Souffre

Младшему надоело, что все считают его «маленьким и неуклюжим». В то время как Чонгук — младший, а Намджун имеет дар дотрагиваться до вещей, сразу же ломая их. Младшему надоело, что никто не хочет взглянуть хотя бы одним глазком на то, как он старается измениться: перестать быть «милым-добрым-отзывчивым-скромным» настолько, чтобы все начали воспринимать его всерьез. Младшему надоело. И поэтому он уже битый месяц изнуряет себя настолько, что, кажется, нетронутой не осталась ни одна мышца в теле, если смотреть на то, как он еле доползает до общежития. Младший не подает вида. Но в то же время ему хочется, чтобы кто-то заметил его усталость, когда он «не на публике», услышал хрипотцу в голосе после той выматывающей репетиции. И поэтому он продолжает. Если не знать Чимина по характеру, можно сказать, что тот довольно-таки статный, красивый и, нескромно говоря, сексуальный молодой человек, судя по последнему концерту. Но они-то знают. Знают, что, как только кому-то потребуется хоть малейшая помощь, Пак тут как тут. Тэхен ножом нечаянно отрезал кусочек кожи, когда готовил суши? Аптечка и Чимин тут как тут. У Юнги снова «белый конь» из-за того, что уже который день подряд не выходит никакой дельной песни? Валерианка и Чимин тут как тут. Джин слишком устал и валится с ног, но ему еще надо готовить еду на всех мемберов? Чимин полностью в Вашем распоряжении. И вот эта заботливость убивает то нравившееся ему самому описание. Вот только ему почему-то никто не помогает. Да он и не просит. Он сам. Но иногда же хочется получить хоть чуточку внимания, не так ли? Последнее время у Пак Чимина проблемы с желудком. Скорее всего оттого, что забыл, что значит глагол «питаться», но он чувствует себя достаточно хорошо и бодро для того, кто почти не ест. «Почти» можно выбросить из предложения. Недавно вся группа из мемберов была в ресторане, и дернуло же Пака заказать острую пиццу. Желудок болел, сильно. От идеи сходить ко врачу сразу же отмахивался, мол, «есть дела и поважнее». А именно те, из-за чего эти проблемы со здоровьем и вылезли наружу. Несколько дней спустя младший довел себя до предела: желудок болел при первой чуть острой, жирной и подобной пище. Но у него хватило мозгов только на то, чтобы практически перестать есть для прекращения ощущений этой режущей боли. «Фрукты, овощи, батончики — чем не еда?» И продолжал отдавать большие бутерброды Тэхёну, неожиданно появляющиеся каждый день в его сумке даже после репетиций. Но эта ночь стала последней каплей.

***

Накануне этого вечера BTS собрались в клуб из-за Чонгука, который завалился с этой идеей в общую гостиную. Посмеялись, пошутили, да и порешили расслабиться именно сегодня часов в восемь, так как все устали и вымотаны. Да вот только Юнги не повезло. Именно поэтому он уехал в студию в шесть вечера злой, как черт. Ибо запись перенести нельзя, а он бы с удовольствием отдохнул и оттянулся в клубе. Предлагали идею подъехать ему позже, но Шуга сам не знал, во сколько именно освободится, во сколько закончится запись и захочет ли Мин тогда вообще ехать уставшим. Чимину тоже понравилась эта идея, и он с радостью начал туда собираться, ибо это как раз-таки тот лишний раз, когда можно показать другим, насколько он «вырос». В девять их машина подъезжает ко входу в элитное заведение, откуда слышны басы и из-за двери которого с бешеной скоростью просачивается свет разноцветных прожекторов. В десять всю группу уже клонит «не туда», все «на веселе». И тут под общие одобрительные пьяные выкрики начинается игра «кто больше всех выпьет». Чимин второй, Хосок первый. Чонгук «на третьем месте». Куча полупустых бутылок с бокалами разноцветных коктейлей стоят на их большом столе, компания которого за ним уже не помещается: во время этой самой игры в адреналине и азарте к ним подтягивается ещё с десяток человек — все пьяные и такие же весёлые. В одиннадцать Чимину начинает плохеть. Сначала к горлу поднимается тошнота — видимо, из-за стольких порций смешанного разным образом алкоголя. Потом в области между рёбер начинает ныть, а после и резать: Чимин запоздало вспоминает про свой больной желудок, но думает на затуманенный разум, что скоро должно отпустить, как это бывало ранее, поэтому пока прекращает втаскивать в себя чуть ли не литрами спиртное. А вот нихера. Через пятнадцать минут его тошнит; он прочищает желудок в туалете с синим освещением, от которого Паку становится ещё хуже. Решает пойти домой, надеясь не упасть и не поползти по дороге обратно. Хочет сказать мемберам, что уходит, но те уже «в драбадан» и не обращают на него внимание. И отмечает, что всё как всегда. И уходит. Разум немного проступает обратно, вот только не заменяя боль. Чимин идёт, держась за деревья — идея о поездке на каком-либо транспорте уже в самом начале улетела прочь: его бы либо оттуда выгнали за нецелесообразный вид, либо его бы там опять вырвало, а всеобщего позора ему не надо. Поэтому он еле переступает ногами по асфальту через парк, держась за деревья. Утешает себя мыслями, что скоро дойдёт, что осталось совсем немного, что дома лежат таблетки в кухонной верхней дверце навесного ящика, которые он сам себе же и покупал. Вот и железная дверь, вот и лифт, в котором его опять-таки чуть не стошнило, но он сдержался, силясь дойти до туалета. Открывает входную дверь и падает на пол, не удерживаясь на ногах. Боль настолько невыносимая, слёзы текут из глаз, под рёбрами режет, словно Пака снова и снова пыряют ножом. Он облокачивается головой о стену, чуть приподнимаясь, и стягивает чёрную куртку, тут же благодаря всех существующих богов о том, что подкладка-то у неё скользкая и хорошо сползает на паркет. Его внутренности скручивает и растягивает, продевая ножом и протыкая всевозможными существующими стрелами с самыми острыми наконечниками. Глаза застилает пелена слёз, руки немеют так, что тот еле поднимает их и вытирает эту мокроту, что мешает ему вновь начать некое движение в сторону кухни, которая не так далеко. Чимин сползает со стены на живот и приподнимается на локтях, пытаясь свести колени вверх. Он уже не сдерживается, чтобы начать реветь, чтобы передать всю немощь в своем плаче. Начинает передвигать ладонями по полу. Везде темно, Пак натыкается на что-то и с отчаянием, перемешанным с некой злостью, отшвыривает так сильно, насколько может. Эта самая вещь летит и слышится грохот. Видимо, упала вешалка. Да посрать на неё, ему сейчас не до этого. Ноги младшего отъезжают назад и кожа режется о какие-то неровности на полу из-за штанов с дырками на коленях. Плюс еще одна пытка. Чимин бьётся в агонии, ему хочется умереть, чтобы только избавиться от этих чувств. Вновь падает с рук на пол и начинает ещё больше плакать. Преследуемый целью таблеток, опять встаёт, опять силится пересилить это невыносимое мучение, и плевать на тавтологию. Ползёт. Доползает, рыча и ревя от терзаний по всему телу. Кое-как сначала встаёт на четвереньки, потом на корточки, и, держась за столешницу, поднимается на ноги. Уличный фонарь легко освещает помещение так, что можно отлично видеть всё напротив окна. Отдёргивает дверцу и замирает от неожиданности. Она как раз-таки напротив. Таблеток нет. Никаких. Пусто. Чимин кричит, срывая голос на вой, грохается на пятую точку, не обращая внимание на только что возникшую боль в копчике, и пронзительно ревёт, растирая слёзы по лицу ладонями. Под рёбрами скручивает в кулак и пробивает, словно топором. Вновь кричит и понимает, что сам себя довёл до такого. Проклинает всех и себя. Проклинает свою боль и хочет умереть. Хочет удариться головой об стол и вырубиться. Но знает, что не поможет. Остаётся единственный выход. Телефон. В куртке. Да ебись оно всё конём. Плачет, кричит, мучается, но ползёт в противовес этой муке, которую сам создал. А теперь страдай. Страдай и плачь, ты сам для себя создал этот ад, Чимин. Последний метр ползёт на локтях, еле подбирая под себя ногами, хватает куртку и вынимает телефон, отшвыривая ту подальше. Жмёт на кнопку блокировки дрожащими и мокрыми пальцами. Яркий поток света ударяет в лицо и заставляет того резко зажмуриться. Работает. Если бы не работал или разрядился, то… Пак не знает, что бы тогда сделал. Скорее всего долбанул себя чем-нибудь тяжёлым по голове для того, чтобы вырубиться. Чтобы прекратить эту боль. И ещё искал зарядник. Теперь… Что набирать? Скорая? Нет. Заберут же. Он сам виноват. Нет. Не позвонит. Тогда что? Кого звать на помощь? Некого. Парни в клубе, им весело, все забыли про Пака. Тот всегда всем помогал. Вот только теперь ему самому никто не поможет. Ревёт, накрывая глаза левой рукой, оставляя телефон в правой. И касается какой-то лаковой ткани. Убирает конечность от лица и хватает вещь, освещая ту светом телефона. Джинсовка Юнги. Скорее всего, тот забыл надеть её, ибо говорил о ней сегодня в обед. Юнги. Точно. И буквально со скоростью света набирает номер, надеясь только на хёна. И умоляет, чтобы тот поднял трубку. В крайнем случае помог. Пожалуйста, под-… — Чимин, ты не вовремя, чего тебе надо? — на том конце провода слышен уставший размеренный голос, посему младший замирает. Одновременно от счастья и неожиданности. — Алло, Чимин? Если ничего важного, я кладу трубку. Нет-нет-нет, нужно что-то сказать. Даже через эту пытку. — Х-…ён, — начинает тот, но севший голос захлёбывается слезами. — П-помоги. Таблетки… для… ж-…елудка… П-пожалуйста, хён… Прошу… — секунду в трубке стало тихо. А потом и насовсем. Младший глянул на мобильник, где отображался главный экран. И замер. Почему Юнги положил трубку? Поч-… Тяжесть подступила к горлу; Чимин затыкает рот ладонью и, сразу заворачивая за угол, рядом с которым сидел, открывает дверь туалета. Его прорывает. Кажется, что сейчас все внутренности повылазят наружу — после второго раза тошнить было нечем. Его опустошило полностью. Надо ещё. Надо за водой. Надо два пальца в рот и промывать желудок. Надо. Чимин сам. Он сможет. Он всегда был сам. Как только еле влил в себя воду, опять в унитаз. Больно, это пытка, но надо. Надо. Это слово прекратило действовать через десять минут. Боль не заканчивается — кажется, что становится ещё хуже. Горло раздирает, желудок рвёт и терзает, руки немеют. Сидя возле туалета, Пак действительно принимает решение долбануться обо что-то несмотря на то, к каким последствиям это может привести. Чимин просто хочет прекратить, в сотый или даже в миллионный раз проклиная себя за то, до чего довело его вот это вот стремление к чему-то. Несмотря на все ещё чуть туманный разум, он думает. Если бы можно было в аптеку… Но ему там вряд ли что-то продадут: от него всё ещё пахнет спиртным, да он же даже до неё не сможет донести своё тело, поэтому можно прекратить перечислять причины. И решает. Лучше привести первый план в действие. И пополз на кухню через разгуливающие терзания по всем органам, хотя на самом деле болел только желудок. Но он как раз-таки отдаёт болевые импульсы по нервам ко всем внутренностям. Пак Чимин заваливается возле кухонного стола и чуть призадумывается. Скорее всего, как мемберы придут домой, они сразу понесутся спать, обсуждая хорошую гулянку. А на утро застанут здесь полудохлого Чимина. И вдруг представляет, как все заходят в кухню и идут кто куда: к холодильнику, например. К плите, чтобы поставить чайник. И все топчутся по младшему, не замечая его. Слышится грохот. Но, постойте, Чимин не представлял его. Переведя глаза на арку, соединяющую кухню и гостиную, Пак в темноте замечает фигуру, смутно напоминающую разъярённого Юнги с пакетом в руках. Затуманенный взор его не подводит. Мин, матерясь, резко включает кран и берёт кружку, наполняя её водой, предварительно кинув пакет на пол. Затем приседает на корточки рядом с немощным телом Чимина, резко запуская руки в полиэтилен и доставая оттуда какие-то коробочки. — Пей давай, — и протягивает три таблетки. — Сейчас выпьешь эти, ещё я разведу порошок, через десять минут те. Чимин послушно выпивает, еле проглатывая на слабое горло и не веря своим глазам. Чувства, кроме болевых, уже потупились. Кроме слёз, что и текут. — Какого хрена, Чимин? Что ты там выпил, даже выбухал такое? Сколько литров, чтобы довести себя до такого? Что-… — У меня и раньше болел желудок, — Пак еле мямлит эти слова, чтобы Юнги не бесился. Но это приводит в гнев его ещё больше. — Почему ты никому не сказал? Почему не пошёл ко врачу? Ты за собой хоть следил?! Чем ты себя довёл до такого?! Что не ел и чуть ли не пил, постоянно тренируясь?! Для чего, Чимин?! — Шуга чуть не разворачивает кружку с водой, в которой размешивал лекарство. И вообще, откуда Юнги знает об этом? — Так бутерброды — твоих рук дело, да? — Пак старается внятно говорить, лишь бы узнать правду: слабый разум подсказывает, что, скорее всего, другого шанса может не выпасть. — Моих, чьих же ещё, а? Для чего ты себя так довел? Да я даже не думал о том, насколько тебе не жалко самого себя! Что ты пытался этим кому-то доказать?! Что ты дурак и страдаешь по глупости?! Младший не знает, что и думать. Так всё это время хён видел? Видел, что делает Чимин? — Пей. И сразу к туалету. — Не могу, — вот здесь уже совсем тихо мычит, хватаясь рукой за живот, вновь постанывая от будто бы лезвия внутри. Тут на его холодные плечи опускаются руки Юнги, протянув кружку и, дождавшись, пока младший выпьет, спускаются вниз и начинают приподнимать Пака кверху. Шуга тащит его до туалета, и Чимина прорывает. Несколько раз подряд. Через два часа младшего начинает потихоньку отпускать. Желудок режет и скручивает раз за разом всё меньше и меньше, и за это он благодарен Юнги. Тот не отходит от него ни на шаг после того, как перетаскивает Пака на его кровать. Заставляет того принимать таблетки и постоянно сидит рядом, проверяя его самочувствие. А тот не верит своим глазам. Не верит тому, что всё это время Юнги видел Чиминовы стенания и пытался помочь, не выдавая себя. Да просто Пак Чимин упёртый баран. — Как твоя запись? Шуга, до этого времени смотря в стену и о чём-то раздумывая, вдруг дёргается и смотрит на Пака. — Перенесена на неделю. Точнее её недозаписанная часть. — Прости, хён, из-за меня… — Это мне надо было раньше поговорить с тобой о твоей дурости. Так что откинь. И да, ты мне так и не рассказал, из-за чего ты так изнурял себя? — Просто… — Чимин не знает, как бы рассказать об этом в двух словах и без лишних вопросов, а за ними и без последующих упрёков. — Вы меня просто всерьёз не воспринимали никто. Я хотел показать вам, насколько я могу быть лучше. А то вы только подкалывали меня и не считались, постоянно… — Ты дурак, Чимин. Большой. Лучше и заботливее тебя нет никого в нашей группе. И так считают абсолютно все. — Мин улыбнулся, а младший внезапно понимает, что все эти подколки были дружественными и «сделаны с любовью», что это было абсолютно не таким, каковым он считал. И что он истязал себя настолько понапрасну. А об этом развитии событий он и не подумал. — Но запись… — Если ты себя за это так коришь, то отдашь мне долг тем, что сейчас пообещаешь своему хёну слушаться его и не творить всякую херню. Внезапно Юнги наклоняется вперёд, к краю кровати, и целует того в лоб, улыбнувшись. Чимин обещает. Обещает всё за то, чтобы быть рядом с ним. С Мин Юнги, который всё это время видел Чимина и старался позаботиться о нём. С Мин Юнги, который бросил все свои дела и пришёл к нему на помощь, в которой Чимин так нуждался. И вслух обещает. А мысленно клянётся за то, что никогда не отпустит Юнги. А ещё обещает себе много не пить.