"Дружественные отношения"

      Юри, крадучись, шел по коридору. Тусклые лампы горели где-то над головой, но ему совершенно не хотелось смотреть вверх. Только вперед. Нельзя медлить ни секунды. Потому что в этот самый миг его люди зачищали особняк, а он отправился на поиски своего соратника. Тайного возлюбленного. Впрочем, последнее совсем не важно. И он боялся, как никогда, за чужую жизнь. Виктор, Виктор, Виктор. Как он вообще сумел попасться сюда, в такую дурацкую берлогу со старомодным подземельем? Такой профессионал, как Виктор, и вдруг… Чтобы узнать это, Юри нужно было сначала найти пропавшего без вести неделю назад главу русского клана Виктора Никифорова. Плюс, у Кацуки накопилась парочка личных вопросов к дорогому союзнику.       Рука с пистолетом чуть подрагивает. Он реагирует на каждый шорох, но мыслит четко, рационально, не совершая лишних движений. Просто он уверен в себе и знает, что в случае неожиданного нападения успеет выстрелить с любой позиции, в любую точку. У него был лучший учитель по стрельбе, а из него вышел очень талантливый ученик. В коридорах пусто. Было бы странно, если бы он все же кого-то встретил. Пленники никуда не денутся, а вот «захватчики» вполне реальная угроза. Впрочем, Юри ни капли не сомневается в своих парнях. Он взял лучших из своих людей и бойцов Виктора, а те совсем кровожадные звери, лишившиеся хозяина на слишком долгий срок. Юри никогда не поймет этих русских.       Он проходит мимо ряда дверей и за одной из них слышит сдавленное шипение, а затем и отборную ругань. Улыбается. Он не мог выучить ни слова по-русски, но мат, точнее, интонацию, с какой этот импульсивный народ любит ругаться, выучил досконально. Витя.       Юри аккуратно приоткрывает дверь, нашаривая рукой выключатель. Свет, гораздо ярче, чем в коридоре, больно режет по глазам, и пленник снова смачно ругается. — Какого черта вы творите?! Сто раз просил не врубать этот чертов светильник так резко! — Прости, Виктор, — пленник вскидывает голову, и его глаза загораются радостным блеском. — Юри! Почему ты здесь? — Пришел спасать твою задницу, — хмыкает японец, подходя ближе и заинтересовано осматривая Никифорова. Похитители не стали особо заморачиваться, привязав мужчину к жесткому стулу, круто заломив руки за спинку. Беспомощный. И такой сексуальный. Растрепанный, на губах следы запекшейся крови — Юри искренне надеется, что тот, кто поднял на его бога руку, уже мертв. Улыбается так искренне. Похоже, и правда не справлялся сам. — Ты чертовски вовремя. Я так и не смог перетереть веревки. Не знаю, из какой херни они сделаны, — Виктор дергает руками, Юри видит, как под утратившей изначальную слепящую белизну рубашкой перекатываются мышцы: напрягаются плечи, проявляется четкий абрис грудных мышц, в расстегнутом вороте мелькают хрупкие ключицы. Облизать бы каждую, а потом прикусить кожу над ними, там, где головки ключиц сходятся с грудиной. Наверняка очень чувствительное место даже у Виктора. — Юри?       Японец мотает головой, задумчиво покусывая губу. Соблазн так велик, что просто грешно ему не поддаться. — Как ты умудрился оказаться в таком незавидном положении, Виктор? — он подходит совсем близко, чувствуя от мужчины терпкий запах пота. Его мучили тут неделю, тело явно грязное, хотя и, видимо, они выводили его в туалет, не совсем звери же. Но почему-то это не отталкивает. Ни запах, ни что-то еще. Наоборот. Теперь бог как никогда близок к простым смертным. — Я сглупил. Пошел на переговоры, а парней отпустил. Напрочь забыл, что с этим кретином у нас разногласия. Из-за тебя, между прочим, — Виктор неисправим. Даже привязанный к стулу, уставший, наверняка голодный, умудряется кокетливо хлопать глазками. Юри знает, что Виктор, выбравший в союзники его и его Альянс, перешел дорогу многим другим японским боссам. Неприятно, но без этого никак. И, черт побери, как же льстит. — Так повестись мог только ты. Как они тебя взяли? — Очень подло, Юри, — тоном обиженного ребенка тянет Никифоров. — Дротик транквилизатора в спину. Так бы я их всех вырезал к чертям. — Да, открытый бой с тобой никто не выдержит, — Юри решается использовать такой подарок судьбы на полную катушку. Глаза Виктора расширяются, когда Кацуки плавной кошкой садится к нему на колени. — Юри? — Так ты меня не оттолкнешь. А я так давно хотел, — Кацуки касается губами уха, щекоча дыханием, облизывая кромку и чуть прикусывая мягкую мочку. Запах привычного одеколона почти не ощущается, тонкая нотка еще осталась на воротнике рубашки, но этого мало, чтобы перекрыть естественный запах мужского тела. Потрясающего запаха Виктора. — Юри, ты… — Помолчи, Виктор, — Юри целует его. Сначала робко, осторожно, не размыкая губ, пробуя на вкус мягкие, пухловатые губы, чувствуя на них привкус крови. Виктор долго смотрит на него — Юри зажмурился, но буквально чувствовал взгляд светлых, как горный ручей, глаз. А через мгновение он ловит губами выдох: Виктор закрывает глаза и… Отвечает на поцелуй. Внутри Юри закручивается тугая спираль. Он вцепляется пальцами в плечи Никифорова, сминая несчастную рубашку, и целует так, что у самого почва из-под ног уходит. Русский невыносимо горячий, податливый, но готовый отвоевывать инициативу. Они сплетают языки, поочередно вылизывая друг другу рот, и Юри думает, что Виктор какой-нибудь эльф или просто колдун, потому что не находит того, что могло бы оттолкнуть. Только почти незаметная щетина колет подбородок. Он зарывается пальцами в мягкие волосы, впитавшие в себя пот, хотя с виду и не скажешь, что короткие пряди сильно уж грязные. Виктор точно эльф. Невозможно после недели заточения выглядеть настолько превосходно. — Юри, — Виктор прикусил его губу и отстранился. — Ну что ты такое делаешь? — Я же попросил тебя помолчать, разве нет? — Кацуки нетерпеливо дергает засаленный ворот рубашки, обнажая кожу шеи, и жадно приникает губами, впитывая в себя этот волшебный пряный вкус. Возбуждение прошибает до кончиков пальцев на ногах, а Виктор, непривычно близкий и не идеальный, сдавленно стонет. — Я же одна сплошная грязь, Юри. Перестань. Только не сейчас. — Только здесь и сейчас, когда ты не сможешь оттолкнуть, — Юри не хочет, чтобы Виктор разговаривал с ним. У него прекрасно получается стонать и это точно лучшее, что Юри когда-либо слышал.       Багровый засос пьянящей розой распускается в основании шеи. Пуговицы рубашки поддаются легко, многих из них не хватает. Юри ласкает руками и губами, стараясь понравиться, почти неосознанно делая так, как должно нравиться Виктору. Во всяком, ему самому точно бы такое пришлось по душе. Никифоров худой, но жилистый, под бледной кожей напрягаются тугие мышцы, и у японца сводит внизу живота, когда он задницей чувствует чужой стояк. Вот черт. А Виктор не так уж и против. — Ну что на тебя нашло?.. — пленник ерзает, словно специально потираясь о Юри, подаваясь вперед насколько это позволяли связанные за спиной руки, подставляя под горячечные поцелуи чувствительную грудь. Кацуки с чувством прикусывает бледный сморщенный сосок и сам чуть не стонет в ответ на что-то совершенно пошлое, выданное Виктором. Нельзя издавать такие звуки, это должно быть запрещено законом.       Юри облизывает губы и немного приподнимается на чужих бедрах, чтобы неторопливо раздеться, потому что одежда уже чертовски мешает. Да и с Виктора не помешает штаны стянуть, ноги-то ему не связали. Никифоров голодной кошкой следит за каждым движением Юри, практически трахает взглядом, и от этого у японца стоит так, как не стояло даже в подростковый период. К слову, тогда у него тоже стояло на Виктора. Всегда только на него. — Как я хочу, чтобы ты всегда так на меня смотрел, — заполошно шепчет Юри, вжимаясь кожа к коже, желая насквозь пропитаться чужим запахом, и снова ворует поцелуй, втягивая в рот чужие губы, сладко причмокивая и постанывая от одного только ощущения крепкого члена, легшего между ягодиц. Так правильно, что аж дрожь берет. Он вылизывает рот Никифорова и трется, ерзает, представляя, как в других обстоятельствах Витя сжимал бы его задницу. До синяков и искр из глаз. Хотя… В других обстоятельствах ничего этого не было бы.       Виктор смотрит на него совершенно пустыми глазами, когда Юри обводит двумя пальцами контуры припухших губ, и просто втягивает пальцы в себя, погружая во влажную глубину. У Кацуки кружится голова и дрожат напряженные бедра: вместо пальцев мог быть его член, который Виктор также посасывал бы, втягивая щеки и дразня языком, обильно смачивая слюной. А, возможно, расслабил бы горло и пропустил в самую глотку, трепетно сглатывая и вынуждая кончить. Юри запрокидывает голову и стонет, пальцами ловя мягкий горячий язык, и Виктор в ответ как-то особенно прекрасно дергает бедрами, что влажная головка проходится по вспотевшей ложбинке и упирается в нерастянутый анус. Юри охает и вытягивает мокрые пальцы, прекращая этот сумасшедший разврат. Они еще только начали, а от возбуждения уже больно. Надо срочно что-то с этим делать.       Он заводит руку за спину, закусывая губу и беспощадно проталкивая в себя два влажных, таких горячих после рта Виктора пальца. Он растягивал себя сотни раз одинокими вечерами, представляя, как однажды вместо пальцев в нем окажется крепкий член. Черт, мечтам суждено сбываться.       Виктор смотрел на него. Не туда, где в рваном ритме двигались пальцы, а на лицо, словно стремясь запомнить, как выглядит Кацуки, когда ему хорошо. Юри кусает губы, тихо стонет, когда удается достать пальцами простату и немного ее помассировать (он уверен, что у Виктора вышло бы куда лучше, с такими-то длинными пальцами). Темные пушистые ресницы подрагивают, когда он жмурится и вытягивает пальцы, посчитав, что скорой растяжки ему хватит. И, на самом деле, Виктор не верит, что это тот Юри, которого он знает. Стеснительный скромник Юри. И чистая сексуальность с его лицом. Виктор не верит своим глазам. Его никто никогда так не хотел. — Юри, развяжи мне руки, — просит Виктор. Японец упрямо мотает головой. — Ни за что. Я не лишу себя такого подарка.       Виктор даже не успевает опомниться, как оказывается без штанов, в одной только расстегнутой грязной рубашке. Он заполошно соображает, что самого бы его от такого себя вывернуло наизнанку. А Кацуки как ненормальный приникает губами к шее, вылизывает ее и сжимает рукой член у самого основания так, что пальцы на ногах поджимаются. В голове мутится, Никифоров практически не понимает, что за чушь Юри несет. Он может только громко, протяжно простонать, когда Юри, крепко сжав коленями бедра мужчины и вцепившись до побелевших костяшек в плечи, медленно насадился на колом стоящий член. Кацуки утыкается лбом в плечо, опускается до конца и переводит дыхание, ерзает, чувствуя, как сладко и болезненно распирает внутри. Ни с чем несравнимое ощущение полного единения с любимым человеком. Даже больше — со своим идолом, объектом многолетнего поклонения. И от этого становится еще лучше, чем могло.       Кое-как восстановив дыхание, Юри немного отстраняется и медленно поднимается, чтобы опуститься вновь. Виктор гулко сглатывает ком в горле, стискивая руки в кулаки — до боли в пальцах хочется сжать упругие бедра и навязать свой темп, резко дергая на себя. Юри двигается слишком плавно, размеренно покачиваясь, словно объезжая строптивого жеребца. И звонко стонет, когда Виктор подается бедрами навстречу, упершись носками в холодный пол. Влажная от смазки головка упирается в простату, резкая волна удовольствия прошибает насквозь, и только сейчас Юри осознает, что они трахаются без презерватива. Почему-то хочется смеяться. Кто мог знать, что его первый раз будет даже без малейшего намека на гигиену?.. Хотя лично ему наплевать. Виктор здоров, как бык, а сам он чистый. Мечты о голубоглазом ублюдке и постоянное ожидание случая для спонтанного секса приучили Юри к определенным процедурам. Так что можно не думать ни о чем. — Юри, — Виктор не дает двигаться в плавном темпе, чтобы растянуть удовольствие — слишком активно дергает бедрами, поэтому Кацуки приходится уступить и двигаться более резко, рвано выдыхая любовнику на ухо. А когда он замечает, что Никифоров неотрывно смотрит на его покачивающийся член с покрасневшей от прилившей крови головкой, то Юри готов кончить от одного этого взгляда. Русский видит его взгляд, чувствует дрожь в напряженном теле и усмехается, по-блядски облизывая губы. Юри перетряхивает. Никифоров словно говорит, что «я бы с удовольствием облизал твой член и при других обстоятельствах». — Юри, развяжи меня, — снова просит Виктор, но уже более требовательно. Юри мотает головой и резко опускается до конца, сладко прогнувшись и застонав что-то на японском. — Я не стану тебя отстранять, клянусь. Развяжи, и я сделаю тебе еще лучше.       От последней фразы, сказанной интимным полушепотом, уже само по себе хорошо. Юри мутно смотрит в невозможные голубые глаза, сейчас сверкающие сапфировым светом лишь по краям радужки, затопленные темнотой расширенных зрачков. Решает что-то для себя и прижимается грудью к груди, лишь бы не сниматься с пульсирующего члена, и тянется к штанам, выуживая из закрепленных на поясе ножен тонкий, почти игрушечный кинжал, по остроте не уступающий бритве. Перерезает веревки, отбрасывает кинжал в сторону и демонстративно распрямляется, чувственно двинувшись и вновь смотря в глаза. С вызовом, внутренне напряженный, что сейчас его сбросят с уютных колен. Виктор не спеша растер запястья, покрасневшие, местами протертые до крови — так яростно Витя жаждал свободы. Внимательно смотрит на замершего Юри, такого красивого, страстного, распаленного, и усмехается. Касается кончиками занемевших пальцев узкой груди, обводит ореолы сосков, прислушиваясь к частому, трепетному дыханию. Внутри теплится нежность, и, возможно, потом Виктор даст ей выход, но пока этот мальчик, который с чего-то взял, что не интересен ему, даже ни разу не попытавшись узнать истинный ход мыслей Никифорова, заслуживает хорошей встряски и страсти.       Юри сдавленно охает, когда чувствует грубую хватку на бедрах, и вцепляется в плечи Виктора, чтобы не упасть. Мужчина осторожно поднялся на ноги, как-то совсем неуловимо умудряясь размять порядком затекшее тело, и тут же поудобнее перехватил Юри под задницу. Коснулся пальцами там, где их тела соединялись, и услышал такой сладкий стон, что голова пошла кругом. Нельзя быть настолько чувствительным. Юри сегодня не перестает его удивлять.       Кацуки ждал чего угодно, но только не того, что Виктор вдавит его в ближайшую стену, вжимая вспотевшей спиной в холодный бетон. А после трахнет так, как Юри и мечтал с тех пор, как узнал, что такое эротические фантазии. Грубо, глубоко, с невероятной, какую сам Юри никогда бы не смог повторить, оттяжкой. Почти полностью выскальзывая и заново толкаясь на всю длину. Секс почти на сухую отдавал терпкой ноткой болезненности для обоих партнеров, и Кацуки даже пожалел уплывающим краем сознания, что вместо пистолета не взял тюбик со смазкой. Хотя да, он шел спасать, а не трахаться. Наперед никогда не знаешь, как выйдет.       Спина жестко трется о стену, и в отместку Юри раздирает в кровь ногтями спину Виктора, который тихо стонет на ухо, периодически смазано целуя и вылизывая губы. Это безумно. Это нравится. Лучше этого никто еще ничего не придумал. Отдавать себя без остатка и вбирать партнера до капли. Кацуки не выдерживает напора, кончает долго, пачкая спермой их животы. Виктор надсадно стонет, с трудом выскальзывая из плотно сжавшихся в оргазменной судороге мышц, бережно придерживая Юри и помогая ему встать на ноги. Кацуки поплывшим взглядом смотрит на перевитый тугими венами член, напряженный, почти готовый излиться, и падает на колени, быстрым жестом отбрасывая челку назад и втягивая багровую головку в рот. Виктор вцепляется пальцами в волосы, подаваясь бедрами навстречу горячему рту, и Юри чудом не давится, интуитивно расслабляя горло и позволяя трахать себя в рот так, как это нравится любовнику. Все, что угодно, лишь бы и дальше слышать его стоны. Виктор кончает почти через минуту, не дав Кацуки как следует насладиться вкусом чужой плоти, и японец все же кашляет, с непривычки поперхнувшись солоноватой спермой. Виктор переводит дыхание и обводит пальцем контуры губ стоящего перед ним на коленях Юри, который со слепым обожанием втягивает в рот пальцы, прикусывая чувствительные подушечки. Никифоров глухо смеется и поднимает это невозможное чудовище на ноги. — Не придумал ничего лучше для признания в любви?       Они помогают друг другу одеться и привести себя в относительный порядок, и это дает возможность немного потянуть с ответом. Юри начинает волноваться, что их нет слишком долго, и его люди уже должны были начать беспокоиться. Вот будет неловко, если их отправятся искать и найдут вот каких вот встрепанных. Почему-то Кацуки не сомневался, что по ним обоим сразу будет понятно — трахались. И очень даже хорошо. С Виктором Никифоровым по-другому не бывает. — Может, это просто похоть? — неловкая и очень глупая (Юри и самому так кажется) попытка вильнуть в сторону. — Ты не умеешь врать, солнышко, — последнее слово на родном Витином языке звучит особенно ласково. — Но да, при других обстоятельствах я заставил бы тебя подумать и все взвесить, прежде чем прыгать в койку. — А тут нет койки, — тихо фырчит Юри. Все он взвесил. Лет десять назад еще. Может даже больше. — Ммм… — Виктор задумчиво водит указательным пальцем по губам, и Юри снова хочется оказаться на его члене. Черт побери. — Укрепляем дружественные отношения? — Да, — хрипло выдыхает Юри, прижимаясь к Виктору всем телом и обвивая руками шею. — Чем крепче член, на котором я уже люблю сидеть, тем крепче наши «дружественные отношения». — Когда ты успел вырасти таким похотливым? — Никифоров снова смеется, коротко целуя подставленные пухлые губы. — Я не против повторить. Но только после горячего многочасового отмокания в ванне и сытного обеда. — Договорились.