Погребённые заживо

Непонятно, что туманило взгляд сильнее: вьющийся сигаретный дым, стягивающий паутинкой сидение водителя и руль, или же разводы на побелевших от вчерашних слёз линзах. Мыслям задавали ритм стучащие по машине дождевые капли, а лёгкие чернели от смоли и паров алкоголя, который, как бы его не прятали, вышел за пять дней беспросветного запоя. В бардачке ещё одна пара чёрных перчаток сливалась цветом с этикеткой полупустой бутылки «Джек Дэниэлс», но Чуя, быстро окинув её взглядом, решил допить содержимое на обратном пути. Если он напьётся сейчас, то подведёт Мори — хотя какая, к чёрту, разница? — на глазах у всего мафиозного света. Сейчас эти мошенники и убийцы стояли, скрываясь за пеленой дождя, вдалеке, и Чуя мог видеть сквозь запотевшее окно лишь нечёткие чёрные образы. Он выдохнул клуб горького дыма, не заботясь о каком-либо приличии. — Мой друг, как долго ты намерен отравлять меня и мою бедную Элизу? Тень на водительском сидении наконец-то приобрела контуры, и Чуя скользнул уставшим взглядом по улыбающемуся Мори. На его мертвенно-бледной коже синяки под глазами выглядели как-то чарующе естественно. — Извините, босс. Эта будет последней. — О, я так не думаю, — беззлобно усмехнулся доктор. — Сколько ты выкуриваешь в последние дни? Парень как-то чересчур дерзко вздохнул и перевёл скучающий взгляд обратно, к чёрным траурным теням в вихре дождевых капель. Чуя чувствовал себя так же паршиво, как подросток, которого застукали за сигаретой. — Как обычно, полпачки. Всё нормально, разве нет? — Ах, Чуя, не пытайся делать вид, что всё нормально. — К чему это? — словно яд, плюнул Накахара, вновь обернувшись к боссу. — У Вас ко мне какие-то замечания? Мори на секунду замер, вперив свой заинтересованный во всём взгляд прямо в мутные, из-за белых линз, глаза парня. Разглядывал, изучал, раскрывал. Этим взглядом можно было пытать и, если бы обстоятельства были другими, Чуя бы сразу отвёл глаза и смутился. Сейчас же ему было абсолютно плевать. — Небольшое, мой друг. Ещё только полдень, а ты уже выкурил пачку, — и, в доказательство, показал ему пустую белую коробочку с оборванной синей этикеткой. — Я просто слишком рано встал, — непринуждённо пожал плечами Чуя и отвернулся. — А спал ли ты вообще? Вопрос-тупик. Стоп-вопрос. Вопрос, который нельзя сейчас задавать — называйте эту чушь как хотите. Подобные фразы, заставляющие смутиться и почувствовать себя неуверенно, эти огрызки философских афоризмов, похожих на пепел от сигареты, вызывали в его душе самое настоящее презрение, если не ненависть. Эти слова выбивали почву из-под ног и мутили небо над головой, а потому, хоть Мори и сказал это без какого-либо тёмного подтекста, несли в себе животную угрозу. — Да, я… спал. Как и обычно. Разве странно то, что человек спит? — Ты видишь сны? — той же интонацией, словно не слыша и не видя ничего вокруг, спросил доктор. — Да какая разница? Сны — всего лишь бред уставшего мозга. — А кошмары? — не отставал Мори. — Я знаю, что они снятся тебе. — С чего бы? — скептично хмыкнул парень. — Гин рассказывала, как ты чуть не разнёс часть особняка в моё отсутствие. Ночью. Неужели не замечал огромные трещины на стенах в своей комнате? Чуя промолчал, как бы пропуская свой ход в словесной перепалке. Он проиграл Мори. Каждый раз проигрывает. То ли дар убеждения не работает, то ли Чуя слишком сильно устал от происходящего с ним, а может быть, всё сразу. Он затушил сигарету о пепельницу и, выпустив последнее кольцо дыма, потянулся на заднее сидение за двумя чёрными зонтами. — Ты считаешь, что уже пора? — поинтересовался Мори, наблюдая за ним. — Да, гм, думаю, что нас уже ждут, — а потом, на секунду задержав пальцы на дверной ручке, робко обронил: — Будет странно, если мы не появимся в нужный момент. Он выпрыгнул из машины, на секунду скрывшись за дождевой пеленой, и распустил свой зонтик, словно ворон своё чёрное крыло. Лакированные ботинки вмиг увязли в размытой грязи из земли и песка, а сквозь завывания ветра доносились богомерзкие речи священника, который понятия не имея, кого он хоронит. Дазай не был приверженцем какой-либо религии, но всегда хотел, чтобы хоронили его по обрядам католичества. Не хотел он кремации, по крайней мере, он говорил, что, если вдруг не умрёт по-настоящему, то сможет в случае захоронения выбраться на землю. Хотелось бы, чтобы эта мысль материализовалась. Чтобы Дазай пошутил. Чтобы сейчас он заколотил по доскам изнутри, смеясь и говоря, что всё это было розыгрышем. Чуя почувствовал жжение в глазах и поспешил одёрнуть разум от этих мыслей. — Вперёд, мой друг, — грустно улыбнулся Мори, подойдя к нему. — Отправим же его в последний путь.

***

Туман постепенно заволок собою всё бытие. Он пробирался сквозь кожу к костям и морозил их, сковывал мысли и лёгкие, замораживал слёзы на щеках. Вот и думай, что это такое — настоящий туман или помутневшие линзы. Вся церемония прошла приблизительно спустя два часа, а на большее Чуя не остался. Не захотел, хотя и был поруган боссом. «Не критично», — думал он, вытягивая сигарету из новой пачки и щёлкая серебристой зажигалкой. Когда-то они с Дазаем обменялись своими любимыми зажигалками, якобы для временного перемирия после очередной ссоры. Его зажигалка была серебряной, дорогой, переливающейся на предрассветном свете всеми оттенками янтаря и спелой малины. Чуя переждал два дня в мотеле, не найдя в себе сил вернуться в поместье мафии. Сразу после похорон, которые будто бы выпали из его памяти (словно бы выжжены), он забрал из машины бутылку и разбил её о надгробную плиту с именем Дазая. Гости уже ушли, а Мори счёл нужным проигнорировать это. Дождь смыл алкоголь, и могила была чиста. Сейчас же, когда Чуя вернулся к надгробию спустя два дня. В воздухе неловко повисло раскаяние. Тот поступок был глупым, совершённым в порыве злости из-за прошедшего эффекта успокоительных. — Ты идиот. Знаешь, что я выжег себе весь организм? Намного больше курил. Намного больше пил. Таблетки глотал, пытаясь отвлечься на сон. И всё из-за тебя, придурок. Он зажал сигарету между большим и средним пальцем, по-женски, и, выпуская кольцами дым, продолжал: — Ты даже после смерти раздражаешь. Не мог ты умереть позже меня, да? Гордость взыграла? Или желание бесить всех у тебя в крови?! Чуя почувствовал, как противная горечь разливается внутри, словно яд. Осколки разбитой бутылки блестели, точно звёзды, под лучами заходящего солнца; небо же было окрашено в глубокий пурпурный, смешанный с кровью, оттенок. Тихий ветер редкими порывами трепал рыжие волосы Чуи, шелестел лепестками букета из шести алых роз и уносил тонкий сизый дымок куда-то в неизвестность. На уголках глаз скопились слёзы, а Накахара уверял себя, что это просто дым из-за ветра в лицо попал. — Дазай, я ненавижу тебя, — голос его прозвучал особенно резко и звонко, словно разбитый хрусталь. — Ты так обожаешь дразнить всех вокруг! Даже меня, слышишь?! ДАЖЕ МЕНЯ! Ты не имел права уходить вот так! Не имел! Успокоительные не дали нужного эффекта, и слёзы крупными каплями сорвались со слипшихся ресниц. Они разбивались дождём о туфли, исчезали в высокой траве, смешивались с ещё не засохшей грязью, как недавно пролитый алкоголь, и они же заставляли Чую улыбаться. «Я безнадёжный дурак», — подумал он, вытирая руками слёзы. Порою осознание страшного приходит как раз в моменты, когда слёз уже не осталось. Вот не хочется плакать — хоть глаза выкалывай. И тогда ты с тяжёлой, печальной улыбкой понимаешь, что всё, что ты держал в своих руках, ускользнуло от тебя, испарилось, разбилось. Ощущение полной безнадёжности сдавливает грудь и мысли, и кажется, будто весь мир выцветает на твоих глазах. Казалось бы — обычная подростковая депрессия. Вот только из депрессии рано или поздно уходят. А вот чувство, будто из тебя вырвали самый важный кусок, остаётся. Мозаика не закончена. Деталь неправильная. Чёрный стал слишком бледным. Чуя испустил тяжкий, не по годам тяжкий вздох. Странно это, когда человек, который раздражал тебя и влюблял в себя, сейчас покоится в земле. Юноша проследил взглядом за вьющейся вверх струйкой дыма и, в последний раз окинув взглядом могилу, усыпанную дорогими цветами, попрощался с Дазаем. Уходя от его одинокой могилы, расположенной в окружении редких деревьев, Чуя думал о том, чем он сможет закрыть эту выжженную дыру в сердце. Тешил мыслями об алкоголе он себя, однако, не так уж и долго. Две тонированные иномарки с противным скрежетом остановились у подножия холмика, на котором находилась могила, и на пассажирском сидении Чуя увидел Мори Огая. И всё бы ничего, если бы за рулём не сидел бы один из его тёмных шестёрок, шавок, которые выполняют любую грязную работу и прихоти босса. Накахара недоуменно уставился на мафиози, а затем, используя свою незаметность, скользнул за ближайшее дерево. «Что за дьявол?», — подумал он, тихо упрекая себя за неверие к верхушке. — Ну что же, господа, я надеюсь, вы управитесь быстро, — Мори дважды хлопнул в ладоши, выйдя из автомобиля. — Было бы прекрасно, если бы вы сделали всё до темноты. Осаму хотел проснуться на закате, а не ночью. Сердце Чуи пропустило удар. Пятеро мужчин (или шестеро, он не знал точно), тихо перешепнулись и загремели, предположительно, лопатами. Забравшись на холмик и пройдя ровным шагом мимо дерева, за которым сидел Чуя, они поочерёдно вонзили изделия в промокшую землю. С команды Мори (опять же, два хлопка), они начали рыть землю. Этот мокрый, омерзительный звук комков могильной грязи настолько опротивел Чуе, что внутри у него потихоньку начала зарождаться какая-то чужеродная тошнота. Спустя мгновение, он услышал стук лопаты о крышку гроба и, опустившись на колени и прильнув спиной к дереву, прижал ладонь ко рту. Он думал, что вот-вот его стошнит под победный смешок Мори, который приказал поднять гроб, и все чувства словно бы завязались в узел где-то в животе. Послышался треск. Послышался скрип. Послышался до ужаса знакомый стон, и затихло дыхание Чуи. На секунду глаза стали незрячими, лёгкие — не способны дышать, и вся кровь замерла в венах. Как ни в чём не бывало, Дазай хрустнул тонкими пальцами. — Ох, господин Огай, я три дня пролежал в могиле! — недовольно начал мертвец. — Почему так долго? — При всём моём уважении к Накахаре, он слишком раним и сентиментален. По-моему, ты зря так поступил с ним. Он весь обратился в скорбь. На секунду воздух заледенел. — Честно говоря, я не хотел бы этого делать. Но партнёрство с ним начало меня тяготить, и показательная смерть — идеальный выход для меня. Лучше уж пускай он думает о том, что я мёртв. Слёзы вновь хлынули из голубых, выцветших глаз Чуи, и дыра в груди разрасталась с каждым словом. — И к тому же… Я смутно слышал то, что происходило наверху. Если однажды я мелькну в толпе… Казалось, кровь из растерзанного сердца заливает всё нутро. — Чуя не заподозрит меня в подставе. Столь сильное отчаяние забралось в его раны, что на руке остался кровавый след, укус, а пальцы другой руки так сильно сжали рубашку в районе растерзанного сердца, что даже выстрел пули не показался бы таким больным. — Он подумает, что.сходит.с.ума. Шесть слов. Шесть пуль. Шесть роз, запятнанных могильной грязью.