Приятно

Какаши пропустил точный момент, когда чувства к его ученице переросли из гордости в мужское восхищение. Его — этого восхищения — стараниями Какаши теперь замечал каждую нежную улыбку, каждый задумчивый взгляд. Не отдавая себе отчета, он изучал ее лицо, когда она этого не видела. Всякий раз, когда бывший Хокаге возвращался с очередной миссии, его лечила именно она. Сакура была сейчас завалена делами, но для него у нее всегда находилось время. Для него у нее всегда была припасена заботливая улыбка и особая нежность, с которой обращаешься лишь с человеком, которому доверяешь больше, чем себе, и которого глубоко уважаешь. Даже в том, как она впервые увидела его лицо, он нашел что-то очаровательное. Это было, наверное, месяцев шесть тому назад. Он, как обычно, взял на себя без надобности опасную миссию. Никто из его сокомандников не пострадал — он загородил их собой в последнюю секунду. Когда Сакура вбежала тогда в палату посреди ночи, на нем уже не было маски. На нем вообще из одежды мало что было. Ее взгляд проигнорировал абсолютно все, кроме той ужасной раны. Она смотрела на нее со страхом, чего даже не попыталась скрыть. Он знал, как Сакура умела отстраняться от эмоций. Она умела сохранять невозмутимость, несмотря ни на что. Но только не когда дело касалось его. Это было приятно. Даже через удушающую боль приятно. Он проснулся тогда часами, а может и днями, позже. Она сидела подле него в неудобном больничном кресле. Она была вымотана операциями и беготней — в ней всегда где-то нуждались. Она не спала — времени на сон у нее тоже не было. Задумчиво гуляя взглядом по медицинскому справочнику, она сидела, поджав под себя ноги, и даже не сразу заметила его пробуждение. Так как ничего не болело, он сразу же сел, о чем быстро пожалел, когда головокружение заставило закрыть глаза и замереть, чтобы восстановить равновесие. Когда прохладные руки легли ему на плечи, он едва ли не вздрогнул. Она попыталась уложить его едва уловимо, надеясь, что он послушается. — Какаши-сан, вам нельзя вставать, — голос тихий, расслабленный. Она до сих пор не смела отдавать ему приказы, хотя и знала, что он ее послушает. Особенно в больнице, особенно с перебинтованной грудью. Какаши поднял на нее свой взгляд, только теперь замечая, что ничего не мешало движению его лица. Никакой маски, никакой повязки. Разве что волосы, как обычно, немного лезли в глаза. Сакура не отступила и не смутилась от близкого расстояния. Она задумчиво смотрела на него, пару раз опустив свой взгляд к его губам и подбородку, задержавшись чуть дольше на родинке. После, она едва уловимо склонила голову, словно разговаривала с ребенком. Так она, обычно, делала с Наруто. — Ложитесь, или я вас заставлю, — она сказала это с улыбкой, усмехнувшись его стремлению поскорее выбраться из этой больницы. Она знала его хорошо. Какаши действительно ненавидел это место. Для него все было просто: ничего не болит — здоров, готов к миссии. Это делало его одним из самых проблемных пациентов, потому что и перечить ему никто не смел. Разве что она. Ему так хотелось прикоснуться к ней. И он мог. Знал, что мог, но нужно было быть осторожным. Он поднял руку и протянул к ее лицу. Чересчур далеко. Разве что идиот не заметит, как мало в этом жесте было дружбы. Не удержался — провел по ее щеке, но сразу же передвинул руку к ее голове, чуть потрепав по волосам, как раньше. Она все так же мягко улыбалась. — Спасибо, Сакура. Он послушно ложится. Она ничего не заметила. Когда через пару минут звонит телефон, Сакура молниеносно поднимает трубку — привычка. Она слышит, казалось бы, всего одно слово. — Сейчас буду, — повесив трубку, она смотрит на него. — Мне нужно идти, Какаши-сан. — Уже на пути к двери она бросает: — Если когда я вернусь, вас не будет в палате, приставлю к вам АНБУ отряд. Понятно? — Понятно, — усмехается он закрывающейся двери. То было полгода назад. С того момента у них было еще множество подобных двухминутных разговоров. Множество смелых прикосновений, прикрытых напускной дружбой. Прикосновений, которые больше было не страшно совершать. Почему же он себя останавливал? Одной из главных причин был даже не возраст, а факт того, что она была когда-то его ученицей. В его голове эти два образа неминуемо смешивались друг с другом. Сколько ей было тогда? Лет 12? Как он может ее поцеловать, если видит перед собой неумелого ребенка? С другой стороны, как он может забыть о ней, если на деле перед ним стоит прекрасная и нежная девушка? Девушка, от которой всегда так приятно пахнет. Девушка, что позволяет ему к себе прикасаться, потому что не видит его чувств и желаний. Самое смешное — ведь это он ее вырастил такой. Не Цунаде, не война и не стремление догнать Учиху. Именно он. Превратил ее из неопытной, боязливой, ни на что не годной влюбленной дурочки в прекрасную, талантливую, сильную и просто потрясающую девушку. Научил ее всему, чему мог. Передал ей столько опыта, сколько мог уместить в тренировки. И теперь она не вылезала из его головы. Он собственноручно наделил ее этой силой. И теперь она победно держала в руке его сердце. Эта 12-летняя и в то же время взрослая Сакура. Ну, и был еще, конечно, Саске. Его не было в Конохе, хоть он и вернулся. Между ними все не было, как раньше, хоть он и извинился. Она не умирала в ожидании, хоть он и выстроил между ними новый мост, пообещав, что когда-нибудь возьмет ее с собой. Какаши не мог понять, есть ли у нее чувства к нему, или осталась лишь дружба. Может, не мог потому, что потерял бесстрастность своих рассуждений. Потому, уходя на новую миссию, он, как всегда, обещал себе взять все под контроль. Какаши — первоклассный шиноби, ему не приходилось волноваться за свои действия. Он не сорвется. Умрет, но не сорвется. Но вот чувства — их он контролировать не мог, как бы ему не хотелось. Они причиняли боль и, что самое страшное, отвлекали его. Любовь. Непозволительная слабость.

***

Сакура стояла в операционной уже не первый десяток часов. Шиноби из отряда АНБУ приходилось собирать чуть ли не по кусочкам. Зачем они так? На что они бьются друг с другом? Вокруг Сакуры — спокойное молчание. Так она концентрируется. Интерны и медсестры, которые ей нравятся, уже знают, как с ней правильно работать, понимают ее с полувзгляда. У нее хорошая команда, ничего не скажешь. Когда они заканчивают, на дворе снова ночь. Кажется, когда она прибыла в больницу, тоже было темно, но когда это было? Вчера? Два дня назад? Наверное, с ее стороны безответственно позволять себе работать в таком состоянии, но слишком много пациентов, которых она никому не может доверить. Слишком много смертельных схваток вокруг Конохи. Война закончилась, но битвы, напротив, стали куда более жестокими — шиноби лишились страха и неуверенности. У них на руках не так давно умирали друзья и дети, чего уж им теперь до собственных жизней? Только она присела с чашкой горячего кофе, как снова зазвенел телефон. Одно слово — Какаши. Она бежит к приемной, куда доставляют прибывших с миссий шиноби. Над ним там стоят пятеро, пытаясь поддержать хрупкую жизнь в его сильном, израненном теле. Идиот! Он берет миссии все сложнее, будто специально. Никто из его команды не пострадал — он слишком горд, чтобы дать им погибнуть. В операционную — вне очереди. По пути дефибриллятор и пару щедрых ударов в грудь, чтобы сердце продолжало биться. Чтобы он потом опять его остановил. В операционной она на этот раз пять часов — не так уж и много, если подумать. Но каждая секунда — в нервном ожидании, в тоскливой надежде. После — садится возле его кровати, держа в руках остывший кофе, а на глазах слезы. Сакура злится. Каждый раз, но злость проходит быстрее, чем он приходит в себя, так что он ее не видит. Не видит слез, не видит ее боли. Рядом с ним с некоторых пор очень больно. Она понимает — ему тоже. У него вся любовь мертва вместе с Минато, Обито и Рин. Те, кого не заменить новыми. Но зачем же так? Неужели физические муки облегчат душевные? А что насчет его команды? Весь их дух и былая невинность умрет сразу вместе с сенсеем. Ведь он всегда был тем, кто их объединял. Теперь они, конечно, вместе, несмотря ни на что. Но без него не так. Без него не по-настоящему. Терять сенсея — это как терять отца — спросить того же Шикамару. Сакура тяжело вздыхает. Не так-то просто быть его другом. И он должен об этом знать. Обязан. Но она не скажет. Только увидит его взгляд, сразу забудет все, кроме радости. Не найдет в себе ничего, кроме заботы. Какаши уже давно как-то особенно молчалив. Дольше пары минут разговор не поддерживает, фразы — не договаривает, все движения и прикосновения — с остановками. Ей хочется знать, что его гложет. Может, и эту его рану она сможет залечить? Но она знает, что если спросит — он лишь в очередной раз отшутится от нее. Она, может, и не видит его насквозь, но ложь всегда знает. И каждый раз больно. Чем она хуже Обито? Чем хуже Асумы? Неужели они прошли через столько, чтобы он ей ровно столько же врал? Так же, как в их первый день. Так, будто они не в одной команде, будто не работают на Хокаге, будто она не в курсе всего ужасного, что творится в мире. Будто ей 12. Он, как всегда, сразу же пытается встать. Ну что за невозможный пациент? Будто не знает, что она заставит лечь обратно. В этот раз он приходит в себя раньше обычного. В этот раз она не ждет его послушания, а уверенно толкает его обратно, крепко вдавив его широкие плечи в больничную кровать. Может, слишком крепко. Может, она вовсе не отпустила свою злость. Этот Какаши. Как обычно, не вовремя. Приходит поздно, просыпается — рано, но чтобы застать врасплох — всегда секунда в секунду. Какаши не выглядит удивленным. Он смотрит на нее, как всегда, задумчиво, словно он давно уже ждет момента, когда она сорвется. И она сорвется, потому, что она не спала уже черт знает сколько дней, потому, что из-за него остыл ее кофе, и потому, что он делает ей больно. Заслужил. — Идиот, — ее голос куда тише, чем она хотела, — у тебя столько друзей здесь, в Конохе, а ты все за старыми бежишь, в могилу. Это нечестно. Ему, должно быть, больно это слышать. И от ее рук, бесконтрольно сжимающих его плечи, ему, наверное, тоже больно. Но его лицо спокойно. Он протягивает руку, проводит по ее щеке. Она и не заметила, что начала плакать. — Прости, — его голос тоже тише, чем обычно. Его рука такая большая и такая по-мужски грубая. Его лицо привлекательно, на него приятно смотреть. А его взгляд всегда спокоен. Бывший АНБУ, бывший учитель, бывший Хокаге. Она никогда не видела его слабым. Он успокаивает. Одним лишь словом. В нем, как и в Саске, есть что-то до боли одинокое, ноющее, непонятое, невысказанное. Но у Саске это вперемешку с эгоизмом, с самолюбием. У Какаши — напротив, с нежеланием перекладывать на кого-то свою ношу и с чем-то зрелым, опытным. Сакуре нравится залечивать раны. И больно от того, что эту, самую большую, залечить не в силах никто. Так и ходят шиноби с пожирающими их изнутри гигантскими рваными ранами. Там, где раньше было сердце. Потому, что война. Потому, что с ним — дважды. Какаши, вдруг, перехватывает ее запястья и опять садится. Ну сколько же можно повторять? Еще до того, как Сакура набирает достаточно злости для удара по привлекательному лицу, он притягивает ее за руку и целует. Уверенно, без единого сомнения, как и все, что он делает. От неожиданности сердце замирает на секунду, а сознание отчего-то не может понять, что перед ним происходит. Чересчур быстро для Сакуры. Чересчур несвойственно для Какаши. Ее несколько раз целовали, но так — никогда. Уверенно, опытно, приятно. Он ее не держит — разве что за руку, но если бы Сакура хотела — могла бы отстраниться. Если бы она хотела. Какаши на секунду замирает. Может, ожидал, что она остановит его. Может, дает ей шанс сообразить, что именно он делает. Но это лишь секунда. После нее, его рука легко проводит по ее волосам, чуть сжимает, но всегда оставляет путь к отступлению. Странно, что Сакура не находит это неправильным. Но Хатаке уже давно не ее учитель, с годами разница в возрасте стала незаметной, а взаимное уважение сравняло их друг с другом окончательно. Она никогда не думала о нем так, но его поцелуй приятен. Еще бы, ведь он — сенсей. Он все всегда делает на десятку. Он сам прерывает свой легкий поцелуй намеренно рано, словно он не знает, что делает. Но Сакура бездумно представляет себе, каким будет следующий, потому что Какаши прекрасно знает, что делает. Он отстраняется лишь чуть-чуть, все еще держа ее запястье. На его лице — озадаченность. Это и что-то, что заставляет его взгляд опускаться к губам. Это выглядит странно. Какаши. Тот, на кого она умеет смотреть только вверх, теперь — отчего-то безоружен. А, может, это лишь ее воображение. Телефонный звонок заставляет ее вздрогнуть. Слишком уж сильно для шиноби. Он бы не вздрогнул. Она протягивает руку к трубке, все еще не решаясь отдернуть другую от него. В трубке опять лишь одно слово, одно имя, она опять обещает прийти. Сакура хочет что-то сказать, отчего-то оправдаться, но не решается. Вместо этого она молча отходит. Он больше не держит ее руку, так что она свободно выскальзывает из его мужской ладони, оставляя странное фантомное ощущение больших пальцев на маленьком запястье. Сакура не прощается. Сакура еле передвигает ноги. В голове нет определенного «хорошо» или «плохо». Она еще не пришла в себя, не поняла, наяву ли все это было. Продолжительная операция, которую она не должна была выполнять, потому что в мыслях только он и его поцелуй. Впервые за всю свою жизнь она чувствует себя девушкой. Впервые в руках настоящего мужчины. Впервые земля так приятно уходит из-под ног. Наконец, перерыв, но она не идет домой. Вместо этого ноги несут ее к его палате. В ней шумно. Без сомнения — Наруто. Она все равно заходит. Его взгляд теперь другой. А, может, просто их отношения теперь другие. — Привет, Сакура-чан, — Наруто, как всегда, улыбается. Он, кажется, рассказывает сенсею о своем походе в Суну. Новости без сомнения хорошие, но Сакура их пропускает мимо ушей. Пока она проверяет показатели, чувствует на себе его взгляд. Чувствует она его и, когда он не смотрит. Просто в комнате такая атмосфера. Когда Наруто уходит, обняв Сакуру на прощание, они остаются в звенящей тишине. Сакура стоит посреди комнаты, даже не пытаясь скрыть своего дискомфорта. Перед ним не нужно. Перед ним она всегда позволяла себе быть слабой. Ведь он всегда протягивал руку помощи, всегда имел при себе добрый совет. Всегда. Не в этот раз. — Бей, если тебе станет легче, — спокойно говорит он, — только вылечи потом. Завтра новая миссия. Конечно. Иначе у него и не бывает. — Когда-то, вы нам сказали, что шиноби, которые предают своих друзей, хуже мусора. Морщинка ложится между его бровей. Та, которой никогда не видно из-за повязки. — Искать смерти без нужды — это разве не предательство? Он хмурится еще больше. Как она и предполагала, он понятия не имеет о том, как за него волнуются другие. Гениальные шиноби смотрят только вперед. Они не оглядываются проверить, все ли хорошо с теми, кто стоит за спиной. Разве что Наруто. — Сакура, — он произносит ее имя, как всегда, завладевая ее вниманием, но теперь все звучит иначе, — с чего ты взяла, что я ищу смерти? Сакура усмехается, но лишь для того, чтобы не позволить себе заплакать. Хотя перед ним в этом нет смысла. С ним лишь потому и было так спокойно — он замечает куда больше, чем показывает. Раньше. Теперь, она чувствует себя неловко, словно каждая ее мысль написана на лбу. А он, как на зло, смотрит вдвойне пристальней и до странного спокойно. — Всякий раз вас возвращают с миссий на носилках. Каждый раз хуже предыдущего. Больше людей, чтобы поддержать вашу жизнь, больше часов собирать вас по кусочкам в операционной. Смотреть, как вы захлебываетесь своей кровью, как ваше сердце отказывается работать, как ваше лицо бледнеет от потери крови, — она говорит это тихо, хотя хочется закричать. И вдолбить, пока он не поймет, пока не увидит. — Я знаю, что мы давно уже не ваша команда. Знаю, что ваша жизнь нам не принадлежит, но все равно, Какаши-сан, вам должно быть стыдно. Он смотрит до непривычного внимательно. Куда подевалась его флегматичность? Куда подевалась его нейтральность? Почему сейчас, несмотря на все ее доверие, ей страшно подходить ближе? Отвечать он, кажется, не собирается. Может, даже не знает, как. Сакура поворачивается к двери, уже положив руку на ручку, поворачивается. — Вам больше не нужно меня защищать. Вряд ли вы можете доверить мне что-то сложнее и больнее спасения вашей жизни, так что, — она сделала паузу, снова злясь на себя, что на него злиться не получалось, — если вам не с кем поговорить о вашей боли, моя дверь всегда для вас открыта.

***

Сакура всегда была для него открытой книгой. Она всегда приходила за советом и единственная из седьмой команды, кто всегда был с ним честен. Потому сейчас он чувствовал себя немного загнанным в угол. Он совершенно не мог понять, что творилось у нее в голове. Почему дала поцеловать? Почему до сих пор не заставила собирать зубы по углам за наглость? Почему смотрит с тем же доверием и уважением, но боится подходить ближе? И с чего она взяла, что ему надоело жить? Да, он подставлялся под удары чуть чаще в последнее время, но ведь не специально. Ложь. Специально — заслонял собой других, но ведь не ставил себя в эти ситуации намеренно. И это ложь. Чем больше проблем он возьмет на себя, тем меньше достанется другим. Хотя, что он, единственный шиноби в Конохе? Неотвеченные вопросы, их поцелуй и желание разобраться в их отношениях заставляли его сомневаться в его месте в этом мире. Выписывался он именно так — задумчиво шагая к выходу, совершенно не способный думать о предстоящей миссии. Он, как обычно, опаздывал на встречу с командой АНБУ, но все же остановился, когда увидел Сакуру. Она что-то подписывала на станции медсестер, мягко, но устало улыбаясь светловолосой коллеге. Она была такой же миниатюрной, как и в 12, о чем он нередко забывал из-за ее завидной силы. Это довольно часто случалось с шиноби — легко забыть, что под покровом опытного и бесстрашного шиноби находится обыкновенная девушка. Сакуру кто-то зовет, потому она, вдруг, всем телом разворачивается. Боковым зрением видит его и замирает. На лице — неуверенность. Она, словно дикое животное, в любой момент готова к побегу. Медленно поднимает руку и слабо машет ему. Он лишь приподнимает руку, как обычно. Она исчезает быстро — кто-то в ней нуждается. Какаши тоже продолжает идти к выходу — его тоже ждут. В этот раз он отдает себе отчет, в этот раз старается быть осторожным. Хоть, жалкие минуты после пробуждения в больнице — единственная их возможность перекинуться парой слов, ему не хочется делать ей больно. Не хочется, чтобы она думала, что ему надоело жить. Не хочется, чтобы ее сердце замирало всякий раз, когда его имя произносят в больнице. Не хочется, чтобы ждала его мертвое тело и облегченно вздыхала, видя, что он всего лишь захлебывается собственной кровью. На этот раз он возвращается на своих двоих. У него все равно есть пара незашитых, наспех обработанных ран, но про такие, если честно, можно и забыть. В больнице он ждет около часа, пока помогут всем тяжелораненым. Наконец, вызывают в один из кабинетов для осмотра. Он пуст. Какаши послушно ждет. Когда Сакура заходит внутрь, не сдерживает облегченного вздоха. Ему и правда стыдно. Она уверенно проходит в кабинет. — Раздевайтесь, — бросает она через плечо, раскладывая инструменты на стерильный металлический поднос. Что-то в ее голосе заставляет его усмехнуться, стягивая с себя водолазку вместе с маской. Сакура в один шаг преодолевает расстояние между ними и сразу принимается обрабатывать раны спиртом. Жжение практически не ощутимо через боль, да и боль не особо сильная. За свою жизнь Какаши пришлось пройти через достаточное количество пыток, разорванных мышц и раздробленных костей, чтобы научиться не обращать внимание на боль ниже определенного предела. Хоть он и сидит на кровати, она все равно ниже. Он смотрит на ее лицо, пытается уловить мельчайшее движение мышц, чтобы понять, о чем она думает. Ее мысли с некоторых пор ему недоступны. Обработав последнюю царапину, Сакура чуть наклоняет голову вбок. — Такую ерунду могли бы и сами обработать. Хотя, вот этот можно и зашить. Уходит за иглой с медицинской нитью. Этого времени Какаши хватает, чтобы решить, что делать. У Сакуры было достаточно времени все обдумать. У нее было достаточно смелости сказать ему все в лицо. Ему не обязательно было волноваться за нее, она сама об этом попросила. В конце концов, после того, как она собственноручно, аккуратно и размеренно «приштопала» ему больше половины его свежих шрамов, что такое жалкий поцелуй? Когда она подошла к нему с иглой, в перчатках, пытаясь не дотрагиваться стерильными инструментами ни до чего, он поднялся, возвышаясь над ней еще сильнее и сократив расстояние между ними до опасно-близкого. Опасно, потому, что у Сакуры была тяжелая рука. Она замерла и как-то бессильно на него посмотрела. Иголка выпала из ее рук еще до того, как он до нее дотронулся. В этот раз он не стал осторожничать: провел рукой по ее щеке, сразу же обхватил шею и, притянув к себе, поцеловал по-настоящему. Несмотря на то, что она, кажется, знала, что он ее поцелует, Сакура оказалась совершенно не готова к этому. Ее колени подкосились, что заставило его молниеносно обхватить ее за талию и прижать к себе. Судорожный вздох, такой сладкий для его ушей. Она не отвечает, но и не отталкивает. С Сакурой все всегда просто: если ей не нравится, что ты делаешь, ты получаешь удар в лицо. Лицо у Какаши, пока, ни на что не жаловалось, так что он смело провел языком по ее зубам, после чего протолкнул его дальше, не встретив преграды. Сакура позволила себе быть удивленной лишь на пару секунд, после чего начала неуверенно ему отвечать. За неимением водолазки, ее руки, пытающиеся зацепиться хоть за что-то, чуть поцарапали кожу. Сакура вновь глубоко вздохнула, после чего положила руку ему на грудь и оттолкнула. Он позволил. Позволил. Нет, не так — не посмел возразить, потому что заставить Сакуру Харуно что-то делать против ее воли было равносильно самоубийству. Но вот она стоит перед ним, совершенно потерянная, растерявшая всю свою пугающую силу и характер. Приятно. Даже, если через секунду он лишится головы, все равно приятно. Сакура ждет, пока он что-нибудь скажет. Какаши считает, что все, что хотел, он уже выложил. В такие моменты ей словно снова 12. Она опять неуверена и боязлива. Он так и не убрал рук с ее талии, а она так до конца его и не оттолкнула. Какаши бы показалось, что она чересчур удивлена, и в таком замешательстве, что не может решить, что делать дальше, но ведь это была Сакура. И второй их поцелуй. Сжимает руки на ее талии, чуть наклоняется, но замирает на последних сантиметрах. Она шумно выдыхает ему прямо в губы, а потом сама неуверенно целует его. Ее руки, все еще в медицинских перчатках, робко ложатся на его шею, проводят своим нежным тонким пластиком по коже. Его сердце ускоряется и заставляет комнату идти кругом. Забавно, он и не знал, что еще так может. Что эта мышца в его груди еще не отмерла за своей ненадобностью. Но нет. Жива. Разбужена чуткой нежностью. Она проводит по волосам, после чего, наверное, замечает упущенную чувствительность и, не разрывая их поцелуя, порывисто стягивает с себя перчатки. Какаши не удается сдержать усмешки, за что он, кажется, поплатится. А, может, и нет. Тонкие пальцы зарываются в его волосы. Приятно. После войны, после всей жестокости, ненависти, крови и страха. После криков, ужасов и украденных жизней. От чистого сердца приятно. Вдруг, звонит телефон. Она вздрагивает, сразу же отталкивает и отвечает, пытаясь на него не смотреть. — Кхм, — пробует свой голос до начала разговора. Приятно, — Харуно. — молчит. — Везите в первую операционную. 2 минуты. После того, как она бросает трубку, едва ли не выбегает из кабинета. Сбежала, даже в глаза ему посмотреть не смогла. Ничего, Какаши достаточно хорошо умеет читать между строчек. Особенно ее, ведь ее чувства искренни и никогда не закрыты. Когда Какаши не знает, куда ему себя деть, он идет к камню с родными именами. Там и отец, и лучший друг, и разве что не сестра, что умерла от его собственных рук, и сенсей. Забавно. Они теперь — просто слова. Поколение учеников еще не так сильно, а вот их дети будут смотреть на эти символы, как на двухсотлетнее старье. Для них Итачи — предатель. И только он, Какаши, еще помнит, что он человек. Что он был до боли молод и до ужаса зрел. Минато — герой, отдавший жизнь, но для Какаши — сенсей с самой доброй на свете улыбкой. У него были странные шутки и он всегда чересчур часто трепал их по волосам. Третий Хокаге. У него тоже была особенная улыбка. Та, о которой не напишут в книгах, так что в истории он останется серьезным, как лик на безмолвной скале. Как легко забыть, что они были люди. Не герои страниц, не односторонние, не «плохие» и «хорошие», а настоящие, сложные, противоречивые. Любимые. Он плачет. Перед ними он всегда печален. Может, потому, что перед ними он настоящий, он бы не посмел им врать. В груди щемит и рвет, и режет от боли вокруг, а от сердца осталась только половина, потому что вторая была отдана друзьям. Тем, что теперь навеки молчаливы. Какой интересный день. Какой забавный контраст. А ведь Сакура была права — он всегда выбирает мертвецов. Сегодня он впервые за долгое время был, кажется, счастлив. И кому он об этом расскажет? Никому, ведь мертвецы его поймут и без всяких слов.

***

Сакура прекрасно знала, куда пойдет ее бывший сенсей. Он будет там, где и всегда — с недосказанными историями и невыплаканной болью. Она столько раз пыталась представить, какой была его жизнь, как она его ломала, душила и ранила. За что так с ним? С самого детства. Но ей не понять. Даже после войны, даже после того, как ее предали, ее жизнь до смешного проста. За ее боль ей даже стыдно. Это к нему-то она бежала со своими глупыми слезами? К тому, что сам-то еле на ногах стоит от тоски и одиночества. А он улыбался. Он возвращал ей веру в добро. Теперь ее черед хоть немножечко отдать взамен. Сакуре нравится залечивать раны. Потому она и лучший медик в этой стране. Солнце клонится все ближе к земле, но греет и смеется, наполняя небо теплыми красками. Солнцу хочется врезать, чтобы оно не светило, чтобы не радовалось, когда он роняет слезы над могилами друзей. Какаши стоит перед грубым камнем одинокой фигурой. Так и будет приходить сюда молчаливым стариком всю жизнь. Если он, конечно, доживет до своей старости. А если и нет, то она придет вместо него. Чтобы кто-то помнил безликих людей, что отдали жизни, а взамен получили лишь выбитое имя, которое с годами исчезнет, оставляя их даже без этой мелочи. Он совершенно точно чувствует ее приближение, но не оборачивается. Она обнимает его со спины. Какаши на удивление высок — этого она раньше не замечала. Она вообще в сенсее мало чего раньше замечала. Только сейчас, наконец, присмотрелась, когда он, считай, ткнул ее носом в то, что он тоже человек. Обычный. Бессильный перед своей судьбой. Она прижимает его к себе чересчур сильно, но пока она не сломает ему ребра, он не попросит ее убрать руки. Через секундную задержку он мягко накрывает ее руки своими. Позволяет быть рядом. Не отшучивается, не закрывается. Так и стоят в молчании. Через пару минут он размыкает ее руки и разворачивается, чтобы уже самому прижать ее к своей груди. Он такой большой. Его дыхание такое спокойное. До сих пор защищает ее, до сих пор прикрывает от боли, как прикрывал своих товарищей всякий раз, когда им грозила опасность. Ей грустно. И обидно. За его боль. За одиночество. Его рука проводит по волосам, замирает на шее, отчего по всем конечностям вслед за мурашками проносится приятная слабость. В его руках спокойно, будто в них она и была все это время, будто так должно было быть с самого начала. Она сжимает руками его жилет, прижимаясь ближе, вдыхает его запах, позволяет себе окончательно перестать видеть в нем просто друга, просто сенсея. До смешного странно. Он ведь был ей, как второй отец. А теперь что? А теперь она хочет, чтобы он снял с себя водолазку. Им нужно поговорить. Необходимо. — Может, зайдешь на пару минут? — не обращаться к нему на «вы» непривычно. Но приятно. Он усмехается, целует ее в макушку. — Разве я не учил тебя не забегать вперед себя? Она тихо, но совершенно серьезно отвечает: — Еще одну лекцию мне прочитаешь, руки придется делать не только для Саске с Наруто. — Я понял, — усмехается он. Сакура поднимает голову вверх, заглядывая в его серые глаза. — Так, зайдешь? Он смотрит внимательно. Так, как раньше никто на нее не смотрел. Приятно. — После такой угрозы я бы не посмел отказать. Они идут в напряженном молчании, даже не прикасаясь друг к другу. Почему-то это куда сложнее на оживленной улице, когда ему приветственно машут знакомые шиноби АНБУ. Только теперь то, что они делают, кажется неправильным. Стыдно. Какое им дело до того, что подумают другие? Ну, ему-то точно никакого. А вот ей. Ее мысли уходят к Наруто и Саске. Больше всего переживает за первого — он впечатлительный и настолько наивно-невинный, что она боится разбить его хрупкое сердце своими не совсем ожидаемыми отношениями. А Саске. Он ей ничего не скажет. Ему не до глупостей, вроде отношений — их он считает не обязательными. Саске хочет изменить мир, изменить себя, найти если не счастье, то хотя бы спокойствие. Ему не до других людей. Уж точно не до Сакуры с Какаши. Сомнения съедают ее. Особенно, когда, пережевав бывшую команду, она уходит мыслями к родителям. Они, наверное, с ума сойдут. И, вдруг, в таких правильных действиях исчезает вся правильность. Неловко. Страшно. Иначе не сказать. Она смотрит на него. Он теперь, словно, чужой, непонятный, нечитаемый. Все тот же мужчина, которому можно доверить свою жизнь, но почему-то страшно доверить себя. Он больше не придет ей на помощь, не поддержит, не поможет советом. Не в этот раз. В этот раз они играют за разные команды. В этот раз он с ней эгоистичен. Страшно. Она останавливается. Он через секунду тоже. Поворачивается. В глазах — немой вопрос. — Извините, Какаши-сан… я не могу. — Сан. Вроде, почтение, а на деле — стена. — Ничего, — как всегда защищает. — Увидимся после следующей миссии.

***

Он не злится ни на нее, ни на себя. Он попытался, ему не о чем жалеть. Не получилось — ожидаемо. Больно — привычно. Больнее привычного — пройдет. Его квартира одинока и полупуста. В ней нет уюта, ее не назвать домом и в нее совершенно точно не приятно возвращаться. Цена, которую платят все шиноби. Все, у кого нет семьи. Нет и не будет. Один раз позволить кому-то забраться в сердце и так слишком много, другого не будет. Ничего. Он разделит эту жизнь с Итачи. Положит свои чувства на алтарь и откажется от них, чтобы у кого-то было счастье, чтобы кому-то жилось спокойнее. Такие люди тоже нужны. Пусть их никто и не оплакивает. Он совершенно не готов к стуку в дверь посреди ночи, хоть он и чувствует ее приближение еще с открытой двери подъезда. Не готов и к прикосновению холодных рук к своим горячим — только из кровати — плечам. Она целует его сразу, ничего не сказав. Без сомнений и страха. Она все обдумала. Он не станет отталкивать ее, чтобы удостовериться, уверена ли она, не пожалеет ли. В этот раз он будет защищать только себя. Только свое сердце. Он прижимает ее к себе, после чего одним толчком закрывает дверь. Нет времени и сил на объяснения и на «узнаем друг друга получше». Куда уж лучше? Он видел ее переходный возраст, а она — его внутренности. Какаши подхватывает ее и молниеносным движением перемещается к кровати, жадно вжимает ее в мягкий уют одеял. У нее никогда не было секса — это очевидно. Ей, наверное, страшно. Страшно, что будет больно и непривычно. И ему страшно. Потому, что она, может быть, и не хочет, но все-таки может сделать ему ровно так же больно, как он сейчас сделает ей. Потому, что с Сакурой — как с любым из Учих, — никогда не знаешь, когда тебя прихлопнут. Она его не останавливает, а он себя не сдерживает. Ему хотелось сделать ее своей уже сравнительно давно, тут и думать нечего. Ей больно, но ненадолго. Ее маленькие нежные руки едва ощутимы на его теле, но невероятно приятны. Это делает счастливым. Это доверие и, особенно, прекрасное, нетронутое шрамами, тело. После, они лежат бок о бок, тяжело дыша, не зная, что сказать друг другу. Сакура поворачивается и обхватывает его руку, прижимаясь лбом к его плечу. Приятно. — Не могу избавиться от чувства, что ты мне вот-вот что-нибудь сломаешь, — усмехается он. А она смеется. Как раньше, как в свои 12. — Может, и сломаю, если опять заставишь меня возвращать тебя к жизни. — Ты многого достигла, Сакура, но врать так и не научилась. Она приподнимается на локте и медленно его целует. Неплохой способ одержать победу. Если она продолжит так делать, у него серьезные проблемы.

***

Летит время. Какаши все ждет, когда Сакура передумает. Но вот об отношениях узнает Наруто. Его удивлению нет предела. Ожидаемо. Родители Сакуры в ужасе. Они не одобряют ни путь шиноби, ни ее избранника. Тоже ожидаемо. Но Сакура все так же улыбается ему. Все так же легко и женственно держит его за руку. Женственно — лишь его. Неожиданно. Непредсказуемо. Странно. Возвращается Учиха. Он повзрослел — это видно сразу. Больше не мальчик — мужчина. Какаши все ждет, когда же придет его ревность. Не приходит. Потому, что она все так же улыбается ему. Она все еще смотрит на Учиху по-особенному, ведь он ее первая любовь, но все же не так, как на Какаши. Все же, она отдала себя именно ему. Вместе хорошо, правильно. Спокойно. Он-то думал, что с семьей на миссии уходить будет страшнее, но, оказывается, совсем наоборот. За его спиной, словно, опора. Его дома ждут, и это делает его сильнее. Ждут с ребенком под сердцем. Приятно. У камня с именами любимых друзей он теперь извиняется. Он больше не торопится на ту сторону. Теперь, в этом мире его держит что-то сильнее. Теперь он без сомнения счастлив. Какая ирония. Вырастил себе жену. Отчитывал ее, помнится, показывал, как правильно быть человеком. А теперь она его отчитывает, поправляет, просит приходить вовремя. И все так же смеется. Кажется, отдает ему долг за все его годы подшучиваний. Счастлив. Наконец-то.