Не отрицай

Спустя месяц

Хованский лениво поглядывал на часы, висевшие точно над головой занудной Алевтины Михайловны, которая усердно пыталась вдолбить в головы юной молодежи знания по химии. Это было забавно, потому что её никто не слушал, а она всё продолжала размахивать руками так, будто представляла проект перед заинтересованной профессурой. Всё было спокойно и даже обычно, но Юру беспокоил факт. Факт, который по логике вещей беспокоить его не должен. Совсем. Вот только парень резко и с задором отставлял средний палец и слал «нахуй» всю логику, так что действительно был недоволен тем, что кое-кто задерживается. Этим кое-кем был Ларин. Уже от одного мысленного упоминания у Хованского от злости сводило челюсти так, что, кажется, все могли слышать их скрежет. Он просто ненавидел этого тупого уродливого (ну, тут Юра лукавил, но старался об этом не задумываться) Ларина, который по совместительству подставлял свою задницу всем, кому не лень — по крайне мере, это было субъективным мнением Хованского, которое, в своё время, переняла добрая часть шараги, в которой Юра пропивал свою молодость, да и эта блядская скромность вперемешку со скрытой агрессией Уткина просто выводила из себя. Чего только стоили его выходки, когда они отрабатывали субботник. Его мысли прерываются, когда в аудиторию жеманно входит тот, о ком сейчас думал главный бунтарь всего потока. После секундной «перепалки» глазами (и как только Ларин смог так быстро выискать его в этой куче народа) Дмитрий садится на своё место, по пути одергивая руку, которую задиристый Соболев всё же успел схватить. С Юрием у него были сложные отношения. Если говорить в двух словах: они на дух друг друга не переносили. Особенно Ларин Хованского. Вообще такой тип людей его, откровенно говоря, раздражал. Глупые альфы, думающие, что они хозяева этого мира, и что всего можно добиться лишь благодаря силе — самый отвратительный тип людей, по мнению парня. Именно по этой причине он, хорошенько всё обдумав, решил забить здоровенный болт на хамоватого уебка. Хованский же как в замедленной съёмке наблюдает за тем, как открывается дверь, и в кабинет заходит парень, окидывая таким пронзительным, холодным взглядом присутствующих. Сознание уже полностью перенаправлено на этого чудика, все мысли теперь будут заняты явно не реактивами, только если в периодической таблице не будет значиться «Ларин». На лицо Юры сама собой налезает ядовитая ухмылка, он, словно хищник, ведет взглядом свою жертву. Но пока ничем себя не выдает. Внутри плещется странная смесь отвращения, черной злости и извращенной дикой радости. Всё-таки, в чем-то Черников был прав, парню уже было трудно прожить даже день без Ларина. «Без стычек с Лариным» — каждый раз поправлял себя Хованский. Смотрит, как Ларина хватает за руку самый главный нарцисс на потоке, и тут же громко фыркает. К Николаю Юра не испытывал ничего — ни ненависти, ни дружелюбия, ничего. Единственное, что действительно злило, так это его наглое поведение по отношению к Ларину, которое, как ни странно, шепелявый алкоголик заметил лишь совсем недавно (а если говорить ещё точнее — не заметил, а навел справки). Только, блять, Хованский может быть врагом Дмитрия, и делить его ни с кем парень точно не собирается. Юра переводит всё тот же озлобленный взгляд уже на Уткина. Внутри вскипает ярость. Мыслительный процесс запущен. Уже почти оскал становится шире. Юра разваливается на неудобном стуле и закидывает ноги на парту. — Ох! — наигранно и чересчур громко вздыхает Хованский, хватаясь за сердце. — Вы только посмотрите, кто к нам пожаловал. Это что ещё за второе пришествие Христа? Но на скудную провокацию никто даже ухом не повёл, не исключая и преподавателя. — Доброе утро! Проспал, Уткин? — уже громче выплевывает Юра. — Бурная ночка была с Соболевым? А то что-то он не может без тебя и пару минут, блять, прожить. Фыркает, вновь прокручивая в голове ту краткую сценку. Садится поудобнее и чувствует на себе чей-то взгляд. Никита. Черников недоуменно поднимает бровь. Но Хованский машет рукой, мол «потом всё, отъебись», но тот бросает взгляд на Ларина, понимающе подмигивая. Юра закатывает глаза, сам ещё раз изучая оппонента. Да что он не видел? Но всё же сейчас Хованский с презрением продолжал рассматривать чужие бледные руки, пытался уловить холодный взгляд и уже который раз понимал, что ненависть — самое сладкое чувство.