засыпай

В поместье Глифулов пахло смертью. Крики старых кукол клубились у пола густым туманом, сквозь который не было видно их хрустящих оторванных лиц, раскиданых по полу портретами и вещами. Пасифика кашляла, отхаркивая эту дымку, оседавшую на стенках легких пылью, а вместе с ней и слизью растекавшийся по горле страх. Её тошнило — от того, где находилась, и от того, что скоро её саму затолкают в угол за решетку безвольным силуэтом. В зале сидела Мэйбл, и хранился терпкий запах её любимого вина, но Диппер за руку тащил её куда-то дальше. Каждая извилина коридора казалась непрошеной страшной тенью, отчего девушка вздрагивала и хваталась за Глифуловы пальцы, но, видя хищную ухмылку, только сильнее дергалась, вырываясь из хватки, да с отвращением трясла рукой — презрение пролегло между ними бетонной стеной. Пасифика кричала. В комнате, куда её завел и где оставил Диппер, размеренно болтались полупрозрачные занавески из-за дуновений ветра из окна, но было липко-страшно и душно. Пасифика захлебывалась криком о помощи, надеясь-надеясь-надеясь, что придут и откликнутся на мольбу, что не останутся бессердечными тварями, какими Глифулы на самом деле являются. — Заткни её чем-нибудь. — Повелительно прошептала Мэйбл, морщась от надрывного-скрипящего вопля и указывая братцу бокалом на дверь. Хотелось отказать, но знал, что эта чертовка всегда упирается до последнего, поэтому только недовольно передернул плечами и поплелся к дрожащим от страха человека внутри стенам комнатки. Когда, скрипнув, открылась дверь, Пасифика едва дышала и сглатывала слюну. Она была такая маленькая аккуратная куколка, словно Рапунцель со своими роскошными, сейчас спутавшимися, волосами, что Диппер даже не сдержал глуповатой улыбки — откуда эта ненависть пошла? Отчего не может эта кукла понять и принять, что с самого детства, с первого взгляда принадлежала ему, ведь он всегда прибирал к рукам все, что хотел. От уже второго прикосновения за вечер Пасифика зашипела и заскрипела зубами, но лишь бессильно отвернулась; кожа у Диппера словно жидким воском покрыта, мягкая, но все еще неприятная, движения резкие и рваные, но что поделать, когда ты случайно вскружила ему голову? Поэтому Пасифика с выдохом позволила греть свои дрожащие руки и что-то шептать на ухо. Он укачивал её, словно ребенка малого, да напевал-приговаривал для успокоения: — Здесь ты будешь сама себе королевой. Будет у тебя в плену солнце, потому что сама ты ярче, будут у тебя шелка и платья, будет могущество, не сопротивляйся только. Иногда будешь выходить на свободу, гулять вместе с нами по бархатно-зеленым лесам, смотреть на умирающий город и знать, что только ты это сотворила. Ведь все это, даже страшные сказки-колыбельные, лучше пожирающего одиночества. Спустя неделю Пасифика, словно привезенная из приюта кошка, привыкла. Она уже пила чай в общей гостиной по правую руку от Диппера, не такими испуганными глазами смотрела на Мэйбл, которая, казалось, следила за каждым её движением, и даже начинала посмеиваться над неуклюжим Сайфером. Диппер смотрел на неё пристально из-под полуопущенных век, словно вечно ожидая чего-то от неё, а Пасифика скалилась, вся в хозяина, и шепотом спрашивала: — Я ведь хорошая кукла? Диппер всегда отчего-то смеялся. Когда у других туман проникал лишь в легкие, ей он проник крошками черствости в самое сердце.