Если бы ты хоть немножечко думал, было бы проще.

      Что делать, когда ты невероятно влюблен, что «бабочки летают в животе», а при виде предмета обожания отключаются мозги? Наверное, попытаться добиться расположения, взаимной любви и уважения, стать парой во что бы то не стало. А что делать, если предмет обожания — мужчина? Стать для него опорой, поддержкой и постоянно верить в него, быть направляющим в его судьбе. Ну, а что делать, если ты тоже мужчина? А вот тут придётся просто смириться, потому что общественность ещё не готова к открытым геям, да и к геям, как таковым. Если ты не боишься огласки, давления и унижений, тогда борись за своё счастье, каким бы оно не было.       Но Антон боялся. Он боялся того, что однажды его кто-нибудь убьёт в подворотне, боялся осуждения в глазах друзей и родных, боялся, что не сможет стать примером, но ещё более он боялся за Арсения, которому могло достаться больше, чем самому Шастуну. Чуть больше, чем собственного счастья, Антоше хотелось, чтобы его любимый не знал ни бед, ни горьких оскорблений или унижений. Настолько «чуть-чуть», что импровизатор был готов молчать и страдать, лишь бы каждый день смотреть на лучезарную улыбку Попова, наслаждаться его смехом и восхищаться его талантом.       Но после первого сезона ребята разбрелись кто куда: Серёня вместе с Топольницкой всё ещё пытались обменять скрепку на квартиру, Димка наконец-то перевез семью в Москву, Арс разрабатывал новый дизайн для футболок, а Тохе заниматься оказалось нечем: родители улетели отдыхать в Тайланд, а больше его никто не ждал, увлечений особо не имел, а приглашать никуда не приглашали. Оставалось только залипать в инстаграме и разбирать кучу сообщений в директе. С некоторыми фанатами он даже переписывался, если находились общие интересы, но, в основном, он просто отвечал что-то на подобии «спасибо», а затем читал новое. Но тут высвятилось уведомление «У sergeymatvienko начался эфир. Поспешите, пока эфир не закончился!», на которое Антон тут же кликнул в надежде увидеть любимое лицо, не видавшее бритвы всего пару дней.       На экране айфончика тут же появилась довольная морда Матвиенко, который гордо почесывал отросшую бороду и хвалился новым обменом перед подписчиками. Шастун недовольно вздохнул. — Арс, тебя тут требуют! — с наигранной серьёзностью произнес Серёжа, а потом повернул камеру чуть в сторону, чтобы Попов хоть частично появился в кадре. Арсений, оторвался от книги, помахал зрителям рукой и снова упулился в текст, над чем-то смеясь. Сердце Антона пропустило удар. Эти невероятные руки, длинные пальцы, которыми он аккуратно перелистывал страницы, лёгкая небритость и голубые, словно самое чистое небо, глаза, в которые так любил смотреть Шастун, стоит им лишь пересечься. В такие моменты Тоша стыдливо отводил глаза в сторону, словно пристыженная девочка, а Попов начинал громко смеяться, ещё более вгоняя в краску друга. Друга… Как же Антону хотелось, чтобы они были не просто друзьями, не только теми, кто видется раз в неделю на съёмках. Шастун видел их только вместе: на кровати, в парке, в клубе, да где угодно, только бы вместе.       Наслаждаясь низким голосом Арса, импровизатор глупо улыбался не в силах отвести взгляд от похитителя своего сердца. Ещё год назад он бы точно сказал, что самый настоящий натурал, но будто сама судьба решила, что нельзя быть уверенным в чем-то на сто процентов, и подкинула в жизнь воронежца благородного питерского интеллигента, изменившего его, видимо, навсегда. — Арс, подержи, а? — раздается голос Серёни, и телефон кочует в руки Попова, что только приводит в восторг Шастуна.       Голос Арсения — это своеобразная колыбельная: глаза Антона закрываются сами собой и ничего больше не хочется, только наслаждаться этим великолепным голосом, от которого по рукам бегают мелкие мурашки. За всё это время Тоша понял точно — импрофаны не менее достойные юмористы, нежели сами импровизаторы. От многих Шастун сгибался в три погибели от смеха, а Арс читал это настолько смешно, что даже поступали слёзы в уголках глаз. Вот бы так продолжалось вечно… — Серый, а как блокировать? — приятный и вкрадчивый голос резко меняется на гневно-шипящий, отчего Антон резко вскакивает на месте, открывая глаза. Быстро проверив всё вокруг, парень пришёл к выводу, что дело не в нём, тогда в чём? Залез в комментарии, и все вопросы отпали автоматически: шипперы.       Порою Тоха удивлялся тому, насколько проницательными бывают люди: понять, что одна длинная швабра уже не первый месяц сохнет по одному питерскому интеллигенту, оказалось не так уж и сложно, как казалось Шасту, но импрофаны в который раз поражают своих кумиров умением видеть, а не смотреть. Большинство сообщений в директе были посвящены именно «Артону» — как называют их совместный пейринг шипперы — но внимание, особо, ни на ком не заострял, просто собирал общее мнение, принимал к сведению и делал выводы: меньше сцен с Артоном, меньше взглядов, меньше пидоАрства в их общих импровизациях. Арс не мог понять, что происходит с другом, но по-другому Антон не мог: все ради него.       За своими собственными рассуждениями Шаст чуть не пропустил рассуждения любимого, но слушать его сейчас хотелось меньше всего: светловолосый понимал, что такое выражение лица и постоянные паузы в речи не сулили ничего хорошего, и лучше бы выключить трансляцию на этом моменте, но что-то заставило импровизатора остаться в том же положении, как приговор, ожидая того, что скажет Арс. Возможно, именно сейчас решится вся дальнейшая судьба Артона. Будут ли они вместе? Может, именно сегодня тот день, когда они больше не скажут друг другу ни слова, оставаясь будто незнакомцами, а перед камерами играть весёлых друзей. А, возможно, Шастун не выдержит этих взглядов и уйдёт из проекта, забив даже на договор, который сам же и подписывал.       А дальше всё было, как в тумане. При первых же словах Попова из глаз русоволосого полились горькие слёзы: каким презрением был полон голос голубоглазого, с каким недовольством и гневом говорил Арсений о том, что они никогда не будут вместе. Вам когда-нибудь разбивали сердце? А перед огромным количеством людей? Это ещё хуже, чем мог представить себе Антон: сердце будто перестало биться окончательно, дышать стало невероятно сложно, а из груди вырвались лишь горькие всхлипы, пропитанные болью и безысходностью, глаза застилала стена слёз, и сейчас Шастун твёрдо понимал, что жить ему незачем.       На негнущихся ногах воронежец дошёл до ванны, словно в бреду нащупал простую бритву с лезвиями и начал вытаскивать хоть одно из них. Ни бритва, ни Антон не собирались сдаваться, но вот проливается первая капля крови, быстро побежавшая по указательному пальцу парня, отчего тот приходит в бешенство и со всей силы бьёт пластик о пол. Не выдержав таких усилий, бритва распадается на кучу маленьких кусочков по всей ванне, но лезвия теперь высвобождены. С каким-то маниакальным упорством Шаст собирает все лезвия воедино, ещё раз неаккуратно порезавшись. Зачем жить, если нет надежды?       Антон в первый раз проводит по тому месту, где должны быть вены, но на поверхность выступает только светлая кровь, тихо стекая по запястью, тогда он собирается сделать более глубокий надрез, чтобы уж точно задеть артерии, но тут раздется звонок в дверь… Кто это?