Silentium

Тихо. Нет людского шума. Здесь — нет. Лишь листья шелестят над головой. Лишь травы колышутся на ветру. Жарко. Сад звенит, стрекочет — цикады поют. А воздух плывёт. Плывут облака. Тянут дождь. Горько… Горчит пыльца августовских цветов, горчит сухая, твёрдая земля. Горчит и слово, осевшее на языке. Не понимаю. Я — не понимаю. Оттого, что не знаю. Оттого, что теряюсь. Оттого, что ничего не могу. Оттого, что способна только лежать в густой, пряной траве и смотреть. Наблюдать. Не более. Она придёт. Она всегда приходит, когда он зовёт. Сюда, в беседку. На место их первой встречи. Это — я знаю. Как знаю и то, что сейчас он ждёт. Ждёт долго, ему так кажется. — Ты пришла, Юи. Пришла. И прошла совсем рядом, чудом минуя меня. В кремовой форме, с Солнцем на плече, с красной лентой в тёмных волосах. Нежная, добрая, светлая. Им любимая. Дрожу. Мне… холодно? Нет. Нет, это что-то другое. — Да. Да, я… я здесь, — и осекается, тревожная. Говорить ей трудно. Ведь смотрят, не отпуская, эти глаза: прозрачные и северные, его глаза. С любовью. Страстью. Такими, что не заметить трудно — она, конечно, замечает. Смущается, пугается. Но не уходит. О чём же думаешь ты, Кусанаги Юи? О чём мечтаешь? Он поднимается, порывисто, и пальцы её ловит — резко! — мы вздрагиваем обе. Испуганая, хочет отшатнуться, а он лишь тянет её к себе, так запросто, и обвивает, и сжимает в кольцо двух рук! Охаю. Громко, слишком! Ладонью зажимаю рот, но… незачем. Она обескуражена. Он поглощён ею. — Бальдр-сан… Не получается вдохнуть. Имя… это имя. Лишь с её губ оно срывается вот так. Люблю. Люблю, люблю, люблю ещё тысячи раз, так почему же не могу произнести его так же! О, Отец Человеческий, о, Прядильщицы Судеб! Чем, за-чем обрекли меня на столь жестокую кару!.. Больше они не говорят. Только объятия становятся теснее и руки сплетаются крепче. А я ухожу. Тихо, безмолвно, не нарушая их покой. Потому что не вмешаюсь. Никогда. Не желаю видеть гнев в глазах Северного Света, не хочу быть виной ему. Ибо я — лишь Образ. Один из многих. Слепых, глухих, немых. Мы — тающие в полдень тени, прибоем стёртые песчаные следы и отблеск отражения в кривом стекле. Призвал нас на потеху Старший Олимпиец. Чтобы не одиноко было в стенах белой Академии. Чтобы не пустовал неласковой рукою сотворённый мир. Как украшение. Не больше. Но… Дионис видит. И взгляд его такой… печальный. Треплет по голове, заглядывает вкрадчиво в лицо и улыбается. Пытается. Ведь понимает, что у меня вовсе не те волосы, не те глаза, что снятся Богу Света. Не насмехается. Жалеет. Дионис видит. Я вижу тоже. Ему не нравится, но сделать ничего не может. И только губы поджимает, горько ухмыляясь. Жар бога сладострастия забыться помогает лишь на мгновение… потом приходит боль. И в груди, где следовало быть душе, с его крупиц остаются тлеющие искры. Не сам огонь. Отголоски. — Сошлись два мученика. Касаясь пальцами моих колен, сжимает их, не больно, цепко. А радужки, зелёные-зелёные, мутнеют. — Её любят, — кладу свою ладонь поверх. — Все. Даже ты. — А его — будто бы нет? Усмешка, кривая, судорожная, творит безумца, одержимого, не получившего желанного ни в этой жизни, ни в другой — но кто же одержим? Я или он? Кем одержим? Ей или им? — Дурак… Шепчу надрывно, тихо, и слышу дрожь в его смешке. Он соглашается, второй рукой обхватывая шею и утыкаясь лбом в моё плечо. Мы не друзья, ведь боги, пусть покровительствуя низменным и грязным человеческим желаньям, не будут им равны. Мы не любовники, то слово слишком громкое, слишком близко. И нашей связи даже не существует. Потому что я мертва. Потому что бог сладострастия забудет обо всём, едва переступив порог. Потому что Сосуд полон. Потому что долгожданный день уже наступил. Но прощаться ещё не время. Должна я сделать то, что долгий год была не в силах. — Что Вы хотели? …не испугана. Удивлена, учитва. Всё в той же форме цвета крема и Солнцем на плече. — Кусанаги Юи, — мучительной горечью на языке отдаётся имя… горечью ли? — Я наблюдала за тобой. Мой голос сух, надтреснут, скрепит мёртвым деревом, которое рубят. Но ей не неприятно, не странно: слушает. Слушает, что я говорю. А что я говорю? — Я не желаю зла. Я лишь хочу открыться. После чего уйду. Я протянула руку ей, потом вторую — она их ухватила так, будто мы подруги. Не сомневаясь. Готовая к моим словам. Любым. Так глупо. — Знаешь, ведь я давно истлела. Минуло сотни лет. А ты жива. Способна любить. Способна учить любви. Она молчала. Смотрела. И в глазах её, по-девичьи наивных, блестели чувства. Слишком юна, чтобы уметь скрывать их. — И тебя любят. Будто без тебя в существовании нет смысла. Будто в тебе — сама жизнь. Как долго я пыталась понять, почему же Бог Света выбрал тебя! Почему единожды коснувшись, так страстно желал делать это снова и снова. Почему глядя в глаза, видел все звёзды северного неба. Почему целуя, был так счастлив. Пыталась! Пыталась, и, не ведая сама, влюбилась тоже. В ответ поджала губы. Не перебила, не вырвалась. Лишь наклонила голову. Добра. Но я того не заслужила. — Его любовь была столь велика, что заставила любить даже меня. Тебя. Его. Вас двоих. Я выпутала пальцы из объятья, в её плечо вцепилась, поддаваясь… она не оттолкнула. И не ответила. Но приняла — как должное. Перетерпела. — Прости меня за все слова, что я наговорила. — …мне не за что прощать. Она смотрела прямо. Без стесненья, без утаек. И свято веря в свои слова! Так трогательно-честно. — Не в нашей власти выбирать, кого любить, и я не вправе осуждать. Но и отдать Вам сердце не могу, ведь мне оно отныне не принадлежит. А Вы, я верю, это знаете. И впору мне просить прощения за то, что отняла у Вас не одного, но — двоих. Лицо её сияет спокойствием. И мне становится вдруг так легко. Не сердится. Не злится и не ропщет, а грустит. Да и о ком — о мёртвом, уже давно забытом всеми человеке. Гадкой марионетке, посмевшей влюбиться в Свет. Всё это так забавно, что даже глупо, но отчего тогда я плачу?.. Она уходит, ведь он зовет её. Зовет, меня не замечая. Она кивает мне, роняя последнюю улыбку на прощание. …я провожаю их взглядом до поворота, не смея отвернуться. И вспоминаю звёзды, полыхнувшие тогда в её глазах. Позаботься о нём. Любовь? Иронично и жестоко. — Увы. Знакомый хват — запястье как в тисках. И пальцы цепкие, худые, грубые. Дионис. — Ты видел? Не отвечает. Молчит и щурится, но всё читается в его лице, как в книге. — Я не рассержен. Какой в том толк? Ведь ни один из них, в итоге, так не достался никому. И к лучшему? — Определённо. Я усмехаюсь, глядя на него. И он усмешку возвращает. — Мне пора. — Я знаю. Давно пора. И приходить не должен был — её увидеть перед отбытием уже успел ведь? И снова нет ответа. Лишь только его рука вздымается, чтобы в последний раз коснуться моих волос. Не тех волос… Знакомцы? Незнакомцы? Друзья, любовники, враги? Не знаю. Мы значим друг для друга слишком много, и в то же время не значим ничего. Так сложно, что однозначного решенья нет, но… Сквозь мои пальцы текут последние песчаные крупинки, и разве все слова сейчас имеют хоть какой-то смысл? Я счастлива. Оставшееся мне не интересно. И не было ошибкой нарушить мой обет. Обет молчания.