Коротать вечность

      Альфреду холодно. Ему холодно все время, и он не может больше выносить этот пронизывающий до костей ледяной ветер со снегом, гуляющий даже по графскому замку. Юноша знает, что холод фантомен, что его тело не может чувствовать ни жары, ни мороза, но ему упрямо хочется укрыться у камина, кутаясь в теплый шерстяной плед.       Альфреду плохо.       Зима кажется бесконечной, и он больше не может ее выносить. Бесконечная ночь, непрекращающийся волчий вой, темное небо, на котором ни единой звезды... Все это наслаивается друг на друга, заставляя Альфреда испытывать острую и звенящую тоску по Кенигсбергу. Он вспоминает лабораторию профессора, полную препарированных тварей в банках, вспоминает груды пыльных книг, вспоминает его бодрые лекции, воодушевляющие его на новые и новые подвиги.       Альфред помнит холодную комнату под самой крышей старого дома с прохудившейся крышей. Помнит, что часто не мог уснуть от бурчания в собственном желудке. Помнит, как от усталости засыпал на лекциях, а вечером работал у профессора до раннего утра. Альфред думал, что это приведет его к известности и славе, но он не осознавал, что профессор использует его в своих целях.       Альфред не понимал, что он был неинтересен профессору, а его возможная смерть едва ли обеспокоила бы профессора.       Сара сказала, что первым его порывом после превращения было испить крови учителя, но Альфред этого не помнил. В отличие от девушки, он не помнил первых двух дней после укуса. Все было как в тумане, а его чудовищный голод не утихал даже после трех погубленных лесорубов. Сейчас Альфред с трудом понимал, как он мог так жестоко убить этих людей, но тогда его вело лишь безумие.       Сара привела его в замок и практически силой вручила в радушные объятия Герберта, и Альфред провалился в небытие. Он очнулся спустя несколько суток и понял, что не чувствует ничего — ни голода, ни похоти, ни желания бросить все и бежать.       На Альфреда накатила тоска, и ничто не могло его обрадовать или заинтересовать. Он бродил неслышной тенью по замку и искал покоя.       Холод вернулся, но тоска никуда не делась, и Альфред перестал выходить из своей комнаты, где часами сидел в кресле и дрожал, как осиновый лист, глядя в пустоту. Так продолжалось вторую неделю, и он совершенно ослабел, но был до невозможности рад тому факту, что о нем совершенно забыли.       Он и сейчас сидел так же, лишь чуть меняя положение головы.       — Mon chéri, я вернулся! — дверь с громким стуком отворилась, и на пороге появился молодой человек с молочно-белой кожей и длинными светлыми волосами, взметнувшимися вместе с сиреневым плащом. Одет он был так же вычурно и в те же оттенки фиолетового, а белоснежные клыки выделялись особенно ярко в те мгновения, когда он улыбался. Небесно-голубые сияющие глаза виконта встретили взгляд усталых глаз Альфреда, и тот нахмурился.       — Альфред, тебе нехорошо? Тебе нужна помощь?       — Нет, все в порядке, — пискнул он и с трудом поднялся на ноги, сделав неуверенный шаг в сторону дверей. Альфред не хотел, чтобы виконт говорил с ним. Альфред не хотел опять чувствовать себя глупым ребенком.       Голова закружилась, и он нелепо взмахнул руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, но поймал лишь пустоту.       Его повело вперед, но он с огромным трудом устоял на ногах, вдруг осознал, что опирается на что-то... или кого-то.       — Осторожнее.       Герберт придерживал его за плечи, и Альфред вдруг понял, что он находится в кольце из его рук. Он неловко попытался вырваться, но виконт и не думал отпускать.       — Бедный мальчик... — сочувственно произнес Герберт и с неожиданной силой увлек юношу к дверям. — Тебе холодно? Ты голоден? Я отведу тебя к себе и постараюсь помочь. О, Альфред, не покидай меня! Я не смогу жить без тебя! Кого же я буду пугать!       Он сделал вид, что сейчас упадет в мольбе перед ним, и слабая улыбка тронула губы юноши. Это движение заставило клыки царапнуть нижнюю губу, и Альфред вдруг ощутил, что он голоден.       — Ужин был бы кстати... — пробормотал он и вдруг вспомнил слова, с которыми Герберт вошел в комнату. — Вы уезжали?       — Почти сразу после бала. Подыскивали Саре приятное укрытие — она захотела туда, где поинтереснее. Отец был против того, чтобы ей помогать, но она оказала большую услугу мне, и он покорился.       — И где она теперь? — язык ворочался с трудом, но Альфреду нужно было услышать, что он брошен ею, как ненужная вещь. Нужно было узнать, что она не вернется.       Они спускались по бесконечным лестницам, брели по темным коридорам. В объятиях Герберта было так же холодно, но Альфреду отчего-то становилось легче дышать, словно бы пугающее одиночество наконец отступило.       — Далеко. Не надо ее искать. Ну все, мы пришли, прошу в мои покои! Я пригласил бы тебя с поклоном, но ты упадешь, если я тебя отпущу. Причем самое обидное в этом то, что это не будет никак связано с моим обаянием!       Герберт толкнул тяжелую дверь и пригласил юношу в теплую комнату. Альфред ощутил, как жар от огня проникает под одежду и словно бы наполняет тело потерянным теплом.       — Садись. Вот, у меня есть непочатая бутылочка хорошо выдержанной крови. Только не говори отцу! И Куколю не говори — настучит. Ну, по стаканчику!       Кровь была похожа на пряное вино, но с металлическим горьковатым привкусом. У Альфреда по всему телу прокатилась дрожь, а затем он вдруг понял, что видит все предметы вокруг гораздо ярче. Куда-то пропала слабость и ломота в костях, и юноша увидел, что Герберт стоит у стены, опираясь на нее спиной.       — После превращения обостряются все слабости человека, — заговорил он. — Чрезмерная любвеобильность, непереносимость тех или иных ароматов, неуемная жажда общения... Страх перерастает в паранойю, вера в себя — в гордыню. Ненависть к конкретному человеку станет жестокостью, а склонность к размышлениям и самоанализу — неуёмной тоской. Мы с отцом решили, что ты уже испытал все эти ощущения, когда убил тех лесорубов... Я не знал, что тебе понадобится поддержка, иначе я бы не уехал.       — Не надо, пожалуйста. Я не хочу говорить об этом, — рука Альфреда сжала потертую ткань брюк. — Мне надо... надо найти Сару.       Герберт вздохнул. Он говорил непривычно мягко и спокойно.       — Сейчас тебе надо поспать. Я почитаю тебе, так ты быстрее заснешь. Спи спокойно. Здесь нет окон, и никто не потревожит тебя.       Альфред попытался сопротивляться, но Герберт укутал его в теплый плед, и юноша понял, что ему совсем не хочется уходить. Его не пытались больше использовать, как мальчика для плотских утех. Герберт не был опасен сейчас, и отчего-то его чарующий голос, читающий Гомера в подлиннике, успокаивал Альфреда.       Быть может, не так и страшно коротать с ним вечность?