрий никогда не скрывал, что действительно забавляется, дразня альф. Он бы мог написать целую серию книг, из которых дебютной была бы: «1000 и 1 способ завести это животное и 1000 и 1 способ отшить его с помощью друга-беты и ножа». О друзьях Ларин никогда особо не распространялся. У него их несколько, но преданный — всего один. Лиепа был тучным бетой-добряком с жёсткой на ощупь бородой и добрым блеском в глазах, с маниакальной любовью к фотографии и всему, что с этим связано. Даже сейчас, когда Ларин подходит к нему со спины, он уже видит на его шее толстый ремешок его любимой камеры Olympus. — Покажешь потом, что нафотографировал, — парень хлопает его по спине в знак приветствия; губы Стаса растягиваются в улыбке, искренней и наивной, как у ребёнка. Умеют же люди нормально улыбаться, не то, что некоторые. — Ты не поверишь, только что поймал отличный кадр… Ларин не очень любил все эти разговоры про фотографию — сам он получался на них из ряда вон плохо — поэтому слушал друга в пол уха. Уже у дверей университета у Ларина что-то щёлкает, и он оборачивается на то место, где совсем недавно сидел побитый Хованский. Теперь там остался лишь стакан с недопитым пивом.