Sober

      Франкенштейн в очередной раз за день отложил в сторону телефон, повертев его в руках, но так и не набрав СМС. Да и что бы он мог написать? «Доброе утро» давно уже стало неактуальным, пожелание доброго дня, как и вопросы о самочувствии он отмел, как глупость. А приглашение зайти в кабинет директора в данной ситуации попахивало давлением, а давить Франкенштейн не хотел. И к тому же совершенно не был намерен обсуждать на рабочем месте некоторые... деликатные вопросы.       После вчерашней, наполненной переживаниями, алкогольными парами и развратом ночи, проснулся он, к своему неудовольствию, вовсе не с горячим сонным телом под боком. В одиночестве. На диване в гостинной. Укрытый только собственной рубашкой. В голове шумело, но лишь самую малость — спасибо улучшенному обмену веществ. Мастер вместе с детьми, после ночёвки у Шинву, должен был прямиком направиться в школу — так было оговорено. Это, несомненно, плюс. Как минимум, в таком несолидном состоянии его никто не видел. Кроме одного беглого оборотня. И как только сумел выбраться, не разбудив Франкенштейна? Даже не верилось, что он позволил себе настолько расслабиться, чтобы погрузиться в мертвецкий сон, вместо привычной полунастороженной дрёмы. Но, по всему выходило, что позволил. И вообще он себе вчера многое позволил. «Они позволили» - мысленно поправил себя Франкенштейн и, вздохнув, поднялся с дивана: вступить в диалог с тонким голоском совести он может в любое время в течение дня, а вот собраться на работу необходимо прямо сейчас... но сначала — навести порядок.       Бесстыдно удравший с забрезживими лучами солнца любовничек частично помог ему в этом: переместил бутылку с остатками скотча на кухню и заботливо составил в раковину грязные стаканы. Мыть, правда, не стал, видимо, опасаясь разбудить. Ну, как минимум, на истерическое бегство барышни, оплакивающей свою поруганную невинность, это не походило. Да и вообще представить себе М-21 в истерике у Франкенштейна откровенно не получалось. Вот в бешенстве — это вполне возможно. Но, с другой стороны, подушкой его, спящего, не придушили и яйца не оттяпали... это обнадеживало.       Можно было поставить вопрос иначе: а помнит ли вообще М-21, что вчера произошло? Хотя, любой здравомыслящий мужчина, проснувшийся полуголым в постели с другим полуголым мужчиной, и обнаруживший на себе засохшие потеки спермы, в том числе и на тех местах, которые самому запачкать весьма проблематично, совершенно точно бы додумался, что накануне они не в шарады играли, а в более взрослые игры. А вот помнит ли он о своем добровольном согласии на участие в этих играх?.. Помнит ли о том, как ему было хорошо, и что он просил даже о большем? И не обманулся ли, ненароком, он сам, приняв азарт Двадцать первого за ответное желание?       Франкенштейн откинулся на спинку удобного директорского кресла. На бумажной волоките сосредоточиться сегодня откровенно не получалось — в голову лезли вперемешку будоражащие воспоминания о прошедшей ночи и размышления сегодняшнего утра. Неприятно признавать, но в общем итоге он чувствовал себя... нашкодившим. По пути в школу, Франкенштейн еще успел прикинуть вероятность того, что оборотень, возможно, уже послал все нахер, и в данный момент решительно покидает Корею. Но оценил ее как крайне низкую - такой уход тоже был бы не в стиле М-21... Насколько проще было бы все, не позволь он Двадцать первому улизнуть утром. Делов-то — опрокинуть на спину и перекатиться сверху, потереться пахом, откровенно заявляя о дальнейших намерениях. И тут уж: или/или. Или он получил бы по яйцам, и тогда сразу становится понятно, что никакого продолжения у их внезапно вспыхнувшей спиртовым пламенем страсти не предвидится. Или на работу они бы добрались не раньше полудня — довольные и затраханные. Либо вообще бы не добрались, если судить по темпераменту, который демонстрировал вчера М-21 — Франкенштейн поймал себя на том, что его губы сами собой расползаются в голодной хищной усмешке.       Ненадолго избавиться от навязчивых мыслей удалось лишь в середине дня, воркуя над Мастером, зашедшем выпить чашку чая и сдержанно сообщить о том, что вчерашний вечер в гостях у Шинву был «интересным, но не совсем понятным». В частности, для Рэйзела осталось загадкой, зачем дети, усевшись в темной комнате и рассказывая мрачные сказки, направляли себе в лицо луч света из железной трубки. И зачем они повторяли это раз за разом, если уже после первого стало понятно, что девушки пугаются. Франкенштейн постепенно расслаблялся, радовался, таял от умиления, наслаждался уютной атмосферой и невольно отмечал, что Мастер произнес за сегодня больше слов, чем за предыдущие несколько дней. В какой-то момент ученый осознал, что монотонный рассказ был вовсе не отчетом, а своеобразной колыбельной его встревоженному разуму: глубокий мягкий голос обволакивал аурой спокойствия, а ровный ритм повествования словно убаюкивал, подсознательно вызывая ассоциации с мерным раскачиванием океанских волн.       - Спасибо, Мастер, - вытолкнул он сквозь сжавшееся от прилива благодарности горло, опускаясь на одно колено. Рэйзел изящно кивнул и поставил на стол опустевшую чашку.       Остаток рабочего дня Франкенштейн провел в относительном душевном спокойствии, не порываясь выглянуть в окно каждые полчаса, и не поглядывая на упорно молчащий телефон. И вечером, обнаружив сбежавшего оборотня, со скучающим видом ожидающего его на привычном месте встречи, лишь мысленно посмеялся над своими опасениями. Вот он - М-21, такой же, каким был вчера в это же время и позавчера, и днем ранее, разве что, самую малость более напряженный, - ждет его на парковке, опираясь бедром о блестящий бок директорской машины. Франкенштейн решил не ходить вокруг да около.       - Почему не разбудил? - В лоб спросил он.       - И Вам доброго вечера, господин Директор, - как-то болезненно поморщился М-21.       - От ответа не уходим, - выразительно приподнял бровь Франкенштейн. Кажется, оборотень немного смешался.       - Ну... - Перевел он взгляд себе под ноги. - Сначала я думал, что умираю. А потом опаздывал на работу.       Честно. Правдоподобно. До противного просто... Франкенштейн почему-то упустил из вида это банальнейшее обстоятельство — М-21 впервые познал вульгарное состояние похмелья. Конечно, разумней было бы в этой ситуации обратиться за помощью к своему доктору, посапывающему рядом, но, с другой стороны, Франкенштейн вполне мог понять естественное желание М-21 избежать любых разговоров, и вообще не попасться никому на глаза в подобном состоянии... хотя и длились его мучения, судя по всему, недолго, раз он так поспешно рванул на работу. Или нет? Неужели, удрал прямо так — со всеми симптомами в обнимку?       - Неужели успеть было настолько критично?- вздохнул Франкенштейн.       - Это ты сам себе Директор, - скрестившись с ним взглядом, насмешливо напомнил М-21. - А у меня, знаешь ли, начальник - фанатичный формалист и не терпит опозданий.       Та-а-ак... Кусаемся. Ну, стало быть, сейчас-то мы точно в полном порядке. Франкенштейн почувствовал, что его, наконец отпустило. Вот они стоят в полушаге друг от друга и привычно пытаются ужалить друг друга безобидными поддевками. Никакой драмы, лишь легкое напряжение в воздухе между ними.       - То есть, - прищурившись, усмехнулся Франкенштейн. - Чтобы не злить непосредственное начальство, ты спешно растворился в предрассветных сумерках и оставил вышестоящее начальство мерзнуть в одиночестве?       - Я тебя укрыл, между прочим! - искренне возмутился М-21.       - Верно... - согласился Франкенштейн, улыбнувшись воспоминаниям о наброшенной на грудь тонкой рубахе. - Премного благодарен.- И тут же сменил тон с насмешливого на более мягкий. - Провалов в памяти нет?       - Помню всё, до мельчайшей постыдной детали, - с вызовом ответил оборотень, но в глубине его глаз притаилась настороженность, словно он чувствовал, что ступает сейчас на зыбкую почву.       - А именно? - настойчиво уточнил ученый, не отпуская цепким взглядом, будто настойчиво предлагая сделать еще шаг, заманивая, как болотный огонек. И М-21 шагнул:       - Как я безобразно напился и соблазнил тебя, - нахально заявил он, глядя Франкенштейну прямо в глаза.       Франкенштейн пару раз моргнул, осознавая услышанное, а затем не выдержал и все-таки расхохотался. Такого ему еще никто... никогда!.. Да уж, оборотень умел удивлять. Кажется, любые попытки предугадать его поведение, были заранее обречены на провал.       - Ты? - Франкенштейн вытер слезинки смеха с ресниц. - Соблазнил меня?       - Именно, - важно кивнул М-21, но в его взгляде явно читалась довольная насмешка. - Я же на тебя первым напрыгнул. Так что вот он я, - он осторожно зацепил пальцем ремень директорских брюк и легко, приглашающе потянул на себя. - Сознаю свою вину, готов принять заслуженное наказание за непристойное поведение.       И Франкенштейн позволил себе поддаться, привлечь себя ближе, прижаться почти вплотную к настороженно замершему в ожидании ответа Двадцать первому, и лишь мысль о том, что они все еще находятся на территории учебного заведения удерживала его от того, чтобы прямо сейчас опрокинуть оборотня на капот авто. Пока они еще не перешли границу приличий, но были преступно близки к этому. Мысли Франкенштейна вертелись, складываясь в замечательный план: добраться домой, затащить М-21 к себе в комнату, попутно избавляясь от одежды. А дальше - постель, голый оборотень, секс до забытия.       - Внутрь. Быстро, - прошипел он, почти прижимаясь губами к уху М-21 и вслепую нащупывая у него за спиной ручку автомобильной двери. Им срочно требовалось хоть некое подобие уединения. Едва оказавшись в относительной защищенности салона, Франкенштейн резко притянул оборотня к себе.       М-21й, цепляясь за директорский пиджак, прилежно демонстрировал всё, чему успел вчера научиться, поэтому поцелуй вышел глубоким, мокрым, жадным и просто оглушающим. Он и вправду помнил всё. И видения прошедшей ночи преследовали его в течение всего дня посылая горячие стыдно-сладкие волны вдоль позвоночника. Вот Франкенштейн: рукава рубашки подвернуты, ворот расстегнут — касается его лица, усмехается, дразнит, влечет, такой расслабленный и опасный одновременно... Вот он сам - уже на его коленях, разъяренный, разгоряченный, раздетый... бесстыдный и послушный. От воспоминаний о том, что потом с его телом творили умелые прикосновения губ и пальцев в голове плыло и приходилось ослаблять узел форменного галстука, но ни сомнений, ни сожалений о произошедшем он не испытывал. Вчера он не чувствовал себя ни жалким отбросом, ни второсортным опытным образцом, ни безвольной пешкой в бесконечной игре неведомых ему масштабов. К нему прикасались без желания причинить боль или унизить. Ему щедро дарили удовольствие, и он впервые чувствовал, что вправае его испытывать. О том, что именно сподвигло холеного красавца Директора приласкать пригретую безымянную шавку, он даже не пытался задумываться - в конце-концов, у Франкенштейна в голове свои тысячелетние тараканы. Но М-21 твердо знал одно — так охуенно здорово, как вчера, ему не было никогда прежде. Весь день он был словно на взводе, и мог придумать только один способ избавиться от владеющего им тянущего напряжения — снова оказаться во власти ласкающих рук Франкенштейна, и узнать, что же он сможет сотворить с его телом еще, когда они пойдут до конца... Если они пойдут... Если Франкенштейн тоже не против продолжить их вчерашнюю игру. Это мерзкое, то и дело всплывавшее сегодня в его мыслях "если"... которое теперь начисто было стерто, сметено из его головы, пока они, казалось, пытались высосать друг из друга душу вместе с остатками воздуха в легких.       - Школьники сегодня пируют в твоей гостиной, - выдохнул М-21, вновь получив контроль над собственным языком.       - Ну, рано или поздно, они все-таки уйдут, - вздохнул Франкенштейн, отстраняясь.       Придется немного пересмотреть планы на вечер. Нужно лишь немного терпения... А после - постель, голый оборотень, секс до забытия — эта часть в коррективах не нуждалась.