Эстафета

…Боль. Долгие годы Орсон не испытывал боли, страха, сомнений… — не позволял себе встретиться с собственными чувствами, делая исключение лишь для тех, что позволяли ему быть эффективным, жёстким, непримиримым. А сейчас он беспомощен, как пятилетний мальчишка, которого вдруг бросили в ледяную воду с быстрым течением. Холод, отчаяние, непонимание, потеря контроля. Надеяться не на что. Днём и ночью у края сознания бьётся, бесконечно пульсирует страшное: Галена — больше — нет. Временами директор пытается отвлечься от этой неотвязной мысли; однако за каждую из этих попыток он расплачивается повышенным давлением и приступами головной боли, которую не способны утолить никакие медикаменты… И это — несомненный признак того, что спрятать голову в песок не получится. Время признать, наконец, колючий безрадостный факт. Орсон сдаётся и плавно впускает страшную мысль в сознание, чувствуя, как с её приближением всё сильнее трещит по швам его картина мира. Галена больше нет.

***

…Кренник всегда знал, куда сворачивать в том случае, если план "А" не сработал — холодный рассудок попеременно с изворотливым инстинктом показывали отходные пути. Даже при самом худшем раскладе запасных вариантов находилось как минимум два-три, не говоря уж о мелких неурядицах… Пожалуй, за всю свою жизнь он не мог вспомнить столь сокрушительного провала. Всегда можно было выкрутиться, добиться своего с помощью целого вороха непрямых методов… Наконец, если уж дела были совсем плохи, он всегда мог пойти посоветоваться с Галеном — впрочем, их беседы меньше всего сводились к получению советов. В такие моменты Эрсо говорил вообще очень мало; он слушал растерянного или сердитого Орсона, незаметно помогая ему распутать клубок мыслей и опасений, и всегда поддерживал его в принятых решениях, даже если сам не одобрял определённых шагов или способов действовать — о чём никогда не стеснялся говорить открыто. А когда их пути разошлись слишком сильно, принципиальный Гален просто скрылся; и это было красноречивее любых прощальных жестов или патетических речей о демократии и гуманизме, которыми был насквозь провещан старый Сенат. А теперь его жизнь унесли — без всякой жалости — хаттовы повстанцы.

***

…Голову от самого основания затылка пронзает сильнейший спазм. Кренник морщится; однако выбора нет. Этот путь он должен пройти до конца, один на один со своим страданием. Сейчас бы связаться с Галеном, поговорить… — эта мысль так привычна и уютна, что Орсону приходится насильно напоминать себе о провале на Иду. Из средоточия огромной, оглушающей боли начинает зудеть невыносимо гадкий звоночек вины. Если бы оказаться здесь хоть немного раньше… Какая ирония!.. — Эрсо рисковал всем, чтобы связаться с повстанцами, искренне верил в их идеалы, в могущество гуманизма, демократии, старой Республики — чтобы в итоге расстаться с жизнью под залпами их крестокрылов. Если бы только успеть хотя бы немного раньше… хоть на четверть часа. Боль продолжает клубиться внутри, перехватывает дыхание; она стремится, настойчиво просится наружу. Однако директор настолько растерян — если уж не брать в расчёт многолетнее невнимание к собственным слабостям… — что не сразу может сообразить, как это сделать: дать ей отделиться от него. Лишь когда глаза словно наполняются песком, а в носу почему-то начинает щипать, как в периоды обострения аллергии — он наконец вспоминает, как это. Плакать. По щекам Орсона катятся неожиданно крупные слёзы; каждый выдох сотрясает тело мощным рывком, каждый вдох даётся с неимоверным усилием. Галена. Больше. Нет. Руки сами находят в кармане кителя жёсткий, накрахмаленный платок, сложенный в несколько раз. Сгибы ткани кажутся острыми, как лезвия; но лишь только директор прикладывает её к саднящим глазам, как вся жёсткость исчезает подозрительно быстро. Жаль, что здесь, в окружении охраны, не поплачешь в голос… как в детстве. Хотя и тогда было нельзя. Негласно позволялось лишь, насупив брови, продолжать добиваться предмета своих устремлений… например, такого пустяка, как чей-то внимательный взгляд или доброе слово. (Всё остальное достигалось почему-то намного проще.) Впрочем, директора уже никто не станет одёргивать. Сейчас, без Галена, Кренник остался совсем один; в иллюминаторе — только космос, которому всё равно. Судить больше некому — это тоже своеобразная свобода. И слёзы, почуяв её, всё охотнее прорываются наружу. А с ними уходит и тягучая боль — слишком медленно, но, к счастью, безвозвратно…

***

…Орсон поднимает покрасневшие глаза к потолку. Зрачок с характерным жжением сжимается в булавочную головку, приняв в себя бесчувственный свет ламп. Новая мысль проницает собой всё сознание — неожиданная и отчего-то утешительная. Даже если бы директор успел перехватить Галена до появления вражеской эскадрильи — он всё равно был обречён. Не встреться он со внезапным милосердием своих новых союзников — что ждало бы его после разоблачения? Дни и ночи в кабинетах разведки; суровая дотошность имперской государственной машины… Из него, невзирая на любые убеждения, рано или поздно вытрясли бы всё, что он знал с самой Войны Клонов, а то и ещё что-нибудь занятное. Гален Эрсо приговорил к смерти сам себя, направляя информацию Восстанию. Кто стал бы его палачом, при каких обстоятельствах — уже, в сущности, вопрос десятого порядка. Но несомненно одно: жизнь Эрсо оборвалась в тот момент, когда он передал перебежчику чип с голограммой. Там, на Иду, этот факт лишь обрёл своё окончательное подтверждение. Кренник вглядывается в черноту космоса, силясь понять своего заклятого друга; но постичь его мотивы никак не выходит. Слишком разными были они — тихий гений и надменный бюрократ; слишком странным для честолюбивого Орсона был тот воздух великодушной независимости, которым всю жизнь дышал Гален… Однако долгие годы их объединяло то, что, несмотря на зияющую пропасть между ними, Эрсо делился с ним этим воздухом — настолько щедро, насколько Кренник только мог принять этот дар. Пришло время платить по счетам. И Орсон — впервые за всю свою жизнь — решается выскочить из обоймы страха и честолюбия. Несмотря на жестокое горе, Кренник всё ещё не потерял способности точно просчитывать свои действия; возможно, даже наоборот. Во всяком случае — сейчас он точно знает, на что идёт и из каких соображений. И он — не Таркин. — Курс на Скариф, — уже твёрдым, но всё ещё недостаточно сухим голосом командует директор; и к холодной ледяной глубине в его очах присоединяется упрямая светлая искорка. Гален давал ему дышать. Он отомстит за него, сохранит его память — так, как это наверняка пришлось бы по душе самому Галену. Орсон найдёт чертежи проекта, соберёт новую группу инженеров, устранит уязвимость… и заодно лишит своё детище уникальной начинки, смертоносного сердца из кайбера. Пусть всё это катится к хаттам. Звезда Смерти превратится в обычную военную базу — пусть огромную, хорошо укреплённую, но без всяких принципиальных отличий от тысячи прочих. А он, Орсон Кренник, передаст дальше эстафету Галена: оставит право дышать миллионам невинных существ. Для возмездия повстанцам и без того найдётся немало способов — не менее эффективных, но куда менее разрушительных… …впрочем — и вершить его будет явно уже не Орсон.