anytime you want (until my heart explodes)

— Ты помнишь, как мы познакомились, Марк? Помнишь? — Кажется, это был первый класс старшей школы? — Эй, придурки, а ну отвалите от него! — крикнул Марк, грозно глядя вперёд — на старших ребят, которые, находясь в десяти метрах от него, с неприкрытым удовольствием издевались над незнакомым мальчиком. Тот, с виду младше на пару лет, лежал на холодной каменной плите, прижимая ладони к голове, и стискивал зубы, получая новую порцию пинков и обзывательств в свой адрес. — Вы не слышали? Свалите отсюда! — эхом раздавалось по заброшенному зданию, и трое взрослых парней остановились, медленно оборачиваясь на незнакомый им голос. — Ого, — сказал один из них, — твой дружок на подмогу пришёл? — Мы даже не знакомы, — прошипел пострадавший, но его никто не слышал. — Послушай, смельчак, — начал другой, — иди своей дорогой и не лезь в чужие дела. — Вы парня избиваете… толпой, — не совсем подходящее слово, показалось тогда ему, но в приоритете было явно другое. — Это нормально? — Он получает по заслугам! — прочеканил третий, чья почти лысая голова напоминала небольшой валун, который хотелось пнуть со всей силы. — И что же он сделал?! — Неправильно решил нам контрольные! И теперь у нас в журнале красуются двойки! — Кто ж вам доктор, что вы такие безмозглые, — сквозь боль усмехался смуглый мальчик. — Ах ты… — один из троицы был готов нанести новый удар, когда ему в голову прилетел небольшой камушек, который с такого расстояния принёс, мягко говоря, дискомфорт хулигану. Тот поспешно обернулся — чтобы получить по голове еще одним, а затем ещё и ещё, — Марк мысленно поблагодарил осыпавшуюся стену. — Ну всё, тебе хана! Двое парней направились к блондину, а третий оставался на месте — удерживал лежащего парня. Марк в последний раз бегал так быстро от соседской собаки, которая грозилась откусить ему что-нибудь необходимое для нормального функционирования организма. У нежилого дома огромная площадь и блондин старался перемещаться как можно быстрее и максимально тихо, чтобы запутать двух громил, преследующих его. Пару раз он спотыкался о торчащие в плитах штыри, и второй из них обеспечил колену рану, которая позже превратится в небольшой шрам, а шортам кровавое пятнышко вперемешку с пылью. На тот момент это казалось мелочью, и парень продолжил бегать по этажам — мелькая то тут, то там. Когда Марк понял, что громилы остались где-то позади, он спустился вниз и снова оказался на одном этаже с избитым мальчиком. Он заметил всё того же почти лысого парня — он восседал сверху и, удерживая чужие руки над головой, пытался снять штаны с, по его мнению, провинившегося мальчика. Тот хныкал и шептал испуганно «пожалуйста, не нужно». Грязно-оранжевый кирпич нашёлся почти сразу, а реакция у здоровяка была откровенно хреновой, и, как результат, Марк ударил того по черепушке. Не смертельно, но сознание лысый потерял, завалившись на хлипкого парня снизу. — Давай, скорее, — Марк протянул руку пострадавшему, вытягивая из-под массивного тела, и помог подняться. — Я оставил велосипед поблизости, я отвезу тебя домой, потерпи немного. — покинув здание, отвечал блондин на сдавленное шипение мальчика. Марк довёл побитого до крыльца дома и предложил помощь в обработке ран, от чего тот отказался, бросив тихое «мама медик, справится». Старший в ответ кивнул и собирался уйти, как услышал негромкое: — Меня зовут Донхёк, и спасибо. — Я Марк, — расплываясь в улыбке выдохнул он. — Ага. Здорово тебя тогда отколотили. Хотя шрам по сей день украшает лишь меня. — Оно того стоило, ведь мы подружились! — Донхёк делает новый глоток пива. — А та троица идиотов… Они перестали меня трогать после того случая. «Парень с кирпичом» был для них кем-то вроде супергероя для суперзлодеев. Улыбка на лице Марка слишком грустная, а выдыхает он как-то измученно. — А помнишь, как мы поехали в Канаду ко мне домой? Никогда не забуду того старика, что пытался угнаться за нами. Та ужасная кислотная футболка, что была на нём, мне до сих пор в кошмарах снится. Донхёк пальцами ухватился за рёбра металлической сетки тележки, смело запрыгивая внутрь. Марк сверху него бросил пачки со снеками, коробку с замороженной пиццей и поставил у ног пак из шести баночек пепси; крепко взялся ладонями за ручку тележки и, закрепляя левую ногу на перекладине внизу, оттолкнулся правой, разгоняясь на асфальтированной дороге. Донхёк лопнул пальцем пузырь баббл гама и заливисто засмеялся, когда услышал вопль позади Марка: — Я вызову копов, мелкие воришки! Вы у меня получите ещё! Мужчина лет шестидесяти, к слову, довольно упитанный, мчался на максимально возможной для себя скорости, но слишком медленно для двух школьников: тот, что постарше — не забывал отталкиваться ногой, передвигая тележку всё дальше и дальше, а младший обнимал гору краденых вкусностей и улыбался. С дедули пот уж в три ручья лил, да и любому булыжнику было понятно, что ничегошеньки он не догонит юнцов, но порядочный продавец не сдавался до последнего. И когда силы окончательно покинули его — устало уселся на бордюр вдали от магазина и вздохнул обречённо: теперь точно уволят, никто жалеть не станет. А два парня всё так же мчались вдоль пустого шоссе. Донхёк с интересом рассматривал пейзаж вокруг, задавая абсолютно дурацкие вопросы Марку, на что тот фыркнул, перекатывая шарик чупа-чупса, прижимая его языком к щеке, и кинул короткое: — Ты в другой стране, а не во вселенной. Младший снова хихикнул, облокачиваясь о заднюю стенку тележки, и стянул шапку. Протянул руку вверх и выхватил конфету из чужого рта: — Эй, — Марк непроизвольно причмокнул губами, — какого х- — Я для себя не успел захватить. — Донхёк пожал плечами. Когда сил катить тележку не осталось и ноги еле-еле перебирали, Марк остановился, выпихивая младшего. — Теперь ты кати, я устал. Донхёк посмотрел недовольно, но тележку, в итоге, всё равно покатил. Первых минут пять Марк даже смеялся, довольно вскидывая руки вверх, а секундой позже Донхёк решил повеселиться на полную и разогнал тележку до максимальной скорости. Марк бросил к ногам кепку, чтобы не сорвало ветром, и кричал во всё горло от восторга, чувствуя, как прохладный ветер сочится сквозь пальцы. Руки смуглого мальчика крепко держали металлическую ручку, но, засмотревшись на профиль старшего, Донхёк споткнулся на ровном месте и не справился с управлением. Тележка перевернулась, выбрасывая парня из своих оков на траву, а Донхёк полетел следом, прямиком на Марка, и без того хорошенько приложившегося головой и конечностями. Колёсики на тележке продолжали вращаться, в то время как Донхёк не спешил подниматься со старшего, развалившегося на обочине. — Эй, — хрипел Марк, — поднимайся давай. Донхёк лежал неподвижно, вцепившись в чужой свитер, и шмыгал носом. — Эй, — позвал старший повторно, похлопывая его по плечу, — ты что, ревёшь? Хватка становилась всё сильнее, и Донхёк прижимался ближе, зарываясь носом в красного цвета ворс. — Я просто испугался. — Никогда не забуду твоего осуждающего взгляда, — Донхёк хмурится, играясь с железной крышечкой от бутылки, — будто плакать — это что-то плохое. — В то время мне это казалось совсем немужественным, — пожимает в ответ плечами Марк и припадает губами к горлышку бутылки. — А наш первый… — Секс? — Поцелуй, идиот. В зимнюю пору сумерки охватывали небо около пяти, а школьные факультативы по четвергам заканчивались около семи вечера; и два мальчика, покинув учебный корпус, направлялись в сторону остановки, двигаясь вдоль тёмной улицы, едва освещенной фонарными огнями. И Марк, сам того не замечая, задерживал на каждом из них взгляд, пересчитывая. — Донхёк, — Марк переплёл свои пальцы с чужими, несильно сжимая, и остановился, — я не хочу домой. Давай прогуляемся? Младший посмотрел удивлённо, но отказать так и не отважился. Легко пожал плечами, мысленно говоря «почему бы и нет», и потянул старшего в противоположную сторону. Они молча бродили, наблюдая за проезжающими мимо машинами, спешащими домой жителями, спящими на лавках и в коробках уличными животными. И Марк обещал каждому зверьку, что обязательно заберет его к себе домой, как только выпустится из школы, отучится в университете и съедет в какой-нибудь коттедж. Донхёк смеялся, спрашивая, откуда у старшего деньги на это дело, а тот толкал плечом, смеялся и просил не рушить его мечты. Час за часом и становилось всё прохладнее; тепло из груди вырывалось маленькими облачками и рассеивалось за долю секунды. У Марка зуб на зуб не попадал, вместо рук — ледышки, а забытые тем утром перчатки валялись где-то под кроватью в их с Донхёком комнате. — Кажется, я сейчас окоченею, — дрожащим голосом протянул Марк, — пойдём обратно! — На улице тепло, и мы не так уж долго гуляем, не выдумывай, — Донхёк возмущённо щёлкнул того по лбу, заставляя нахмуриться сильнее. — Тогда пойдём куда-нибудь? — Марку хотелось сложить руки в умоляющем жесте, но карманы пальто не отпускали едва согревшиеся ладони обратно на мороз. — Пожалуйста? Младший хмыкнул, бросив тихое «ну что ж мне с тобой делать», и потащил его к ближайшему бару. Так уж вышло, что Марк всегда был слишком чувствителен к холоду и мёрз даже ранней весной; когда Донхёк надевал лёгкие рубашки или свободные футболки — тот кутался в водолазку или пуловер, а пальто начинал носить, пожалуй, раньше любого учащегося их школы. Бар, который оказался простой пивнушкой, встретил парней долгожданным теплом. Донхёк осматривался, подмечая, что место оформлено до смешного просто, но выглядит таким уютным, что улыбка сама расцвела на его лице. Витал лёгкий аромат ржаного хлеба — Марк вспомнил о том, как бабушка раньше собственноручно его пекла, а внук ей в этом помогал (пусть и весьма неудачно поначалу); и смеялся детскому воспоминанию, мгновенно расслабляясь. — Куда сядем? — младший огляделся по сторонам, в поисках свободного места. Марк сощурился, махнув ладонью куда-то вглубь, а Донхёк, заметив свободный столик, кивнул и, подхватив рюкзак старшего, поспешил его занять. Через несколько минут две пинты с глухим стуком опустились на деревянную поверхность стола, шапки из пены слегка покачивались, постепенно замедляя колебания. «Светлое, нефильтрованное», — думал Марк, делая первый глоток. Горечь еле ощутимая, пузырьки газа приятно щекочут язык; небольшой процент алкоголя практически не чувствовался, но спина покрывалась мурашками от удовольствия. Они не разговаривали. Неловкого молчания между ними не было. Из колонок раздавался регги-сонг в исполнении Боба Марли, парни легко покачивали головами, улыбаясь друг другу, и Донхёк даже подпевал хриплому голосу. При этом строил такую физиономию, что Марк, не сдерживаясь, булькал смехом в кружку. Вторая, третья, четвертая пинта — стрелка перевалила за отметку девяти часов вечера; но парни не торопились покидать пивнушку. Кажется, на следующий день нужно было подготовить какой-то доклад, на тему что-то там анатомия стебля — младший смутно помнил даже название предмета и решил повременить со сдачей. Когда Донхёк сделал очередной глоток новой порции пива, пена задержалась над его верхней губой, но ненадолго. Марк, улыбаясь, потянулся рукой к губам и лёгким движением большого пальца смахнул белые пузырьки. Всё бы ничего, но руку старший не убрал, а опустил подушечку пальца к правому уголку губ. Донхёк смотрел на Марка удивлённо, а после перевёл взгляд на небольшой зал, испуганно осматривая. Но никто не обращал внимания на парней, а значит можно было спокойно выдохнуть и мягко отстранить от себя чужую руку. — Прости. Марк улыбался виновато, а в глазах, хлеще, чем волны во время цунами, плескалось нечто. То, что ему пока не было известно. Нечто такое, что словами не описать, определения не найти; незнакомое, неизведанное. — Я думаю- — Ты прав, нам уже пора, — перебил его старший. Парни заплатили и покинули тёплое помещение, вырываясь наружу, где неторопливо кружился снег. Донхёк и Марк шли молча, и теперь тишина не казалась успокаивающей, наоборот, настолько неловкой, что хотелось убежать. Донхёк всё не выпускал недавний инцидент из мыслей, прокручивая раз за разом, пытаясь найти ответ на вопрос «почему я всё ещё думаю об этом?»; но вместо ясного истолкования: ямка на дороге, разомлевшее от пива тело — и парень уже готов был поприветствовать лицом заснеженный асфальт, как вдруг чужие руки подхватили его, прижимая к себе. Все вопросы исчезли сами по себе, когда тишину прервал звук поцелуя, самую малость пьяного. — Это было странно, хоть и приятно. — задумчиво тянет Донхёк. — И всё же, — открывая новую бутылку пива, начинает Марк, — что насчёт первого секса? Донхёк наклонился, чтобы поднять последнюю смятую жестяную банку из-под пепси и закинуть её в синий мусорный пакет, к стеклянным бутылкам, вероятно, из-под водки. Пульсирующей болью в голове отдавались последствия вчерашнего пьянствования с соседями по комнатам, и всё, чего хотелось Донхёку, — лечь и закрыть глаза, отдохнуть, но проще, конечно, занять себя делом, чтобы не подпускать глупые догадки слишком близко. — Донхёк, — Марк нахмурился из-за яркого света, льющегося из окна, — что вчера было? Донхёк медленно повернул голову, чтобы вмиг не умереть от боли, и промолчал. Долго молчал. И, в итоге, отвернулся обратно, забрасывая в пакет упаковку из-под снеков и шуршанием фольги разрезая тишину. — Почему я проснулся на твоей кровати? — Марк присел за стол, придвинув к себе стакан и графин с водой. Донхёк попытался пропустить мимо ушей вопросы старшего и сконцентрировался на мусоре в комнате. Так проще. — Донхёк? — Я не знаю. — Я всё ещё ничего не помню, Марк, — смеётся младший, — ничего не помню после второй бутылки. Это был самый стрёмный и загадочный день студента в моей жизни. — Потому что он был первым. — Ага, — мычит в бутылку Донхёк. — С весьма приятными последствиями. — Я бы не сказал, что трахаться с тобой после той ночи стало чем-то приятным. — Ах, — наигранно удивляется старший, — правда? Но Донхёк мне говорил… Ох, постой, он ничего не говорил, он стонал подо мной. — Заткнись ради всего святого, — Донхёк бросает несчастную железную крышечку в старшего, попадая в жесткие кудри. — Прошло 6 лет с того момента, — его голос становится серьёзным, — а сейчас август, и мы с тобой, словно идиоты, сидим в четыре утра на этом злосчастном шоссе, с которого началась наша криминальная жизнь. — На нём же и закончилась, по правде говоря. — Марк смеётся: воспоминания о том дне всё ещё слишком яркие, даже спустя года. — Но это наше последнее лето и оно подходит к концу. — Ну нет, ты не будешь говорить об этом снова, — Марк садится, укоризненно глядя на младшего. — Сколько можно? — Ты просто не хочешь принимать тот факт, что совсем скоро нам придётся расстаться навсегда. Донхёк лежит с закрытыми глазами, подложив руки под голову. Выдыхает расслабленно — то ли из-за пива, то ли от неизбежности будущего. — Слушай, — Марк трет руками глаза, — мы окончили институт, но это не значит, что наши пути разойдутся навсегда, понимаешь? Да, наша любовь угасла давно, но- — Но что? — Донхёк перебивает, но сохраняет спокойствие. — Но я всё ещё остаюсь твоим другом. Даже если придётся ждать несколько десятков лет, чтобы встретиться снова, я всегда буду тем, на кого ты можешь положиться. Донхёк привстает на локтях, мелкие камни неприятно царапают кожу, но куда важнее сейчас словить серьёзный взгляд друга. — Всегда? Лучи восходящего солнца едва освещают бронзовую кожу Донхёка, а волосы отдают медным отливом. Марк молча рассматривает младшего, скользя взглядом по растрёпанной макушке, затем по лицу, но останавливается, сталкиваясь с чужим взглядом. Эта необъяснимая химическая реакция между ними не заканчивается уже более девяти лет, с момента их первой встречи в развалинах нежилого комплекса. Все рамки, удерживающие их когда-то, давно стёрты, и каждому из них тяжело дать ответ на вопрос, кто они друг другу теперь на самом деле. Друг? Парень? Жизнь? Донхёк думает, что расстояние — очень сильный ингибитор, который непременно сведёт процесс на нет. Но Марк всегда был смелее. Потому он надеется, что поцелуй — катализатор — даст понять младшему, насколько он серьёзен. Положить ладонь на шею, притянуть к себе, вдохнуть воздух и припасть к губам, — он отработал этот приём до автоматизма. От долгожданного прикосновения ворох мыслей и воспоминаний, связанных с Донхёком, взрывается у старшего в голове фейерверком; каждому из них нет цены — слишком родные, тёплые. Те события, что навсегда останутся жить в районе грудной клетки, каждый раз ускоряя сердечный ритм при воспоминании. И когда Марк отрывается от чужих губ, он видит заалевшие от смущения щёки младшего. Краснеет как девственница, — думает старший. Просто потому что Донхёк успел забыть, какого это — целовать Марка Ли. — Хочешь сказать, мы сможем начать всё снова? Даже спустя множество лет? Марк не знает, о каком именно начале говорит младший — начало дружбы или возврат к чему-то большему. Без разницы, этой химии нет границ. Потому, обнимая, он тихо выдыхает на ухо Донхёку единственную фразу: — Anytime you want*.